Вторая ночь

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Волкодав Котик
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Рокэ Алва Ричард Окделл
Рейтинг: PG
Жанр: General Action/Adventure AU
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Написано на Круг Молний Хот-Феста всея Этерны, по заявке «Ричард ранен при Дараме. Алва переживает, но старательно не показывает виду»
Комментарий: для Норлин Илонвэ
Предупреждения: открытый финал

— Зря, — говорит Леворукий.

Он сидит в углу палатки, под провисшей полотняной стенкой. Меч он держит на коленях — свет походной лампы течёт по клинку, огненным языком вылизывает зеркальную канавку кровостока. Рукав пламенеет алым шёлком; яркой травяной зеленью, в цвет глаз, переливаются изумруды в тяжёлых перстнях.

— Зря ты с ним возишься. Всё равно не выживет.

— Сгинь.

Он улыбается. Качает золотоволосой головой.

— Победы не даются даром, мой маршал. Помнится, ты был готов отдать за неё несколько тысяч жизней, включая свою... Этот — один из многих, которыми ты собирался пожертвовать. Разве ты передумал?

— Нет. Но я уже победил. А он будет жить, пока это в моих силах.

В зелёных глазах — смех, в голосе — издёвка.

— Знаешь, на кого ты сейчас похож? На скрягу, который купил за бесценок редчайшую жемчужину и пытается впридачу стащить с прилавка забытый медяк. Зачем? Неужели он что-то для тебя значит?

Не отвечать. Его здесь нет, это всего лишь память и твоё безумие, помноженное на смертельную усталость. Его нет, а задыхающийся в бреду мальчишка — есть. Лампа в изголовье кровати слегка коптит, над фитилём вьётся синий дымок; лицо на плоской подушке — серее застиранного полотна, с тёмными полукружьями запавших век, с обесцвеченными сухими губами. Вторые сутки без сознания, и пора бы ему уже определиться — туда или сюда...

А тебе — вторые сутки без сна. Но прежде был тот бесконечно длинный день, полный солнца, огня и крови. День самой невозможной из твоих побед.

...Солнце, кажется, остановилось в зените, забыв, в какую сторону ему идти. Кагеты снова и снова накатываются на чёрно-белые каре — и отходят, оставляя на скользкой от крови траве ещё несколько десятков тел. В безостановочном перемещении разноцветной людской массы есть нечто ритмичное, завораживающее. Это похоже на мерное колыхание прибоя — и столь же лишено смысла. Такими беспорядочными наскоками они ничего не сделают. Если не придумают ничего поумнее, то выдохнутся и разбегутся задолго до наступления вечера.

А вот у соседнего каре зарождается какое-то целеустремлённое движение. Две багряные колонны врезаются в ощетинившийся пиками строй. Надо же, кто-то из баранов умеет грамотно вести атаку... Впрочем, это не бараны, это «барсы».

Живая крепость в чёрно-белых мундирах колышется, поддаётся под напором. Ещё два-три таких удара — и каре развалится, но кто сказал, что остальные будут ждать?

— Шеманталь! Стройте эскадрон!

Мальчишка уже в седле. Щёки горят, ноздри трепещут, как у дайты над свежим следом, — он готов мчаться хоть в драку, хоть в Закат. Азарт и полёт — как это знакомо...

Мелькает мысль: не брать с собой. Под защитой каре почти безопасно — насколько может быть безопасно на поле боя... Оставить? — но в серых глазах плещется восторг. Ему весело и немного жутко, и привкус страха, настоящего взрослого страха, пьянит сильнее вина, и в эту минуту он не променяет своего места в атакующем строю на королевский трон. Ты и сам таким был — помнишь?

Да. Ещё как.

— Не отставать, вперёд тоже не соваться. Держаться на полкорпуса позади.

Кивает. Вроде понял, но в бою всё вылетает из головы. Ладно, только бы не отрывался далеко.

— Проверь стремена. Если ранят, помни: главное — удержаться в седле. Сона тебя вынесет, она обучена. Готов?

— Да, монсеньор.

Шляпу долой — всё равно слетит. Волосы перевязать потуже. Пистолеты заряжены, сабля легко ходит в ножнах. Всё!

— Разойдись! — выпевает труба, и пикинёры расступаются в стороны, выпуская эскадрон.

Конный строй, ускоряя бег, вытягивается косым клином за спиной. Горячий дымный ветер опаляет лицо; оглянувшись через плечо, ты ловишь в ответ счастливый, чуть ли не влюблённый взгляд. Вперёд смотри, вперёд, не на меня! Дробный перестук копыт переходит в слитный рокот, в рёв набегающей штормовой волны, и вы двое — на гребне её, на острие летящего копья, нацеленного во фланг бирисской колонны.

Два выстрела почти в упор — двойной разрыв в красном ряду; пистолеты в ольстры, саблю наголо!..

— Вараста и Ворон! — во всё горло рявкает Шеманталь за миг до того, как Моро врезается в пробитую брешь, раскидывая и топча вражеских пехотинцев.

«Барсы» не успели перестроиться. Адуаны ударяют в точно намеченное место и рассекают колонну надвое, оттесняя большую часть от ослабевшего каре, — а меньшая попадает в жернова, зажатая между саблями конницы и пиками пехоты. Вторая колонна, завидев опасность, разворачивается, пытаясь окружить кавалеристов и отшвырнуть их на пикинёров, но пешим за конными не угнаться. Эскадрон ускользает в просвет незамкнутого круга, разметав хвост первой колонны, и, набирая разгон, снова наскакивает на растерявшихся бириссцев.

Оруженосец держится рядом, как пришитый, хотя это скорее заслуга Соны. В первой сшибке он даже не успел обагрить оружия — слишком быстро всё произошло; но на этот раз конница крепко увязает в сбитых рядах «барсов». Моро вьётся вьюном, мелькают седые головы и черноусые лица, ты рубишь короткими быстрыми ударами, расчищая вокруг себя пространство на длину клинка. Жарко, и душно, и солоно от запаха крови, текущей по лицу вместе с потом... не увлекаться! Ещё минуту — и назад. Дело сделано, эти уже не поднимутся...

— Монсеньор! — звенит у плеча предостерегающий крик.

Поворот! Взгляд ловит сначала солнечный блик на стволе пистолета, и лишь потом — целящегося в тебя человека. Тёмные волосы — талигоец! Откуда? Он похож, очень похож на кого-то знакомого, но вспоминать некогда, дуло уже смотрит тебе в грудь. Нырнуть вниз, свеситься с седла, пропуская пулю над плечом, — ты делал это сотни раз, но сейчас цепенеешь от неожиданности, когда между ним и тобой вдруг возникает чужая спина в чёрно-синем колете. Коня! подними коня, дурень! — только подумать, крикнуть ты уже не успеваешь. А тот не успевает отвести пистолет.

Вспышка, белый пороховой дым, Сона рвётся вперёд — между вами больше нет преграды. Бой кипит вокруг водоворотом цветных мундиров, храпящих лошадиных морд, машущих рук и клинков, но ты видишь только стрелка, его искажённое лицо и застывший отчаянный взгляд. Моро одним прыжком выносит тебя на расстояние удара, сабля взлетает над незнакомцем, а он всё не двигается, словно оглушённый собственным выстрелом, только смотрит с бессильной горечью. И в это мгновение ты, наконец, узнаёшь его, и рука против воли чуть доворачивает неудержимо падающий клинок...

Стальная полоса плашмя рушится на голову маркиза Эр-При, последнего из внуков герцога Эпинэ. Выронив бесполезный пистолет, он оседает под ноги бириссцам, и те смыкают над ним строй, закрывая его своими телами. «Барсы» защищают чужака? — неслыханное дело! А потом ты забываешь о них и о недобитом Иноходце, потому что рядом хрипит и задирает голову Сона, и всадник в чёрном и синем медленно заваливается на спину, натягивая поводья.

...подхватить, поддержать в седле и вздрогнуть, чувствуя, как горячая — не твоя! — кровь мгновенно пропитывает рукав. Выкрикнуть в белое запрокинутое лицо:

— Держись! Держись, кошки тебя дери!

Он слышит. Припадает к шее лошади, хватается за гриву. Седоголовые почуяли заминку и напирают, какой-то мерзавец в красном пытается подрезать ноги Моро — и катится по истоптанной траве, получив шипастой подковой в живот. Второй бросается к мальчишке, занося саблю, и приходится в рост вытянуться на стременах, чтобы достать его через круп Соны. Морисский клинок рассекает оскаленную воющую рожу, и «барс» исчезает под копытами; а третьего сметает Шеманталь, с налёту отрезая вас от разваленной, но ещё огрызающейся красной колонны.

Адуаны стеной вырастают вокруг, вы заворачиваете коней и мчитесь назад, оставив за спиной поредевшую толпу «барсов». Их ряды расстроены, атака захлебнулась, каре устояло — но ты, перехватывая на скаку поводья Соны, думаешь об одном: держится на лошади — значит, ещё жив...

...Он так и не разжал пальцев, намертво вцепившихся в гриву мориски, — ни во время скачки, ни потом, когда вы с Шеманталем снимали его, уже безвольного, с седла.

Огонёк лампы трепещет, тянется жёлтым остроконечным ростком. Мальчишка ворочается и чуть слышно стонет, не приходя в себя. Как забавно, правда? Сын Эгмонта Окделла получает пулю от сына Мориса Эпинэ, защищая того, кто сделал их обоих сиротами. Что же ты не смеёшься, а, кошачий соберано? Дидерих продал бы тебе душу за такой сюжет.

Золотоволосый беззвучно хохочет и расплывается в радужных кругах. Квальдэто цэра, как болят глаза... Руки сами тянутся к лицу; надо сделать примочки, но не хватает времени. Давно уже не хватает. Всё-таки сморило, но сколько ты проспал? Не так уж и долго — отвар в чашке не успел остыть...

Шуршит трава у входа. Полог приоткрывается, за ним — прошитый звёздами мрак и человеческий силуэт; в луче света волосы гостя отливают белым золотом. Нет, это не Леворукий. Это Савиньяк.

— Господин маршал?

— Оставь, Эмиль. Что у тебя?

— Разведчики вернулись. Кагеты ушли за Парасксиди, большая часть двинулась с Адгемаром на Равиат, бириссцы откололись. Дорога на Шаримлетай и Сагранну свободна.

— Хорошо. Передай всем — на рассвете выступаем.

Он кивает, но взгляд украдкой тянется в дальний угол, откуда доносится, царапая тишину, сиплое затруднённое дыхание. Эмиль не дурак, он отлично понимает, почему в палатке Проэмперадора вторую ночь горит свет.

— Как он?

— К утру будет видно.

— Его можно перевозить?

— Если переживёт эту ночь, переживёт и дорогу. А что ты предлагаешь — отложить из-за него выступление?

— Нет, но... — Савиньяк мнётся, и на лице у него ясно читается: «но я думал, что это предложишь ты».

— У нас много раненых, Эмиль. Если мы будем думать о каждом, то останемся здесь зимовать. Я не хочу таскать пушки по грязи, поэтому выступаем завтра. Всё ясно?

Отводит глаза.

— Рокэ, он ведь спасал тебя.

— Разумеется. Это долг оруженосца.

Он напряжённо молчит, подбирая в уме слова. Потом поворачивается и уходит, так ничего и не сказав. Ну и пусть. Оно надолго останется между вами, это молчание, — но сейчас у тебя есть дело поважнее, чем пустые споры.

...Мальчишка шевелится, когда ты откидываешь одеяло. Повязка пока сухая — хорошо. Пульс на исхудавшем запястье прощупывается без труда, частый, но слабый. Лоб ещё горячий, но жар явно спадает. Знать бы ещё, к добру это или к худу? Лихорадка пошла на убыль — или у тела уже не хватает сил бороться с недугом и поддерживать горение жизни?

Снова движение, длинный стонущий вздох. Ресницы дрожат, медленно и тяжело поднимаются веки. Мутные глаза безучастно смотрят на полотняный свод, потом на тебя.

— Эр... Ро...

— Молчите. И пейте.

Пересохшие губы ловят край чашки. Он делает два глотка и закрывает глаза. Каррьяра, кто тебе разрешил?

— Не спать, Окделл! Сначала допейте до конца.

Измученный серый взгляд. Он ничего не хочет, ему больно и тошно, и тянет назад, в тёмный омут беспамятства, где нет жизни, но нет и боли... Нет, малыш, это неправильный выбор. Надо трепыхаться до последнего, даже если кажется, что легче сдохнуть.

Пьёт через силу, морщится от горечи. Смесь камнецветки и черноголовника — та ещё гадость, но прекрасно очищает кровь, а холтийский корень подкрепит силы. Спасибо, отец. Искусство врачевания — самое важное из твоего наследства. Пожалуй, даже важнее, чем искусство убивать.

— Эр Рокэ... Если я умру... расскажите... Катари...

Оговорка? Нет, не похоже, слишком осмысленно. Быстро же она его привязала... Ещё один повод для головной боли, но это потом.

— Что я... в бою... за отечество...

Шелестящий голос рвётся паутинной ниткой, взгляд тускнеет. А вот этого не надо. Терпеть не могу Дидериха. Особенно трагедии. Особенно в таком исполнении.

— Послушайте, юноша, я потратил на вас без малого тридцать часов — а моё время на войне стоит очень дорого — и добрую половину лекарств из собственного запаса. Если после этого у вас хватит глупости умереть, я лично поведаю Её Величеству, что вы пали в неравном бою с острой кишечной хворью.

— Вы... вы этого... не сделаете!

— Думаете, мне не под силу описать ваш бесславный конец со всеми душещипательными подробностями? Юноша, я достаточно помотался по солдатским лагерям, так что мой рассказ будет красочным и правдоподобным. Придворные дамы обольются слезами, обещаю.

— Это... нечестно!

— Очень даже честно. Выживете — расскажете им свою версию событий, нет — пеняйте на себя. Неблагодарность должна быть наказана. Я слишком долго с вами возился, чтобы искать себе нового оруженосца.

— Я же... спас вам... жизнь!

— Вы? Вы только путались у меня под рукой, а потом по-дурацки сунулись под пулю вместо того, чтобы снять стрелка на расстоянии. Для чего я выдал вам пистолеты — для красоты?

— Я!..

— Помолчите уж... герой.

Молчит, но в глазах вместо обморочной мути — злость. Хорошая, здоровая злость. Обиделся? Я тебя ещё не так обижу, щенок. Я тебя заставлю рычать и скалить зубы. Желание вцепиться мне в горло — хороший повод цепляться за жизнь, не так ли? Ну вот и цепляйся.

Я вытащу тебя, Дикон. На гордости, на ненависти, на оскорблённом самолюбии — как угодно, но эту ночь ты у меня переживёшь. И следующую тоже. И на ноги встанешь, никуда не денешься.

Я так решил.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.