Теньент Савиньяк

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Волкодав Котик
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Рокэ Алва Арно Сэ Валентин Придд
Рейтинг: PG-13
Жанр: AU Angst General
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер: все права на мир и героев принадлежат В. В. Камше
Аннотация: написано на Круг Скал Хот-Феста всея Этерны, по заявке «Валентин|Арно. АУ. В застенках Багерлее убивают не семейство Приддов, а семейство Савиньяков»
Комментарий: для *JD*
Предупреждения: смерть персонажа, открытый финал

Глава 1

Наутро Арно переводят из карцера обратно в камеру. Цепи не надевают: незачем. В Багерлее бывалые тюремщики, они быстро распознают в человеке тот перелом, после которого заключённый прекращает буянить, кидаться на надзирателей и рваться на свободу. И опыт говорит им, что вот этот светловолосый парнишка, на вид ещё крепкий и относительно здоровый, больше никому не доставит хлопот.

Он лежит на дощатой койке ничком — лечь на спину невозможно даже в нынешнем, сумеречном состоянии, когда мир задёрнут серой непрозрачной пеленой, сквозь которую прорывается только боль и, изредка, — повелительный окрик, грохот сапог в коридоре, прогорклый запах ячменного варева. Он не поднимается, когда надзиратель подходит к его двери и стучит по зарешеченному окошку. Не поворачивает головы, когда приносят обед, и не прикасается к пище. Он хочет... нет, не умереть, это было бы слишком большим подарком для Ракана и его своры; но хотя бы на время забыться. Вычеркнуть, вытравить из памяти кошмар трёх последних дней.

Нет сил бороться, нет сил надеяться. Если лежать и не двигаться, избитое тело меньше болит. А если уснуть и ни о чём не думать, меньше болит душа. И Арно проваливается в глухой тёмный сон — как в последнее убежище, где только и можно укрыться от безжалостной яви, в которой предают, мучают и убивают самое дорогое...

А просыпается от того, что чья-то жёсткая, обтянутая перчаткой ладонь зажимает ему рот.

— Ш-ш-ш, — шелестит над ухом темнота, прежде чем он успевает впиться зубами в чужую руку. — Молчи.

Голос тих, как дыхание, но Арно узнаёт его. И вздрагивает от ужаса, что это тоже может оказаться сном.

— Ни звука. Понял?

Арно кивает. Это всё-таки не сон. Рука отпускает его; Арно осторожно поворачивается на бок и поднимает голову. Над ним склоняется чёрная безликая тень, почти неотделимая от окружающего мрака. За спиной тени сереет узкий проём полуоткрытой двери.

— Миль... — торопливо выдыхает Арно. — И Ли...

— Знаю. Идти можешь?

Он сползает с койки. Холодный каменный пол обжигает босые ступни, в глазах плывут цветные пятна, но это пустяки. Что-то тяжёлое ложится ему в руку — пальцы смыкаются на рукояти кинжала. Знакомый вес оружия действует на Арно, как глоток самого крепкого шадди. Боль и тошнота отступают, сознание проясняется. Он встряхивается — и чувствует себя почти живым.

— За мной, — еле слышно приказывает тень и идёт к двери. Замирает на пороге, чутко наклонив голову, и Арно, встав рядом, прислушивается вместе с ним.

Длинная труба коридора усиливает звуки, и шаги стражника доносятся далеко из-за угла. Подбитые гвоздями сапоги гулко бухают по каменным плитам, и в такт им пляшет по стенам красноватый отсвет факела. Когда шаги и свет приближаются к повороту, тень быстрым змеиным движением выскальзывает наружу. Прижавшись к косяку, Арно слышит удивлённый всхлип — и бульканье, словно опрокинули миску с молоком. Так тебе и надо, в исступлении повторяет он про себя, стискивая рукоять кинжала. Так и надо.

Затоптанный факел шипит и чадит в луже крови, в коридоре снова наступает тишина и полутьма. Скребут по камню каблуки сапог — тень втаскивает грузное тело стражника в камеру и закрывает дверь. Арно послушно берёт связку ключей; значит, надзиратель тоже мёртв. Ах, как славно...

На следующего стражника они натыкаются под фонарём у лестницы. Арно прячется за выступом стены, пока тень, ставшая на свету гибким чёрным силуэтом, крадётся к цели. Ноги в мягких туфлях ступают беззвучно, кинжал лежит в опущенной руке обратным хватом, остриём к локтю, прижатое к предплечью лезвие не отблёскивает, и стражник ничего не подозревает, пока тень не оказывается прямо за его спиной. На всё остальное уходит ровно две секунды: одна рука запечатывает жертве рот, другая, взметнувшись над плечом, до упора вонзает кинжал в ямку у шеи, за ключицей, — и солдат оседает на мгновенно подогнувшихся ногах. Тень опускает его на пол, двумя движениями вытирает лезвие о рукав и кивает Арно: вперёд.

Они спускаются по лестнице и снова идут по тёмным переходам, почти ощупью, останавливаясь у каждого поворота. Арно считает тела, оставленные ими по дороге, но сбивается на шестом или седьмом. Потом им попадаются сразу двое, и неожиданно кстати оказывается увесистая гроздь ключей, которой Савиньяк оглушает одного, пока его молчаливый спутник возится с другим, на редкость здоровенным и живучим.

Ещё одна лестница. Арно не спрашивает, куда лежит их путь, но про себя отмечает, что из бокового крыла, где его держали, они спустились на три-четыре этажа и, вероятно, уже находятся под землёй. Здесь нет камер, только запертые двери кладовых или арсеналов — кто их разберёт. И нет охраны.

Маленькая, давно обросшая ржавчиной дверца в конце очередного коридора открывается на удивление тихо — кто-то позаботился заранее смазать изношенные петли. Согнувшись, Арно ныряет за своим проводником в низкий извилистый лаз и долго ползёт в кромешной темноте, сбивая колени о неровную каменную кладку, хватаясь руками за осклизлые стены, пахнущие грибами и плесенью. Как раз в тот момент, когда он окончательно выбивается из сил, его лица касается дуновение свежего воздуха. Впереди мелькает слабый свет.

Руками и кинжалами они расшатывают кое-как прилаженную решётку, прикрывающую выход из подземелья, вырывают её вместе с гвоздями, по очереди протискиваются в узкое отверстие и прыгают вниз.

В ледяную воду осеннего Данара.

___

По низкому ночному небу бегут клочковатые облака, среди них половинкой ломаного суана серебрится растущая луна. Под мостом неглубоко — по пояс, но ноги чуть не отнимаются, пока Арно, спотыкаясь и стуча зубами, выбирается на берег, где в густых зарослях рособьянки стоят два осёдланных коня. Вороного он узнаёт сразу, второй, светлой масти, ему не знаком, но можно не сомневаться — мориск чистых кровей. Лучший конь для боя, скачки и побега.

Избавишись от маски, грязной куртки и пропитанных кровью перчаток, Рокэ исчезает в кустах и возвращается с ворохом одежды. Арно надевает мундир прямо на изодранную рубашку, влезает в разношенные сапоги, натягивает берет низко на лоб, пряча под ним волосы. Алва, уже переодетый офицером, отдаёт ему перевязь со шпагой и без труда подсаживает юношу в седло.

К городским воротам они подъезжают, не таясь, размеренной строевой рысью. Выглянувшему из караулки сонному солдату Алва суёт под нос какую-то бумагу с печатью.

— На осмотр плаца, — скучным голосом бросает он. — По приказу маршала Люра.

Арно молчит, но при имени Люра у него сводит челюсти. У ненависти кисло-горький вкус — как у дряного вина, которым его отпаивали после первого допроса.

Дозорный пропускает их, мельком взглянув на бумагу. Едва ли он вспомнит утром, кому открыл ворота, — и уж точно не догадается, что остался жив лишь благодаря своей халатности.

В полухорне от города они встречают конный разъезд. Спокойно останавливаются, подпускают солдат вплотную. Усатый капрал с подозрением присматривается к Ворону, чуть ли не тыча факелом ему в лицо, — и в то мгновение, когда он изумлённо разевает рот, Алва левой рукой всаживает ему в горло кинжал, а правой рвёт из ножен — нет, не шпагу, а морисскую саблю, тяжёлую и кривую, как улыбка смертника.

В разъезде четыре человека. Крикнуть успевает только один — тот, что достался Арно.

___

Они гонят коней на север, вдоль берега реки. Алва по-прежнему хранит молчание, ограничиваясь короткими односложными командами. «Вскачь», — отдать поводья и послать мориска в галоп, не обращая внимания на боль во всём теле. «Стоп», — остановиться и спешиться на каком-то лугу, в окружении тёмных стогов, закрывающих их от чужих глаз. «Пей», — взять флягу, отхлебнуть огненно-жгучей касеры. «Ложись», — снять мундир, вытянуться лицом вниз на сырой, пахнущей конским потом попоне. «Терпи», — прикусить рукав и молчать, пока безжалостно-уверенные руки разрезают рубашку, сдирают присохшую к ранам ткань, с нажимом проходятся по располосованной спине, очищая воспалённые рубцы, промывают и смазывают чем-то едким, прикладывают к ожогам холодные примочки...

...Потом Арно сидит, завернувшись в плащ Ворона, грызёт сухарь и греет руки у маленького костерка. Рокэ бросает в огонь сено, набранное из ближайшего стога — оно сгорает почти мгновенно, оставляя лишь невесомую серую золу. Хорошо. Без огня люди не живут, но Арно ещё долго будет вздрагивать при виде раскалённых углей — неважно, в костре или в камине. И никогда, ни за что не ударит лошадь хлыстом.

Воспоминание о боли — той, что от огня и кнута, и другой, непоправимой, — бьёт, как срикошетившая пуля, и Арно задаёт единственный вопрос, ответ на который ещё важен:

— Почему ты опоздал?

Рука Алвы замирает над костром. Пламя вытягивает жадный язык, пучок сена занимается, но Рокэ не торопится его бросить. Он смотрит прямо перед собой — словно не замечает, как вспыхивают сухие травинки, словно не чувствует, как огонь кусачим щенком лижет его пальцы.

— Я ошибся, — Он разжимает руку, и тлеющий пучок рассыпается дождём багровых искр. — Я был уверен, что заложников будут беречь до последнего.

— Эмиля ранили, — шепчет Арно. — Хотели взять живым... он сопротивлялся. Мы виделись один раз, перед допросом... после он уже не очнулся. А Ли... он как-то выбрался из камеры. Он мог уйти, наверняка мог... Но пошёл за мной. Его прямо у двери... я слышал, как они стреляли...

— Я знаю.

— Откуда?

Алва усмехается и в перменчивом свете костра вдруг становится до жути похож на Эмиля, нарисованного чёрным карандашом.

— Одного из них, — говорит он, — я убил не сразу.

И тут же стирает улыбку с лица, сжимает губы в прямую черту. Усталость и выпитая на голодный желудок касера опять вытворяют злые шутки: теперь в сидящем напротив человеке Арно мерещатся строгие черты Лионеля. Но наваждение быстро рассеивается, остаётся только взгляд Ворона — стылый, немигающий. От этого взгляда делается страшно. Так не смотрят, когда собираются сказать что-то хорошее.

— Сэ сожжён. Арлетта погибла, — Рокэ произносит это так же отрывисто и быстро, как отдирал присохшие тряпки от ран — с кровью, с лохмотьями вспоротой кожи. — Если можешь плакать — плачь сейчас. Пока есть время.

Ночь встаёт на дыбы и рушится на Арно тяжёлой чёрной волной. Сердце не бьётся — давится короткими натужными толчками; тупая боль нарастает под рёбрами, разрывая грудь изнутри, не оставляя места для вдоха. Для крика.

— Нет, — кто это хрипит рядом, твердя одно и то же слово, пустое и бессмысленное, как стук горошины в детской погремушке? — Нет, нет, нет...

Костёр дрожит и плывёт перед глазами. Пламя разбегается по изломанным сухим стеблям. По золотым шатровым башенкам, по зарослям розовых кустов. По мягким маминым волосам...

— Нет! — Он мотает головой, задыхаясь от запаха дыма. — Неправда, нет!

Его встряхивают за плечи — резко, почти грубо. Холодное горлышко фляги прижимается к губам, касера обжигает рот крутым кипятком. Первый глоток даётся с трудом. Второй — уже легче. В голове со звоном лопается какая-то плёнка — и затопившая зрение чернота отступает, и вместо горящего дома Арно снова видит лицо Ворона.

— Мама... не... — Страшное слово колючкой застревает в горле — ни проглотить, ни вытолкнуть.

— Нет, — тихо отвечает Рокэ. — Просто шальная пуля. Ей не было больно, поверь.

Арно через силу кивает. По ночам в камере он сходил с ума, представляя, что будет с мамой, когда ей скажут про Эмиля и Ли... и про него, младшего, любимого... И как же она справится без них — совсем одна?..

А мама умерла, так и не узнав, что сделали с её сыновьями. И одиночество досталось ему. Одиночество, и память... и месть.

Боль никуда не уходит, наоборот, становится ещё острее, но именно она придаёт мыслям пронзительную стеклянную ясность. Арно выпрямляется. В висках стучит от слабости, спину царапают закатные кошки — боец из него сейчас никудышный, но это как раз неважно. На один удар ножа его хватит, а потом — всё равно.

— Я возвращаюсь в город, — говорит его голосом кто-то чужой, взрослый и чудовищно спокойный. — Отдать долги.

— Возвращаешься, — соглашается Рокэ, подбрасывая в огонь сена. — Только не в Олларию, а в Торку.

— Я...

— Это не просьба, теньент Савиньяк.

Первый маршал даже не повышает тона, но у Арно пропадает желание спорить.

— Поедешь с донесением к Ноймаринену. Других курьеров у меня нет, так что имей в виду: заболеть, свалиться по дороге или попасться мятежникам ты не имеешь права. Запасных лошадей взять негде, но Соро сделает восемнадцать хорн в день, если ты его не запалишь. Накинем ещё день на задержки и объезды. Пятнадцатого числа ты должен быть в Ноймаре. Вот письмо.

Арно принимает конверт из плотной вощёной бумаги с оттиснутым на сургуче летящим вороном. Всё правильно. Теньент Савиньяк по-прежнему находится на службе Талига, его присягу никто не отменял. Слава Создателю, в этом исковерканном мире ещё сохранилось что-то, за что можно уцепиться, даже если всё прочее летит в Закат. Он не сойдёт с ума, пока у него есть приказ, который надо выполнять.

— А ты?

Рокэ на секунду прикрывает глаза ладонями, проводит пальцами по бровям. Арно помнит этот жест — единственный признак утомления, который Ворон позволяет себе проявить.

— У меня остались дела в столице, но, к сожалению, здесь ты мне не помощник. Твоё дело — доставить письмо, а что касается долгов... — Алва вскидывает голову, и синие глаза, отразив свет догорающего костра, на мгновение вспыхивают беспощадным волчьим огнём. — До Придда добраться трудно, но Люра жить не будет. Обещаю.

___

До рассвета они успевают покрыть ещё несколько хорн вверх по течению Данара — осенние ночи долги и неторопливы. Погони не слышно. Когда занимается бледная заря, они сворачивают к Ноймарскому тракту и, отъехав от реки, расстаются. Светловолосый всадник на золотисто-соловом мориске держит путь на восток, черноволосый на вороном — в противоположную сторону.

Золотой гонит коня лёгким галопом, не оглядываясь. Чёрный останавливается на опушке рощи и долго смотрит ему вслед.

...Вот и всё. Игра закончена, карты сброшены со стола. Ты выжал из этого расклада всё, что смог, но судьба, как опытный шулер, всегда держит в рукаве запасную колоду. Подменить триаду бросовыми двойками — шутка вполне в её вкусе, а ты играл вслепую, не зная истинной цены своих карт. Не зная, какая мелочь подтолкнёт весы, на которых взвешиваются жизни и смерти.

«Верните Лионеля во дворец, а я заберу Леонарда в Ургот...»

Если бы вместо Леонарда Манрика ты взял с собой Эмиля. Если бы Лионель воевал где-нибудь на севере вместо того, чтобы охранять королевскую семью. Если бы, наконец, Фердинанда держали в старом крыле Багерлее, а не во дворце под охраной целого полка...

Они были бы живы. И ты, возможно, тоже.

«Если бы» — глупое слово. И беспомощное. «Всё могло быть иначе» — оправдание для трусов. Не всякую ошибку можно исправить, не всякую вину — искупить; ведь ты и сам не знаешь, сколько здесь твоей вины, а сколько случайности. И не левой ли рукой была стасована эта колода...

Ничего не хотеть, ничего не решать, никого не подпускать на расстояние сердца... Ты кружил и путал следы, ты делал самые безумные ходы, стремясь обмануть предопределение, и в своих кружениях и метаниях сам себе сплёл паутину. Осталась последняя ниточка — вот эта дорога, с которой некуда свернуть. Дорога с точкой в конце.

Это не конец, пока есть кому подобрать карты и доиграть Круг за тебя. Всё не так уж безнадёжно, Манрик удержит юг — чтобы разогнать присмиревших бордонцев, большого ума не надо. После того, что натворила здесь его семейка, он из кожи вон вылезет, чтобы загладить отцовские грехи, а если начнёт дурить, твои ребята мигом его приструнят. Рамон прикроет Хексберг, а вот Ноймаринену и фок Варзову придётся труднее — им держать удар с трёх сторон. Будь жив Лионель, он взял бы на себя Кадану, но... квальдэто цэра, как больно и как не вовремя! Ладно, Рудольф — старый волк, он справится. У него есть Давенпорт, и Ансел, и старший Ариго — он, говорят, неплох...

И ещё Арно. Граф Арно Савиньяк, только что лишившийся дома и семьи. Единственный, кого ты успел вытащить.

Жаль, что пришлось его обмануть, но по-другому бы не вышло. Без этого приказа парень непременно увязался бы за тобой и погиб, а он должен жить — так что пусть скачет к Рудольфу и верит, что от письма у него за пазухой зависит судьба всей армии. Может, эта вера убережёт его в пути. А с мерзавцем, поторопившимся нацепить перевязь Эмиля, ты рассчитаешься и сам.

Солнце, встающее из тумана, почти не слепит глаз. На него можно смотреть в упор, а фигура верхового, удаляясь, тает в матовом сиянии. Золотой всадник, уезжающий в рассвет, — аллегория надежды, как сказал бы Сильвестр. Красиво и банально, но это лишь видимость. А правда — она намного проще: больной, измученный мальчишка в мундире с чужого плеча и с твоей шпагой на боку едет воевать. И выживать. Наперекор всем властолюбивым дуракам, расчётливым предателям и убийцам. Наперекор дриксенским пулям и каданским клинкам.

Живи, Арно. За родителей, за братьев, за меня. За тех, кого уже поздно спасать, и за тех, кого мы ещё не досчитаемся на этом четырежды проклятом Изломе.

Живи.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.