Расскажи мне о башне, всадник...

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Волкодав Котик
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Рокэ Алва Ричард Окделл Марсель Валме Герард Арамона (Кальперадо)
Рейтинг: G
Жанр: General Action/Adventure AU
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер: все права на мир и героев принадлежат В. В. Камше
Аннотация: написано на Круг Скал Хот-Феста всея Этерны, по заявке «Рокэ|Ричард. Дикон узнает о проклятии, в которое верит Алва. И задается целью доказать ему, что проклятья не было, нет и не будет»
Комментарий: для *JD*
Предупреждения: нет

Я злился, верность кляня твою,

 Другому верность свою влача.

 Я скоро что-нибудь натворю -

 Не бойся, не сгоряча.

В. Ланцберг

1. Вараста

Солнце клонилось к земле, как клонится созревающее яблоко, пригибая своей тяжестью тонкую ветку, наливаясь спелым розовым соком. Тягостная дневная жара спала, ветер посвежел; притомившаяся Сона немного оживилась и прибавила шагу. Хотя это не имело значения, потому что Дик совершенно не представлял, куда ему ехать.

В какую сторону он поскакал от лагеря? На юг? Нет, на юго-восток — солнце было над правым плечом... Хотя какая разница? Он с тех пор столько раз поворачивал, что мог оказаться где угодно.

Куда теперь возвращаться? И, главное, — зачем?

Он ведь сбежал. Покинул расположение действующей армии без разрешения старших по званию. Проще говоря — это слово неприятно было произносить даже про себя — дезертировал. По военным законам его могут расстрелять на месте, не тратя времени на суд. На снисхождение Проэмперадора надеяться не приходится. Оскар, вон, понадеялся...

С другой стороны, кроме лагеря ему податься некуда. Степь наверняка кишит «барсами», разозлёнными вчерашним поражением, и на глаза им лучше не попадаться. Знают ли они, что Ричард Окделл им не враг, что не по своей воле он служит Олларам? Дик невесело усмехнулся: а если и знают — что толку? Теперь хоть Адгемаром Кагетским назовись — не пощадят. После той резни, что учинил Ворон...

А ведь он, оруженосец Проэмперадора, до сих пор одет в его цвета!

Дикон подавил желание немедленно содрать с себя ненавистный чёрно-синий колет. Если «барсы» схватят его в вороньих тряпках, он не успеет даже сказать «я не виноват». Но, с другой стороны, солнце скоро сядет, ночью в степи холодно, а он и так поступил опрометчиво, умчавшись из лагеря без плаща. И без воды. Сону давно надо напоить, и у самого тоже пересохло в горле. «Будет глупо, если тебя случайно, не зная, кто перед ним, убьет бириссец,» — говорил эр Август; но стократ глупее будет умереть от жажды, заблудившись в чистом поле в какой-то полудюжине хорн от своих...

Будь у него монетка, можно было бы бросить жребий: дракон — к талигойцам, решка — к «барсам»...

К талигойцам, решил Дик. Может быть, Савиньяк или Вейзель заступятся за него. А если Алва и на этот раз их не послушает — всё равно, талигойская пуля лучше бирисского ножа. И уж точно — быстрее. Если бы только вспомнить, в какой стороне Рассанна... там можно напоить лошадь, а берег реки рано или поздно выведет его к своим.

В тщетной попытке отыскать хоть какую-то зацепку он в очередной раз повернулся в седле, обводя взглядом ровный, как доска, горизонт, — и сердце гулко стукнуло: со стороны заходящего солнца, словно плывя по серебристой, выжженной зноем траве, к нему приближался всадник. Лица было не разглядеть — далеко; но этого коня и этого наездника Дик узнал бы где угодно.

Ну надо же. Сам поехал ловить ослушника. Не погнушался.

Минуту назад Дикон готов был броситься на шею любому, кто показал бы ему дорогу назад, но при виде всадника, подъезжающего неторопливой рысью, ненависть снова стеснила грудь. Повелитель Скал не пойдёт к Ворону с повинной! И не позволит тащить себя на расправу, будто телёнка на бойню!

Он ударил Сону шпорами, мориска всхрапнула и сорвалась с места в карьер. Степь накренилась, как серебряное блюдо, и понеслась назад в ритме бешеного галопа. Белые ковыли волнами покатились в обе стороны, ветер захолодил горящее от зноя лицо, и на миг почудилось: ещё немного — и они оторвутся от земли и понесутся прямо в небо...

Дик оглянулся: преследователь тоже мчался во весь опор. Всадник пригнулся в седле, чёрные волосы развевались над плечами, как знамя. Его конь не скакал — стелился над землёй, будто не приминая травы; так ровен был его ход, что и скорость казалась неощутимой — просто с каждым шагом расстояние между ними сокращалось. Сона летела, как стрела, но чтобы опередить этого демона в лошадином обличье, нужно было быть не стрелой, а молнией.

Длинная тень метнулась под ноги кобылы, совсем рядом простучали чужие копыта, и Моро, торжествующе вытянув чёрную морду, вырвался вперёд. Не сбавляя хода, наездник почти лёг на шею мориска и перехватил уздечку Соны прямо под трензелем. У Дика пересохло во рту от ужаса. Это было совсем не то, что укротить нервного Баловника, — на полном скаку хватило бы одного рывка испуганной лошади, чтобы выдернуть руку из сустава или самого Ворона — из седла. Несколько секунд они неслись стремя в стремя, потом Моро чуть замедлил бег, а за ним и Сона, подчиняясь плавно осаживающей руке. Дику оставалось только сжимать бесполезные поводья и молиться, чтобы мориска не споткнулась.

То ли повезло, то ли и впрямь Создатель уберёг от кочек и топоньих нор — но ничего не случилось. Понемногу сбавляя скорость, кони перешли на размашистую рысь, потом на шаг и, наконец, остановились. Дикон прикрыл глаза — голова слегка кружилась, в ушах звенело. Неподвижный воздух был давящим и душным.

Хмельной восторг скачки схлынул, оставив горький осадок стыда и разочарования. Дик устало сгорбился в седле. Он опять ничего не добился, только выставил себя трусом, пойманным во время бегства. И кому он теперь объяснит, что бежал не из страха перед заслуженным наказанием, а потому что видеть не мог этого человека с насмешливым взглядом и ядовитыми речами, тасующего людские жизни и смерти, словно колоду карт? И кто будет слушать его объяснения? Ворон не дал оправдаться даже генералу Феншо, что уж говорить о каком-то оруженосце...

Он открыл глаза. Алва смотрел на него иронично и безжалостно, словно прикидывая в уме формулировку приговора.

— Что это на вас нашло, юноша? Вы раздумали снимать шкуры с «барсов» и решили любезно предложить им свою собственную?

Дик ничего не ответил. Алва покачал головой.

— Расстреливать вас ещё рано. Пороть, к сожалению, поздно, но ваша личная дурь — не повод вымещать злобу на лошади. Слезайте!

Когда он говорил таким тоном, ослушаться было невозможно. Дикон спрыгнул на землю. Сона как будто вздохнула с облегчением, укоризненно скосив на хозяина тёмный глаз. С запоздалым раскаянием Дик погладил тёплую бархатную морду. Он вовсе не хотел её мучить, просто ошалел, как сорвавшийся с поводка щенок, — а расплачиваться за его безрассудство пришлось Соне.

Алва спешился и провёл рукой по боку кобылы, разглядывая ссадину, оставленную шпорой на лоснящейся вороной шкуре.

— Вам не на мориске ездить, а на обозной кляче, — сквозь зубы процедил он. — Не стойте столбом, поводите её.

— Это вы меня на неё посадили, — огрызнулся Дикон, беря Сону под уздцы. — Я бы обошёлся и Баловником.

— И свернули бы себе шею в ближайшем овраге.

— А вам какое дело? Трупом больше, трупом меньше — велика разница! Война всё спишет!

— Прекратите истерику, — поморщился маршал, но Дика уже понесло. Бешеная скачка вытрясла из него остатки благоразумия. Хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы Ворона перекосило от злости, чтобы сбить с него этот надменный повелительный вид. А потом пусть убивает, не жалко.

— Вы же на всех плюёте, кроме своей драгоценной персоны! Для вас люди не дороже грязи — что свои, что чужие! Вам бы только резать и вешать! Оскар был прав, вы прокляты! Вы...

— Замолчите.

Всего одно слово — но голос, которым оно было произнесено, мог, наверное, и птицу на лету заморозить. По крайней мере, Дику почудилось, что его взяли за шиворот и ткнули головой в сугроб. Под страшным синим взглядом он поперхнулся и умолк.

Алва отвернулся. Сорвал пучок сухой травы и принялся спокойными сильными движениями обтирать Моро. Его молчание пугало Дика сильнее, чем брань или угрозы. Он чувствовал, что на сей раз действительно задел неуязвимого Ворона, что один из его глупых, наобум нанесённых ударов пришёлся в больное место — и от этой мысли ему почему-то сделалось жутко.

Он выдернул ещё один пучок травы и занялся Соной, стараясь не обращать внимания на дрожь в руках. Вечерняя заря разливалась по небу, как густое вино из опрокинутого бокала; солнце повисло низко над землёй, но падать за край не торопилось. Ветер редкими порывами пробегал по верхушкам ковылей, пригибая серебристые султанчики и разнося вокруг горько-сладкий дух южной полыни.

Маршал отбросил истрёпанный травяной жгут, взял Моро под уздцы и пошёл прочь. О существовании Дика он как будто забыл.

Юноша растерянно смотрел ему в спину. Алва уходил, не оглядываясь, словно его ничуть не заботило, последует за ним провинившийся оруженосец или останется в степи, на поживу «барсам» и каким-то таинственным ызаргам, которыми пугали всех Шеманталь с Коннером... Да и с какой стати это должно было его заботить?

Дик намотал на руку уздечку Соны и побрёл следом. Алва шёл не спеша; через несколько минут Окделл нагнал его и пристроился сбоку, стараясь не маячить у маршала перед глазами. На душе было мерзко, как никогда; ожидание неминуемой и жестокой кары висело над ним, как готовая обрушиться скала. «Что со мной будет?» — хотел спросить он, но не решился: слишком жалко и трусливо прозвучало бы это после всего, что он наговорил герцогу.

Создатель, ну кто тянул его за язык...

А закат, как назло, разгорался всё ярче и тревожнее, растравляя сердце воспоминаниями об алом звездчатом камне, сверкающем на лилейной шейке Катари, об оранжевых шелках Марианны и о сладости её губ, перепачканных черешневым соком; о крови, пролитой на серые камни Нохи. Несколько месяцев, прожитых в столице, оказались самыми красочными, суматошными, опасными и волнующими в жизни Дика — и больно было сознавать, что этим он тоже обязан Ворону. Первая дуэль, первая женщина, первая и единственная, до смертного часа, любовь... не прими Алва его присягу и службу, Ричард Окделл встретился бы с королевой разве что в мечтах, прозябая в надорском захолустье. Вот так — только сделай один шаг навстречу Леворукому, и ты уже по уши в долгах...

Сона вдруг захрапела и шарахнулась в сторону, сильно дёрнув уздечку. Моро пронзительно заржал.

На красное полотно заката лёг одинокий чернильный мазок. Дик торопливо моргнул, но она никуда не делась — круглая башня наподобие сторожевой, невесть откуда возникшая посреди безлюдной степи. Она стояла не далее чем в двух-трёх хорнах отсюда: чёрная, высокая, с мощным основанием и чуть сужающимися кверху стенами. Заходящее солнце висело точно над её верхушкой, и зубчатый венец казался исполинской лапой, стиснувшей светило тупыми каменными когтями.

— Не смотрите!

Крик Ворона запоздал. Силуэт башни качнулся и рывком приблизился. Красные и чёрные пятна замелькали в глазах сумасшедшим хороводом, больно заломило лоб и виски; Дик почувствовал, как земля под ногами расступается, и он летит...

...вверх по узкой винтовой лестнице, прыгая через две ступеньки на третью — быстрее, быстрее! Его ждут там, наверху, надо торопиться! Он должен успеть, во что бы то ни стало — а дыхание срывается, а ступени крутые и скользкие, а время уходит...

Он выскочил из темноты на простор и зажмурился — так свирепо хлестнул по разгорячённому лицу холодный ветер, пахнущий дымом и бедой. Дик с трудом перевёл дух, огляделся: он стоял на верхней площадке башни. Над головой полыхало багровое вечернее зарево, а тот, к кому он спешил, сидел на краю площадки, привалившись плечом к каменному зубцу. Парапета не было; за спиной человека зиял ничем не отгороженный провал — пустое небо без горизонта, сочащееся тусклым красным светом, как распахнутая дверь в Закат.

Сидящий повернул голову, и Дик узнал Алву. На Повелителе Ветров был алый атласный камзол и кираса с золотой насечкой, рядом лежала шпага — клинок светился на чёрных плитах, как раскалённый, отражая закатное небо. В лучах умирающего солнца древние камни казались облитыми кровью, словно жертвенник времён языческой Гальтары. Дикон взглянул под ноги и содрогнулся. Нет, это не обман зрения, это действительно кровь... Святой Алан, это кровь Ворона!

На кирасе герцога слева, выше сердца, чернело отверстие с вмятыми внутрь краями. Стальная пластина может отвести удар шпаги, но не пулю, выпущенную в упор. Кем был неизвестный стрелок и куда он исчез с вершины башни? Неважно, главное — скорее наложить повязку. С такими ранами живут, если вовремя остановить кровотечение.

Он опустился на колени рядом с Вороном. Тот смотрел по-прежнему безучастно, то ли не видя оруженосца, то ли не узнавая. Не решаясь заговорить, Дик вынул из ножен отцовский кинжал. Надо разрезать ремни, чтобы снять кирасу, а для перевязки сгодится и собственная рубашка...

Дикон с опаской коснулся плеча Алвы, но герцог неожиданно отстранился. В синих глазах впервые блеснуло какое-то живое выражение, сухие губы нехотя шевельнулись.

— Окделл, ваше участие очень трогательно, но я предпочитаю любоваться закатом в одиночестве.

— Вы же ранены!

— Не ваше дело.

Дик стиснул зубы. На больных не обижаются, и вообще... может, Алва бредит? Только бы освободить его от этой дурацкой жестянки и поскорее унять кровь, а потом можно бежать за помощью...

Он провёл рукой по плечу Рокэ, но ладонь наткнулась на сплошную гладкую сталь — ни ремня, ни пряжки. Плечевой щиток оказался слит воедино с грудной и спинной пластинами, на полированном металле не было заметно даже стыка. Дикон слегка опешил. Ладно, допустим, такая кираса надевается через голову... но тогда она должна расстёгиваться на боках...

Кровь продолжала течь, медленно, но неостановимо. Дик потянул герцога за руку, открывая бок, — и паника впилась в сердце ледяной иглой: застёжки не было. Стальной доспех облегал тело Ворона со всех сторон. Он не разъединялся и не имел ремней — он был цельным, как черепаший панцирь.

И снять его было невозможно.

В отчаянии Дик зажал ладонью пулевое отверстие. Это было так же глупо, как и бесполезно, потому что кровь уходила внутрь, под кирасу; одежда Рокэ пропиталась ею насквозь, и алый атлас давно превратился в багряный. Проклятая скорлупа из стали и золота должна была защитить Ворона от всего мира — но теперь она его убивала...

Кровь растекалась по камням, заливая их вязким тёмным кармином. Алва смотрел в закат с застывшей улыбкой на лице. Он не боялся. Он молча ждал конца, ничего не прося, ни на что не надеясь. Ещё минута — и в окованной сталью груди замрёт дыхание, и в синих глазах погаснет последняя искра жизни...

Слепящая лиловая молния пробила зенит. Небо раскололось, вспыхнуло алым пульсирующим огнём — и обрушилось на башню.

Дик сжался, но вместо закатного пламени в лицо плеснула вода. С трудом разлепив веки, он увидел мирно темнеющее небо, загороженное по краям пушистыми метёлками камыша. Неподалёку журчала вода.

Он хотел привстать, но руки подломились от слабости. Тупая боль распирала голову, во рту ощущался ржавый привкус крови.

— Монсеньор...

— Тихо, юноша. Лежите.

Что-то мягкое и влажное опустилось на лоб. Платок. Мокрая ткань приятно холодила, ладонь Ворона сквозь неё — согревала. Странно, как одна и та же рука может убивать и лечить?.. Ну почему он такой неправильный, непонятный — и убийца, и защитник, и мерзавец, и герой? Насколько было бы легче, если бы он оказался просто врагом, если бы его можно было ненавидеть без сомнений, без оглядки. Насколько труднее ненавидеть его сейчас, когда тепло его руки отгоняет боль и успокаивает бьющийся в висках пульс...

— Где мы?

— У реки. Хотите пить?

— Да.

Речная вода слегка отдавала тиной, но это было лучше, чем вкус крови. Значит, Алва довёз его до берега Рассанны... Сколько же времени прошло? Час? А ему казалось — считанные минуты...

— Эр Рокэ, что это было?

— Варастийская легенда, — усмехнулся маршал. — Мираж. Возмущение мирового эфира. Сьентифики предложат вам объяснение на любой вкус, но ни одно из них не будет похоже на правду.

— Я не понимаю...

— Это обычное дело, когда наука пытается раскусить то, что ей не по зубам. Поэтому я предпочитаю не искать объяснений необъяснимому, а принять его как есть. Я знаю, что в некоторых провинциях Талига можно увидеть чёрную башню с солнцем, луной или звездой на вершине. Я знаю, что на закате на неё лучше не смотреть. Особенно таким, как вы.

— Как... я?

— Потомкам старых талигойских родов. Эта башня как-то связана с древней кровью. Иногда она будит память о прошлых временах, иногда даёт прозревать будущее, но эти видения, по большей части, туманны и опасны для самого провидца... А что видели вы?

— Башня... я вошёл внутрь. Поднялся на самый верх, и там были вы, — Дикон сглотнул. — Вы... умирали.

Алва весело хмыкнул.

— Вот как? Ну что ж, юноша, ваше заветное желание когда-нибудь исполнится, но не могу обещать, что это будет скоро.

— Я не... Я не хочу, чтобы вы умерли.

— Да? А мне казалось, вы только об этом и мечтаете.

Дик закаменел. Тёплая ладонь всё ещё покоилась на его голове, но теперь это казалось не жестом заботы, а оскорбительной фамильярностью. Ничего не изменилось. Рокэ Алва по-прежнему его враг, убийца отца и слуга короля-узурпатора. Человек без сердца и без Чести, которому Ричард, на свою беду, поддавшись обиде и уязвлённому самолюбию, принёс клятву верности. Человек, которого он был бы рад увидеть мёртвым.

Но тогда почему там, на башне, его охватил страх, когда он понял, что Ворона не спасти? Почему всё внутри рвалось от горя и бессилия, словно он терял...

...друга?

Память о прошлом, сказал Алва, и прозрение будущего. Когда-то, в далёком благословенном прошлом, Ветер и Скалы действительно были друзьями. Но разве возможно такое будущее, в котором герцог Окделл протянет руку Кэналлийскому Ворону?

Да скорее в Багряных землях выпадет снег!

Он сердито вывернулся из-под руки герцога и попытался сесть, но в голове опять зашумело, и перед глазами побежали красные светлячки.

— Если будете прыгать, у вас пойдёт носом кровь, — Алва слегка толкнул его в грудь, заставляя снова лечь на расстеленный плащ. — К тому же в седле вы сейчас не удержитесь, так что торопиться некуда. Лежите.

Он снял у юноши со лба платок и намочил его заново.

— Странно, что оно так сильно на вас подействовало. Я видел, как люди теряли сознание на несколько минут, но не припомню, чтобы башня держала кого-то час с лишним... У вас когда-нибудь были видения, или это в первый раз?

Дикон вздрогнул. Откуда... как Ворон догадался? Об этом никто не может знать, ведь он даже на исповеди не рассказывал...

— Значит, были, — удовлетворённо заключил Алва, вглядываясь в лицо оруженосца. — И как часто?

В его вопросе не было любопытства — лишь прохладный деловитый интерес: так лекарь мог бы спросить у больного, часто ли бывают приступы. Дик неожиданно успокоился. Он редко запоминал, что ему снилось, но тот сон был столь отчётливым, живым и страшным, что забыть его никак не получалось. Пугающе-яркое наваждение застряло в памяти, как осколок стекла в полотенце, — и изредка царапало, навевая дурные предчувствия. Что это такое, он не знал и спросить не решался, опасаясь услышать в ответ «душевная болезнь» или «происки Чужого». А герцог Алва и впрямь лекарь. И если не ему — то кому об этом можно рассказать? Уж точно не эру Августу и не Катари...

Дик вздохнул.

— Только однажды. Когда я был у Капуль-Гизайлей...

Он запоздало покраснел, радуясь, что в темноте этого не видно. Дворянину не пристало трепать имя дамы в досужих разговорах, но ведь Марианна — не совсем... дама. А её имя и так на устах у всей Олларии. И уж для Рокэ Алвы точно не секрет, почему его оруженосец, посланный с поручением в дом милейшего барона и его прекрасной супруги, вернулся только на следующий день.

— Мне приснилось, что я был... с женщиной. Не с Марианной, с другой. У неё были светлые волосы и глаза такого необычного оттенка... Прямо как фиалки.

Лица Алвы он не видел, но через платок ощутил, как напряглась его рука.

— Продолжайте, — голос герцога был ровен. Таким же ровным, подчёркнуто сдержанным тоном говорил Оскар перед расстрелом.

— Я... мы целовались, я обещал на ней жениться, сегодня же. Потом откуда-то появились люди в масках, и мы начали драться. Эр Рокэ, я наяву не умел так здорово драться! Ни тогда, ни сейчас. А во сне я их гонял, как... ну, может, и не гонял, но всё равно держался. Их было десятка два, если не больше. А женщина... она оказалась с ними заодно. Она чем-то меня ударила... нет, не помню. Я убил нескольких, но их всё равно было много, и, кажется, меня ранили. Больно не было, только, знаете, так обидно... и уже понятно стало, что не выберусь, и шпага сломалась... А тут...

Он перевёл дыхание. Вот из-за этого он и утаил свой сон от священника, которому исповедовался перед отъездом на войну...

— Дверь открылась, и... эр Рокэ, вы только не смейтесь, но вошёл Леворукий. Точно как в Эсператии сказано — зелёные глаза и золотые волосы... и багряница, и меч... Кошек, правда, не было... Он стал рубить тех, в масках... и всё. Марианна меня разбудила. Оказалось, я во сне кричал и махал руками. Она подумала, что я напился, а мне было стыдно рассказывать, что... — Дикон зажмурился от неловкости и выпалил: — Эр Рокэ, может, я сошёл с ума?

Алва не ответил. Когда тишина стала совсем давящей, Ричард открыл глаза. На фоне тёмного неба лицо Кэналлийского Ворона казалось далёким, как луна. И таким же белым.

— Нет, это не безумие, — проговорил он наконец. — Это всего лишь прошлое. Моё прошлое.

***

Усталые кони шли шагом, плавно неся всадников сквозь ночь, напоённую запахом полыни и ковыля. Рокэ говорил, и его голос бархатной лентой вплетался в мерный перестук копыт.

— Вы угадали, я действительно проклят. Как и весь Дом Ветра, начиная с Лорио Борраски и его многострадальной жены. Уходя в Лабиринт, Ринальди проклял своих обвинителей до последнего потомка, а слово Ракана в те времена имело кое-какую силу.

— Это несправедливо, — вырвалось у Дика. — Ринальди был виновен, его судили и приговорили по закону!

— Юноша, когда речь идёт о делах такой давности, невозможно сказать наверняка, кто был прав, а кто виноват, но, в любом случае, у мести мало общего со справедливостью. Ринальди желал погибели своим врагам, и его желание сбылось — род Борраска выкосило моровое поветрие. Альбин Борраска отрёкся от семьи, сбежал за море, сменил имя на Алва, но не избавился от проклятья. Оно перешло на его потомков вместе с титулом Повелителей Ветров. У моего отца было четверо сыновей, в живых остался я один. Рамона не стало ещё до моего рождения. Рубен дожил до восемнадцати, Карлос — до двадцати одного... Что произошло со мной, когда мне было двадцать пять, вы уже знаете. Я должен был умереть... но тут вмешался Леворукий.

Не знаю, почему он выбрал меня. Говорят, скверна притягивает скверну — возможно, отмеченный проклятием Ракана показался ему стоящей добычей. Так или иначе, с его помощью я выжил и живу до сих пор, несмотря на то, что постоянно рискую головой. Не знаю, долго ли продлится его покровительство, но, думаю, следующего Круга мне не увидеть. Ростовщики любят собирать долги в канун Излома, а мой ростовщик очень аккуратен. Во всяком случае, проценты по долгу он взыскивает самым тщательным образом — за мою удачу расплачиваются те, кто находится рядом со мной. Вы видели, как растёт багряноземельский анхарис?

Ричард видел — на картинке в одной из книг, которых у Алвы было великое множество. Кора анхариса источает яд, отравляющий почву, и там, где он растёт, засыхают трава и кусты, гибнут неосторожные птицы. На картинке было изображено именно это: стройный ствол, увенчанный кудрявой шапкой листьев, и вокруг него — пятно голой бесплодной земли...

— Я той же породы. Кого бы я ни приблизил к себе — друга, любовницу, слугу или адъютанта — конец один. Поэтому я взял за правило не заводить друзей, не влюбляться в женщин и не привязываться к слугам и подчинённым. Сложнее было со старой дружбой — её, как и старое дерево, за один раз не выкорчевать. Альмейда обижается, что я редко бываю дома и на Марикьяре, а я рад, что он почти не появляется в Олларии. Как и фок Варзов. Савиньяки, к счастью, больше держатся друг за друга, я для них — четвёртый лишний...

А ведь точно, вспомнил Дикон. Альмейда и фок Варзов были в Олларии на день святого Фабиана, но в доме Ворона он их так и не видел. Что связывало в прошлом Первого маршала и Первого адмирала, Ричард не знал, зато знал, что много лет назад, в этот самый день, Вольфганг фок Варзов принял присягу унара Рокэ, сына кэналлийского герцога. Это он, единственный из Людей Чести, не пренебрёг службой наследника проклятого рода. Это его Алва бросился спасать под Малеттой, наплевав на все приказы и всадив пулю в Грегори Карлиона, попытавшегося его остановить.

Что-то очень серьёзное должно было произойти между ними, если эр Вольфганг не не воспользовался оказией и не зашёл навестить бывшего оруженосца. Тем более в такой день, когда Алва сам взял на службу сына мятежника, герцога разорённого Надора, от которого по наущению кардинала отвернулись все Люди Чести...

— О чём вы задумались, юноша?

— Я просто вспомнил, монсеньор. Фабианов день...

— Ах, да. Вы так искренне удивились, когда я назвал ваше имя. Право, это стоило сделать хотя бы ради того, чтобы увидеть выражение вашего лица и лица Его Высокопреосвященства. Но настоящая причина в том, что вы единственный, кого я могу держать при себе без всякой опаски. Ваша ненависть ко мне — лучшая гарантия, что мне не придётся через полгода искать нового оруженосца.

«Рокэ Алву ненавидит вся Талигойя», — всплыл в памяти печальный голос Катари, и Дик крепче сжал поводья. Он давно это знал, он сам был одним из них — из настоящих талигойцев, для которых имя Алва равнялось бранному слову... А вот почему на Ворона, усмирившего мятежный Надор, излилось вдесятеро больше ненависти, чем на Ноймаринена, пятью годами ранее подавившего восстание Борна, — об этом он не задумывался. Жажда мести за отца заслоняла всё остальное, иначе бы он давно заметил, что дело не только в старых обидах и зависти.

Он заметил бы, что Алва словно задался целью сотворить себе как можно больше врагов. Повелитель Ветров умел быть изысканно вежливым, но предпочитал скользить по грани оскорбления. Его поведение было вызывающим даже по разнузданным столичным меркам. Его имя, озарённое славой самых блистательных побед, напоминало также о череде громких и возмутительных придворных скандалов, начиная от королевского адюльтера и заканчивая карточным сражением за благосклонность прекрасной Марианны. Даже свою красоту он умудрился превратить в предупреждающую окраску ядовитой змеи. Он был создан для того, чтобы к нему тянулись люди, но вместо этого делал всё, чтобы оттолкнуть их...

Анхарис... Анхарис, который сам отгоняет птиц от своих отравленных ветвей.

Неужели так можно жить? Отгородившись чужой ненавистью, как щитом, ни на миг не снимая доспехов, никого не к себе подпуская... кроме разве что Моро. Без любви, без дружбы, без тепла...

Он ничего не сказал вслух — но Алва почуял его взгляд и обернулся.

— Только не вздумайте меня жалеть, — Злая белозубая усмешка сверкнула в темноте, как лезвие ножа. — Во-первых, это бессмысленно, во-вторых, я терпеть не могу сердобольного нытья. Лучше обратите вашу жалость на тех, кто её заслуживает, — на покойного Феншо, например, или на бритых «барсов». Кстати, я не порицаю вас за бегство: зрелище было действительно неприятное, а вы ещё не привыкли смотреть на массовые казни. Но, поверьте, после первого боя вы будете относиться к таким вещам намного проще...

Трава зашуршала, всколыхнулась, и под ноги коням выкатилось что-то большое и лохматое, похожее на белеющий во мраке снежный ком. Дикон от неожиданности натянул поводья. Снежный ком присел и басовито рявкнул, вертя огрызком хвоста. Лово!

Алва придержал коня и громко свистнул. С той стороны, откуда появился волкодав, донёсся ответный свист, потом топот копыт, и двое всадников галопом вылетели из темноты.

— Рокэ! Слава Создателю!

— Монсеньор, ну вы даёте, прошу прощения! Мы уж и не знали, где вас искать!

— Добрый вечер, господа, — Алва приветственно взмахнул рукой. — Спасибо, что потрудились встретить нас, хотя дорогу к лагерю я не забыл.

— Вы слишком неосторожны, — упрёк в голосе Эмиля Савиньяка не мог скрыть явного облегчения. — Ночью в степи опасно, а поблизости могут быть бириссцы. Вам следовало взять охрану...

— Да, монсеньор, не дело это, — буркнул Шеманталь, — по глухим местам в одиночку шастать.

— И это мне говорят два генерала, что на ночь глядя сорвались в степь под охраной одной собаки, — насмешливо заметил Рокэ. — Благодарю, но няньки мне не нужны, и к тому же я, как видите, не один.

— Ричард, — Светловолосый кавалерист подъехал ближе, с беспокойством вглядываясь в лицо юноши. — Всё в порядке?

— Да, господин генерал, — Дик опустил голову. На последние несколько часов пришлось столько потрясений и открытий, что дневные события как-то стёрлись из памяти; но теперь он снова вспомнил о смерти Оскара и о собственном проступке. Так накажут его всё-таки или нет?

— Пора домой, господа, — проронил Алва. — Нашим лошадям нужен отдых, а нам — хороший ужин. Поезжайте вперёд, мы за вами.

— В завершение нашей беседы, Окделл, — вполголоса сказал он, когда Савиньяк и Шеманталь немного отдалились. — Я был бы вам признателен, если бы вы прекратили смотреть за меня мои сны. Это не тот случай, когда мне требуются услуги оруженосца.

Прежде чем Дик успел придумать ответ, маршал выпрямился в седле и послал Моро вперёд.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.