Игра с чужой раздачи

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Волкодав Котик
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Рокэ Алва Ричард Окделл Робер Эпинэ Валентин Придд Альдо Ракан
Рейтинг: PG
Жанр: AU Action/Adventure General
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер: все права на мир и героев принадлежат В. В. Камше
Аннотация: написано на Круг Скал Хот-Феста всея Этерны, по заявке «Временные несоответствия. Робер и Альдо ровесники, не на много старше Ричарда и Валентина. Все четверо оказываются в Надоре за пару месяцев до восстания...»
Комментарий: нет
Предупреждения: Альдо омолодился на пять лет, Робер — на все девять, зато Моро стал на пару лет старше (по канону он в это время был ещё стригунком). Время действия — 393 г. к. С., начало Весенних Скал.

«Кто-то играет на деньги, а я на свою жизнь — единственная достойная ставка. По крайней мере, для меня» © Рокэ Алва

— Успокойтесь, маркиз. Ещё ничего не потеряно.

— Мне бы ваши нервы, Вальтер... Это же закатная тварь, а не человек! Всякий раз после разговора с ним я чувствую себя так, будто побывал на допросе в Багерлее. Мне кажется, он обо всём догадался и просто играет с нами.

— Вряд ли, иначе бы он уже мчался в Олларию с донесением. Но я согласен, его явно беспокоит, что в Надоре собралось столько наших. История с «приглашением на праздник» оказалась не слишком убедительной.

— Он что-то подозревает?

— Не знаю, но мне не нравится его настойчивость. Он побывал во всех лагерях и сунул нос в каждую оружейную. Его несколько раз видели беседующим с солдатами и даже с конюхами. Не сегодня-завтра кто-то из них может проболтаться.

— Что они могут знать?

— Не так уж много, но Алва, к сожалению, умён. Ему хватит и нескольких намёков, чтобы догадаться, кому на самом деле подчиняется «резервное ополчение» Надора и ваша кавалерия, Морис... Мы на грани разоблачения, господа.

— Даже если так, отступать поздно — дело зашло слишком далеко. Нас спасут только быстрые и решительные действия. Ворона надо устранить.

— Слишком опасно. Ноймаринен уже настороже, иначе не прислал бы его с проверкой. Убить Алву сейчас — всё равно что расписаться в измене.

— Помилуйте, Эр-При, кто говорит об убийстве? Это будет просто несчастный случай. Надорские горы — не королевский парк, а любовь герцога к опасным развлечениям известна всем. Он может полезть на скалу и сорваться... или попасть под обвал...

— Подозрение всё равно падёт на нас.

— Подозрение — не доказательство. Всё, что от нас требуется, это затянуть разбирательство на месяц-другой. Погода плохая, по нынешним дорогам гонцы ездят небыстро, а потом начнутся паводки и Ренкваха прикроет нас от королевской армии.

— Да, время на нашей стороне... Что ж, я готов рискнуть. Ваше слово, Окделл?

— Я уже говорил и повторяю снова: я против убийства. Действуя методами Дорака, мы позорим себя и дело, которому служим.

— Эгмонт, я восхищён вашим благородством, но подумайте о детях. Что будет с ними, когда Ворон отыщет свидетельства заговора? Вы думаете, Сильвестр пощадит семьи мятежников? Нет, он будет только рад предлогу, чтобы покончить с Людьми Чести и расчистить место для своих верных «навозников». Говорю вам, если Алва уедет отсюда живым, ни ваш Ричард, ни мои сыновья не увидят лета!

— Морис прав. Герцог Окделл, поймите, мы заперты в одной клетке с волком. Либо мы убьём его, либо он погубит нас, наши семьи и будущее нашей Талигойи. Другого выхода нет. Рокэ Алва должен умереть.

***

— Она приходит в годы войны и бедствий, — вещал Альдо глухим замогильным голосом. — А с нею идут тлен, погибель и безумие — и горе тому, кто увидит след слепой подковы, который оставляет она на дорогах...

Робер фыркнул.

— Лошади на дорогах оставляют кое-что другое. И горя от него немного — только если вляпаться.

Дик сдавленно хихикнул, и даже Валентин не удержался от улыбки.

— Разрубленный Змей, вечно ты всё портишь! — обиделся Альдо. — Сам рассказывай, раз такой умный!

— Было бы что рассказывать, — Робер презрительно пожал плечами. — Чепуха всё это, крестьянские байки. Нет никакой кладбищенской лошади.

— А ты почём знаешь?

— Да я на старое кладбище ходил в новолуние, в самую полночь. И посоленного хлеба взял на приманку.

У мальчишек заблестели глаза.

— И что? — волнуясь, спросил Дикон.

— И ничего. Одни могилы, да и те травой заросли. Я до рассвета бродил — так никого и не встретил, только филина спугнул.

Дик незаметно перевёл дыхание. Будущего Повелителя Скал и хозяина Надора не должны пугать глупые страшилки, но всё-таки от рассказов Альдо у него мороз продирал по коже. Особенно если слушать их не у камина в уютной гостиной отцовского замка, а в полутёмной хижине, затерянной на юго-западном склоне Надорских гор. И хорошо, что рядом такой весёлый Робер и такой рассудительный Валентин, что в их присутствии просто невозможно бояться всякой сказочной жути.

Здорово всё-таки отец придумал — пригласить на Весенний Излом маркиза Эр-При. В Надоре так давно не было гостей, а без гостей какой же праздник? А дядя Морис привёз с собой всех сыновей. Старший из них, Арсен, собирался скоро жениться, а самому младшему, Роберу, сравнялось пятнадцать. Он уже ездил на собственном коне, а не на пони, и носил шпагу, а на будущий год должен был отправиться в Лаик, и Ричард слышал, как маркиз Эр-При договаривался с отцом, что тот возьмёт Робера в оруженосцы.

А ещё с семейством Эпинэ в Надор приехал принц Альдо Ракан. Настоящий талигойский принц, «по праву крови и по закону». Раканы правили Великой Талигойей четыреста лет назад, пока не пришёл Франциск Оллар, безродный король. Он обманом и предательством захватил Кабитэлу — и с тех пор на троне Талигойи сидят потомки бастарда, а потомки Раканов скитаются по чужим землям в ожидании часа, когда верные Люди Чести возвратят им корону, а стране — прежнее величие.

Теперь Ричард Окделл точно знал, что этот час близок. Робер выспросил у отца и по страшному секрету рассказал Дикону, что на самом деле Люди Чести собрались в Надоре не на праздник, а как раз для того, чтобы взглянуть на будущего короля и принести «малую присягу». Что такое эта «малая присяга», Дик понятия не имел, но спросить не решился — уж слишком серьёзно и торжественно горели у Робера глаза.

Впрочем, будущий Альдо Первый нисколько не важничал и вообще оказался славным парнем. Он был красивый, прямо как с картинки, и очень сильный: когда они с Робером боролись на руках, Альдо победил, хотя по годам был младше. Зато Робер лучше всех фехтовал, а в лошадях разбирался так, что сразу становилось понятно, откуда взялось его прозвище — Иноходец.

Дик немного приуныл, когда узнал, что среди гостей будет и герцог Придд со вторым сыном. Эр Вальтер, конечно, друг отца и достойнейший из Людей Чести, но Ричарду он не нравился. С дядей Морисом было тепло, от герцога Придда веяло зимним холодом, даже когда он улыбался — а улыбался он очень редко. И взгляд у него был такой тяжёлый и каменный, что под этим взглядом Дик сам себе казался вдвое меньше ростом.

С первой встречи он уверился, что и младший Придд — такая же ходячая сосулька, как и его отец. Валентин был всего на год старше Дика, но вёл себя так, что остальным сразу становилось неуютно. С Робером и Альдо было в сто раз легче: Окделл с первого же дня стал звать их по имени, и они его тоже — «Дикон» да «Дик». А этот смотрит светлыми рыбьими глазами и роняет свысока: «Доброе утро, Ричард. Благодарствую, граф». И таким холодным тоном, что поневоле надуешься и ответишь, как матушка учила: «Доброе утро, Валентин. К вашим услугам, кавалер Придд». Ну и какая тут может быть дружба?

А потом как-то вечером зашёл разговор о предках Робера, о славном Чезаре Марикьяре и его похождениях. И вдруг обнаружилось, что Валентин знает уйму старинных легенд об эориях Гальтары и рыцарях Талигойи. И рассказывает здорово, не так, как Альдо — с жуткими гримасами и завываниями — но всё равно интересно, не оторвёшься. И что у него ни спроси, всегда отвечает обстоятельно, со всеми подробностями, а если не знает — так и скажет, не станет ничего сочинять для виду. И вообще, если бы он побольше улыбался и поменьше умничал, о таком друге можно было бы только мечтать.

Всё было замечательно, только отец почему-то ходил хмурый и невесёлый. То уезжал куда-то с самого утра и возвращался затемно, замёрзший, усталый; то запирался у себя в кабинете с маркизом Эр-При и герцогом Приддом. На детей смотрел рассеянно, за ужином почти не ел — лишь пил вино и молча крошил хлеб. А вчера ни с того ни с сего подозвал Дика и предложил ему сводить друзей на Сосновую гору.

Было отчего и обрадоваться, и растеряться. Дикон любил Надоры, но особенно — Сосновую гору с её хрустальными незамерзающими ключами, с россыпями цветной гальки на восточном склоне, со спрятанной в тайной заимке охотничьей хижиной, где так славно сидеть у очага на постели из оленьих шкур... Он дважды бывал там с отцом и давно мечтал выбраться туда одному. Ну, или с друзьями, но главное — без взрослых, чтобы можно было лазать по камням в своё удовольствие, или кататься с ледяных откосов, или играть в «рыцарей и разбойников», а вечером в хижине болтать и рассказывать страшные истории до самого рассвета. Вот только раньше отец на все просьбы отвечал непреклонно: ты ещё мал, чтобы путешествовать в одиночку, а до Сосновой — полдня пути. А теперь вдруг передумал...

Конечно, отпускать четырёх юных дворян на небольшую прогулку с ночлегом — совсем не то, что отпускать одного маленького мальчика в горы на целых два дня. К тому же Робер почти что взрослый, а что кататься с горки он любит не меньше Дика — так это не считается. Но всё-таки Ричарду было неспокойно. И не шло из мыслей, как улыбался отец, провожая их в путь, — вроде и радостно улыбался, а серые глаза смотрели горько, тревожно. Как будто не на два дня они прощались, а навсегда...

...Разгорячившийся Альдо тем временем размахивал руками, объясняя, что хлебом кладбищенскую лошадь нипочём не выманить, а надо было взять с собой уздечку павшего коня — на что Робер, посмеиваясь, отвечал, что с такой уздечкой можно поймать разве что сап или другую хворь, от которой отправляются на кладбище без всяких там пегих лошадей. А Валентин задумчиво смотрел в огонь, о чём-то размышляя, — и вдруг резко вскинул голову.

— Тс-с-с, — сказал он. — Слышите?

Все замолчали и насторожились. В хижине стало тихо-тихо — лишь потрескивал огонь в очаге да свистел в щели под окном сквозняк. И в этой тишине из-за двери снова донёсся негромкий, но отчётливо узнаваемый звук.

Стук копыт по мёрзлым камням.

— Накликали, — слабым шёпотом проговорил Альдо.

Дик судорожно сглотнул.

— Полагаю, — очень спокойно проговорил Валентин, — это олень. В Надорах ведь водятся олени, Ричард?

— Чушь! — Робер вскочил, и его тень метнулась по низкому потолку. — Что я, лошади от оленя не отличу? Клянусь святым Адрианом, эта тварь подкована добрым железом! И навряд ли без гвоздей!

Он выхватил из очага горящую ветку и, прежде чем друзья успели остановить его, распахнул дверь и шагнул наружу. Альдо, в сердцах помянув Змея, бросился за ним, Дикон с Валентином выбежали следом.

Разумеется, Робер оказался прав — перед хижиной стояла осёдланная лошадь. Завидев огонь, она всхрапнула и топнула копытом. Она была вовсе не пегая, а чёрная, как смоль, без единого белого пятнышка, с длинной шелковистой гривой, широкой грудью и лёгкими точёными ногами. В свете головни её шкура блестела, как смазанная маслом, в тёмных выпуклых глазах отражались золотые искорки.

— Вороной мориск! — благоговейно прошептал Робер. — Чистокровный!

— Какой краса-авец, — Альдо прищёлкнул языком и хотел потрепать коня по шее, но тот по-кошачьи прижал уши и оскалился, норовя цапнуть протянутую руку. — У, зверь дурной!

— Не трогайте его, — предупредил всех Робер, — он нервничает, может и зашибить. Дикон, сзади не подходи!

Дик с сожалением отступил. В Надоре не держали вороных — эта масть считалась несчастливой, но он пообещал себе, что обязательно заведёт такого коня, когда вырастет. Приметы — приметами, а чёрный — один из родовых цветов Повелителей Скал. И пусть уздечка будет красная с золотом...

— Интересно, откуда он здесь взялся? — вслух размышлял Робер. Передав головню Валентину, он принялся шарить по карманам, где вечно таскал то сухари, то мелкие яблоки. — И что случилось с наездником?

— Ясно, что, — проворчал Альдо. — Эта вредная скотина сбросила его и убежала.

— Думаю, нет, — странным голосом сказал Валентин. — Смотрите, здесь кровь на седле.

Он не ошибся. Тёмные блестящие полосы тянулись по луке седла и дальше — по боку лошади, теряясь в гладкой шерсти. Длинные пряди гривы кое-где намокли и слиплись жёсткими иглами.

— Разбойники? — Робер первым нарушил подавленное молчание.

— Не... не знаю... — пробормотал Дикон. По спине прошёл противный холодок. Он, конечно, слышал разные истории о разбойниках, нападающих на одиноких путешественников, но одно дело — слышать, а другое — видеть своими глазами коня с пустым окровавленным седлом и знать, что где-то недалеко, может, в полухорне отсюда, лежит мёртвым его всадник.

Кем он был, хозяин этого вороного чуда? Королевским гонцом? Вряд ли. Гонцы не ездят на морисках и не украшают стремена чеканным серебром. Нет, это был дворянин, причём не из бедных... и не из трусливых, раз оседлал такого строптивца. Дик попытался представить себе его — молодого, смелого, весёлого — и в сердце защемило от жалости к незнакомому человеку. Куда он ехал один, в чужом краю? К другу? А может, к невесте? Кто ждёт и уже не дождётся его возвращения?

Мориск тем временем успокоился и стоял смирно — лишь чутко раздувались ноздри да поблёскивали диким огоньком глаза. Робер наконец отыскал раскрошенный сухарь и поднёс ему на раскрытой ладони, но конь только обнюхал угощение и вздохнул.

— Плохо дело, — Альдо нахмурил светлые брови. — Если где-то рядом поселилась шайка, они могут и до нас добраться. Дикон, а твой отец куда смотрит? Я бы на его месте устроил облаву и перебил эту шваль раз и навсегда!

Дик не знал, что ответить. Чуть ли не впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Ночь темна, горы — дики и безлюдны, а у них из оружия — только кинжалы да Роберов пистолет. А что если убийцы пойдут по следу убежавшего коня? Мориск — богатая добыча... Что могут четверо мальчишек против целой ватаги головорезов? Святой Алан, защити и сохрани!

— Надо вернуться в замок, — твёрдо сказал Иноходец. — А коня заберём с собой. Кто-то должен знать, кому он принадлежал.

Он уверенно потянулся к уздечке, но мориск вдруг шарахнулся назад. Робер шагнул к нему, нашёптывая что-то ласковое, уговаривая не бояться. Конь позволил ему приблизиться и даже погладить себя по атласному храпу — а потом снова попятился и, отойдя немного, остановился.

— Он как будто хочет, чтобы мы пошли за ним, — неуверенно проговорил Дик.

Валентин кивнул:

— Возможно, его хозяин жив и нуждается в помощи. Тогда естественно, что конь ведёт нас к нему.

— Вздор! — хмыкнул Альдо. — Это же лошадь, а не собака.

— Лошади не глупее собак, — возразил Робер. — А мориски вообще очень понятливые. Дикон прав, он зовёт нас за собой.

— Надо взять верёвку, — сказал Дик. Он с раннего детства выучил, что в горах без верёвки ходить нельзя. Тем более — ночью и по незнакомой тропе.

— И фонарь, — добавил Валентин.

— И кинжалы, — вздохнул Альдо.

***

— Как вы его упустили? Как?!

— А что мы могли сделать? Этот его конь... я бы не поверил, если б сам не увидел, как он прыгнул с моста! Словно на крыльях! Клянусь Создателем, я начинаю понимать морисских шадов, которые отдают любимых жён за чистокровных скакунов...

— Мне нет дела до его коня, Эр-При! Вы что, не понимаете, что на карту поставлены наши жизни?

— Успокойтесь, герцог.

— Это вы мне, Эгмонт?

— Да, вам. Успокойтесь и сядьте. Из замка он вырвался, но мы знаем, что он ранен. Рут клянётся, что попал в него по крайней мере один раз.

— Хотелось бы надеяться, что ему хватит, но Вороны — живучая порода. Помните, в тот раз...

— Помню. Однако здесь не столица, где можно постучаться в соседний дом и попросить помощи. До кэналлийского лагеря ему не доехать — мои люди спустили оползень на Лебединский тракт, как мы и договаривались. Дорога полностью перекрыта.

— Он может спрятаться в горах.

— Среди голых скал, без воды и пищи, в такой холод? Это не спасение, а верная гибель. Юго-западные отроги совершенно необитаемы, на десяток хорн вокруг есть только одно укрытие...

— То, о котором вы говорили?

— Оно самое. Не бойтесь, дети в безопасности. Туда невозможно пробраться, не зная тайной тропы, так что Ворону некуда деться. Если он направится прямо на Лебединку, Флетчер и Лансбери его перехватят; если попытается обогнуть мимо Змеиного ущелья... ночи стоят безлунные, а в той стороне сплошные пропасти и разломы.

— Что ж, да поможет нам Создатель... Но вы уверены, что он не выберется?

— Да. Можете быть довольны... и идите вы к кошкам, Придд.

— Окделл!

— Что — «Окделл»? Что вам нужно от меня? Какую ещё благородную низость я должен совершить из-за того, что я — Окделл?

— Я не потерплю...

— Эры, прошу вас! Сейчас не время ссориться, тем более из-за пустяка. Мы все устали.

— Морис...

— Я понимаю, Эгмонт. Мы и впрямь сделали скверное дело — но ведь это ради Талигойи.

— Да... Ради Талигойи.

***

Когда они выбрались на открытое место, пошёл мелкий сухой снег. Весна пока не торопилась заявлять права на северные владения, и после нескольких дней тепла в Надор вернулись морозы. По счастью, вдоль южного склона Сосновой всю зиму дули ветра, сметая снег в расщелины, так что тропу не завалило; приходилось опасаться только коварных наплывов льда, оставленных недавней оттепелью.

Они шли цепочкой, пустив коня вперёд. Мориск ступал по камням с грацией канатоходца — снабжённые шипами подковы не давали ему скользить. Робер шагал за ним с фонарём, подсвечивая дорогу идущему следом Придду. Дик с мотком верёвки на плече держался поближе к Валентину, готовый поддержать его, если что. В Старой Придде сплошные равнины, и сыну эра Вальтера негде было научиться ходить по горам — не то что Альдо, выросшему в Сакаци у своей бабки, алатской принцессы Матильды.

Эту дорогу Дикон знал — она вела к Змеиному ущелью. Отец несколько раз предупреждал, чтобы они не смели туда ходить. Место и впрямь было нехорошее: длинный извилистый разлом, похожий на след проползшей змеи, рассекал южный склон, и по обе стороны от него поднимались каменные складки-гребни, между которыми притаились глубокие трещины и каверны. Тропинки здесь были неудобные и крутые, и каждую весну талая вода приносила с вершины мелкий щебень, кое-где превращая подъёмы и спуски в предательские осыпи.

Всё это припомнилось Дику, когда они пересекли пустое русло горного ручья и двинулись вдоль края ущелья по каменной полке в три-четыре бье шириной, прижимаясь к отвесной скале справа, — а слева чернел слепой провал, и жалкий свет фонаря тонул в нём, как в пасти Изначальной Твари. Тропа пока была достаточно широка, чтобы даже конь мог пройти спокойно, а уж человеку и подавно не грозило падение — но само присутствие этой молчаливой пустоты на расстоянии нескольких шагов вызывало слабость в коленках. Горы не шутят; будь его воля, он не повёл бы сюда друзей. И ни за что бы не ослушался отца — но ведь и отец не знал, что им придётся спешить на помощь попавшему в беду человеку. А если бы знал, разрешил бы — в этом Дик был уверен.

Впереди тропа неожиданно сужалась, образуя «горлышко», где человек всё ещё мог пройти без труда, а конь — лишь с большой осторожностью, впритирку к скале. Не дойдя нескольких шагов до опасного места, вороной остановился и застыл, как вкопанный.

— Боится? — предположил Альдо.

— Я проберусь вперёд и переведу его под уздцы, — Робер смерил взглядом тропу: конь загораживал её наполовину, оставляя свободной только кромку.

— Ты что? — испугался Дик. — Не смей, сорвёшься!

— Он справится сам, — уверенно сказал Валентин. — Он прошёл здесь один раз, пройдёт и второй.

Так и случилось. Постояв, конь двинулся вперёд и спокойно миновал узкий участок, но на той стороне «горлышка» снова остановился, понурив голову и обметая скалу тщательно расчёсанным хвостом.

— Да чтоб тебя!.. — начал Робер и вдруг осёкся. Присел, повёл фонарём из стороны в сторону, освещая камни у себя под ногами. Потом лёг на живот, лицом к пропасти, и осторожно заглянул через край, вытянув руку с фонарём перед собой.

— Смотрите! — крикнул он.

Все попадали рядом с ним и свесили головы с обрыва. Фонарь покачивался на железном кольце, рассеянного света хватало, чтобы разглядеть уступ, протянувшийся в дюжине бье под краем тропы; за ним каменная стена уходила прямо вниз, и дальше уже ничего не было видно, кроме бездонной темноты. Уступ покрывала густая шапка слежавшегося за зиму снега — и вот там-то, на снегу, тёмным крестом распласталось человеческое тело.

Вороной тихо, жалобно заржал.

— Он живой? — Альдо первым задал вопрос, что вертелся на языке у каждого.

— Здесь невысоко, — с надеждой сказал Дик. — И снег глубокий. Вряд ли он мог разбиться...

— Зато мог замёрзнуть, — хмуро возразил Робер. — В такой кошачий холод — запросто.

— Нет смысла гадать, — Валентин поднялся и отряхнул колени. — Надо спуститься и проверить.

...Мысль о том, чтобы лезть прямо отсюда, пришлось отбросить сразу. На покатой кромке обрыва не было ни одного выступа, чтобы закрепить верёвку. Конечно, Альдо и Робер вместе удержали бы вес Ричарда или Валентина, но втащить взрослого человека на узкий, скользкий карниз, где самим не за что ухватиться, они не смогли бы даже вчетвером.

Уступ, на котором лежал незадачливый хозяин мориска, выдавался из стенки ущелья длинным треугольником, сходя на нет за «горлышком», — там, где тропа опять расширялась, образуя удобную площадку. Чуть дальше между двух камней имелась очень подходящая трещина, куда можно было воткнуть кинжал. Чтобы добраться от того места до ближайшего конца уступа, надо было преодолеть около двадцати бье вниз и наискосок по неровной каменной поверхности, выщербленной ветром и дождями.

Когда Дик сказал, что спустится сам, никто не стал возражать: друзья знали, что он лазает по скалам лучше их всех. Робер, и тот промолчал — но после того, как Дик обвязался верёвкой, Иноходец всё-таки проверил и подёргал каждый узел. Самый хороший кинжал оказался у Валентина — дорогущая морисская сталь с волнистым «шёлковым» узором; ну и богачи всё-таки эти Придды, даже обидно... Чудесный клинок загнали в трещину и для верности вколотили камнем, изрядно попортив золотую филигрань на крестовине. К рукояти привязали конец верёвки, и Альдо, сев рядом, прижал кинжал ногой, а верёвку перебросил через плечо и крепко взял обеими руками.

Дик сбросил толстые заячьи рукавицы, заткнул за пояс взятый у Альдо запасной кинжал и, держась за Робера, соскользнул вниз. Верёвка натянулась. Дик нащупал ногой выбоину в стене и встал на неё, радуясь, что надел новые сапоги с острыми носками. Во что они превратятся после сегодняшнего приключения — об этом лучше было не думать. Альдо ослабил верёвку, Дикон отпустил руку Робера и ухватился за край обрыва. Валентин с фонарём встал чуть поодаль, освещая стену справа от Дика; по причудливым изломам гранита поползли тени, словно сама скала вдруг ожила и зашевелилась, расправляя тяжёлые плечи.

Следующая выбоина нашлась быстро и оказалась ещё глубже первой. С неё Дик смог дотянуться до удобного плоского выступа, на четверть сократившего ему путь вбок. Альдо отпускал верёвку понемногу, не давая большой слабины, так что Ричард то и дело чувствовал её надёжную хватку под мышками. Это была бы детская забава, если бы не мёрзли пальцы, немеющие от прикосновения к ледяным камням. И если бы не чёрная бездна под ногами, куда — хочешь, не хочешь — приходилось смотреть.

На полпути он не выдержал. То ли от холода, то ли от страха задрожали руки, и пришлось остановиться, навалившись всем весом на косо натянутую верёвку. Цепляясь носками сапог за очередную трещину, он прильнул к скале и зажмурился. Камень был опорой, защитой, спасением — но пустота дышала в спину мертвенной стужей, и от неё некуда было спрятаться. Рано или поздно он ослабеет, и тогда...

— Дикон, — встревоженно позвал сверху Робер. — Тебя поднять?

Дик до боли закусил губу. Наверху были друзья, тёплый плащ, твёрдая земля под ногами. Внизу — человек, который нуждался в помощи. Отец, напомнил он себе, отец никогда бы не отступил на полпути. И никогда бы не струсил. Потому что он — Повелитель Скал, а не размазня!

— Нет! — громко ответил он, открывая глаза. — Всё хорошо. Я уже отдохнул!

Думая об отце, он спустился на одну выбоину ниже, и ещё на одну, и ещё... И внезапно обнаружил, что край уступа уже прямо под ним, и до него осталась пара бье, не больше.

— Отпустите верёвку! — крикнул он. — Я прыгну!

Верёвка провисла широкой петлёй. Дик вытянулся на руках, разжал пальцы — и сразу же по колено погрузился в снег. Мягкая белая перина была лишь слегка прихвачена сверху тонкой корочкой наста. Уступ оказался углублением, каменным карманом, куда всю зиму сдувало снег с тропы.

«Может, он всё-таки не разбился?»

Верёвки хватило всего на несколько шагов. Дикон снял с себя обвязку и, вогнав в трещину кинжал Альдо, привязал к нему освободившийся конец. Боком, прижимаясь к скале, он пробрался по узкому месту; дальше уступ расширялся, и можно было идти без опаски.

Чем ближе Дик подходил к упавшему, тем неуютнее ему становилось. Что, если они опоздали и перед ним лежит мертвец? Минуту назад ему казалось, что в целом мире нет ничего страшнее скользких камней под пальцами и жадной пустоты внизу, а теперь он согласился бы дважды повторить рискованный путь по скале — только бы не прикасаться к покойнику. Только бы не заглядывать ему в лицо, не смотреть в пустые застывшие глаза...

Оттягивая неизбежное ещё на минуту, он достал из привешенного к поясу мешочка кремень и огниво, поджёг кусок трута и только потом приблизился к неподвижному телу.

Человек лежал на спине, откинув левую руку и повернув голову вбок. Он выглядел очень молодым — наверное, оттого, что у него не было усов и бороды, как у отца или дяди Мориса. Под размётанными чёрными волосами его обращённое в профиль лицо было совершенно белым, с чёткой, будто угольный росчерк, бровью. Зыбкая тень обрисовывала точёную линию скулы и заострившийся клювом нос. Человек не шевелился и, кажется, не дышал; справа из-под шеи и плеча по подтаявшему снегу растеклась тёмная лужа.

Дик сглотнул, преодолевая комом застывший в горле страх, и, вытащив кинжал, поднёс лезвие к безжизненно разомкнутым губам незнакомца.

И чуть не вскрикнул от радости, когда на гладкой стали проступило туманное, слегка индевеющее на морозе пятно.

Выронив кинжал, он вцепился в куртку черноволосого и попытался тряхнуть его — но тяжёлое тело почти не сдвинулось с места, только голова безвольно мотнулась. Дик снова испугался. Он не знал, как приводить в сознание раненых, но понимал, что ему не дотащить человека до того конца уступа, где осталась верёвка. В одиночку — никак...

— Очнитесь! — взмолился он отчаянным шёпотом. — Очнитесь, ну, пожалуйста!

Ответом был невнятный стон. Незнакомец заворочался в снегу — и вдруг открыл глаза, уставившись прямо на Дика. Глазищи у него были огромные и тёмные, как два колодца; пламя отражалось в них странными лиловыми бликами. Дик вздрогнул.

— Вы живы? — ляпнул он первое, что пришло в голову. И прикусил язык от стыда — более глупого вопроса нельзя было и придумать.

Черноволосый попытался улыбнуться. Получилось плохо: окоченевшие губы не повиновались ему, но Дик угадал в этой слабой гримасе — улыбку.

— А что... — голос незнакомца был чуть громче шёпота, но длинная бровь насмешливо приподнялась, — есть... сомнения?

— Уже нет, — Дикон вдруг почувствовал, что тоже улыбается — до ушей, неудержимо. Живой, всё-таки живой! Они спасли его, прямо как в книжке!

Незнакомец провёл рукой по лицу, смахнул мешающие волосы. Глаза, цвет которых невозможно было разобрать, взглянули на Дика ясно и настороженно. Кажется, раненый только сейчас рассмотрел, кто пришёл ему на выручку.

— Откуда вы взялись, юноша? — окрепшим голосом спросил он. — Упали с неба?

Дик чуть не лопнул от гордости — его ещё никто не называл юношей. Это звучало совсем иначе, чем привычное в устах слуг «молодой господин», и гораздо лучше, чем «малыш» или «сынок». Незнакомый дворянин обращался к нему серьёзно, как к равному, и отвечать надо было подобающим образом.

— Ричард граф Горик, — с достоинством произнёс он, задирая подбородок. — К вашим услугам, сударь.

«Сударь» ответил не сразу. Колеблющийся отсвет огня метался по его лицу, и трудно было понять, что промелькнуло в его взгляде — удивление или недоверие.

— Вы выбрали странное время и место для прогулки, граф.

— Мы с друзьями ночевали в горах и нашли вашего коня, — объяснил Дик, — то есть, это он нас нашёл. А потом показал дорогу к вам. У вас замечательный конь, эр...

— Рубен, — чуть помедлив, отозвался черноволосый. — Рубен рэй Аррохадо. А поразившего вас коня зовут Моро, и он действительно замечательный.

Рэй? Так значит, он из Кэналлоа? А с виду и не скажешь — кожа совсем светлая, никакой смуглоты; разве только волосы слишком длинные... Ну да, кэналлийцы все лохматые и безбородые. Видать, жарко у них там на юге, вот они и бреются.

Дикон в замешательстве смотрел на спасённого. От матушки он знал, что кэналлийцы все как один — безбожники, бандиты и обманщики без Чести и достоинства. Лучше положить за пазуху змею, чем довериться кэналлийцу. Рамиро Алва, ненавистный Рамиро-Предатель, что убил короля Эрнани и открыл Франциску Оллару ворота Кабитэлы, — он ведь тоже был из Кэналлоа. А его потомки по сей день носят титул герцогов кэналлийских — проклятые властители проклятого края...

Но, с другой стороны, отец воевал в Торке вместе с герцогом Алва и, хоть мало о нём рассказывал, но ни разу не назвал Кэналлийского Ворона трусом или изменником. А под Малеттой именно Алва привёл кавалерию на выручку отцу и генералу фок Варзову. Правда, перед этим убил генерала Карлиона — взял и застрелил, как зайца, чтобы тот не мешал ему командовать.

Когда Дику сказали, что Алва приедет в Надор по каким-то военным делам, он сперва испугался. Узнав, что страшный маршал со своими людьми не будет жить у них в замке, а разобьёт лагерь где-то за рекой, — обрадовался. А потом даже немного расстроился. Он вовсе не собирался водить дружбу с кэналлийцами, но посмотреть на них было бы интересно. Они хоть и гады, но зато, говорят, лихие наездники и рубаки. И носят косынки вместо шляп, и кольца без счёта, и даже серьги. И, вообще, они скорее мориски, чем талигойцы, а мориски — это уже что-то чужое, загадочное, опасное и притягательное...

Догорающий трут больно обжёг пальцы; спохватившись, Дикон вытащил второй кусок и запалил от первого. Создатель с ними, с морисками и кэналлийцами. Кем бы ни был Рубен Аррохадо — хоть еретиком, хоть слугой самого Ворона — он, Ричард Окделл, Человек Чести, не откажет ему в помощи.

— Эр Рубен, вы можете встать?

— Сейчас узнаю, — спокойно отозвался Аррохадо. На секунду прикрыл глаза, потом упёрся левой рукой в снег, рванулся и сел. Опустил голову, переводя дыхание. Его правая рука бессильно повисла вдоль тела; при виде рукава, облепленного чёрной кашей из снега и крови, у Дика снова встал комок в горле.

— Вы... сильно ранены?

— Жить буду, — Рубен слегка поморщился и потёр щёки ладонью. Дик заметил, что поморозиться он не успел, да и выглядел на редкость привычным к холоду — для южанина. Это Робер вон дрожит и натягивает меховой плащ, когда лужи ещё не промёрзли до дна.

Аррохадо перевернулся, встал на колени и осторожно поднялся. Глянул через плечо на чёрный зев ущелья и коротко засмеялся:

— В Кэналлоа говорят: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Видно, моя смерть обитает не на дне пропасти... У вас ведь есть верёвка, юноша?

Дикон махнул рукой.

— Там, на краю уступа. Вы... лучше держитесь за меня, эр Рубен, — добавил он, с сомнением глядя на бледное лицо кэналлийца.

Рубена и впрямь пошатывало, но, опираясь здоровой рукой на плечо Дика, он довольно твёрдо прошёл по узкому карнизу и только в конце, выбившись из сил, снова опустился в снег. Наверное, он потерял много крови, с тревогой подумал Дикон, отвязывая верёвку. Как его поднять? С одной рукой ему самому не забраться, тут и спрашивать нечего.

Слева над краем тропы, указывая направление, мигал жёлтый светлячок — фонарь Валентина.

— Я надену на вас верёвку, — нерешительно сказал Дик. — Мои друзья наверху, они вас вытащат...

— А вы останетесь здесь и совьёте гнездо? — усмехнулся Аррохадо. — Нет уж, обойдёмся без жертв. Моро с вами?

— Да, сударь.

— Хорошо. Обвяжите меня.

Дик осторожно, чтобы не задеть раненую руку, обвязал кэналлийца верёвкой, закрепив хитрым узлом на груди, как учил отец.

— Теперь возьмите мой пояс, — приказал Рубен, — он прочнее.

Дик снял с него пояс — широкий, из чёрной кожи с серебряными бляхами. Тяжёлая пряжка была украшена дивным рисунком: на дымчатом от мороза серебре распластался в прыжке олень, отчеканенный так тонко, что можно было различить каждую веточку рогов. Что делать дальше, Дик догадался сам: он надел пояс на себя и пристегнулся им к верёвке, затянув пряжку потуже.

— Вот так, — удовлетворённо кивнул Аррохадо. Он отодвинулся и лёг в снег, натягивая верёвку своим весом. — Крепче держитесь руками, и всё будет хорошо. Когда окажетесь наверху, прикрепите свой конец верёвки к седлу Моро, и он меня поднимет. Ясно?

Дик просиял и уцепился за верёвку. Без рукавиц пальцы совсем застыли и едва сгибались — ну и пусть! Перебирая руками и ногами, он ящеркой пополз вверх.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.