Третья реальность

Загрузить в формате: .fb2
Автор: trii-san
Бета: Rocita (Флигель-Адъютант Хомяков)
Гамма: Jenny
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл
Рейтинг: NC-17
Жанр: Modern-AU AU Romance Drama
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Кэналлийское — Алве, тюрегвизе — Матильде, касеру — Клементу, героев — Камше, а мы просто играем.
Аннотация: Бог любит троицу, может быть, на этот раз все будет иначе?
Комментарий: Написано на Фандомную битву 2012
Предупреждения: ООС, фетишизм

Ричард вскрикивает, просыпаясь, медленно проводит ладонями по щекам — мокрые. Он не помнит, что заставляет его кричать и плакать во сне. Он отдал бы все, что угодно, чтобы избавиться от жаркого марева кошмара, мучающего его из ночи в ночь. Бесполезно. На прикроватном столике россыпь таблеток, Ричард, не глядя, смахивает их на пол и жадно глотает воду. В окно заглядывает бледная луна, она, кажется, тоже больна, и Окделл прячется от нее за тяжелыми портьерами и одеялом, натягивая его по самую макушку.

Утром он берет папку с нотами, надевает улыбку и отправляется на занятия. Училище кажется ему Бастилией. Он — пленник в ней. Пленник с тех пор, как услышал, как играет Рокэ. Это было на одном из отчетных концертов, что случались в конце каждого учебного года. Сам Ричард выступил раньше и уже успел спуститься в зал, когда зазвучали первые такты. И он пропал.

Пропал, утонул, захлебнулся в музыке, и мог только смотреть за игрой тонких, бледных пальцев, ласкающих клавиши фортепьяно так страстно, так нежно, так сильно, как никогда не сможет Ричард. Не сможет, сколько бы он ни занимался до ломоты в спине и пальцах, до темных кругов перед глазами, до изнеможения. Это слово «никогда» глухо билось с током крови в висках, когда он, задыхаясь, смотрел на раскланивающегося исполнителя. Астма, отступившая в детстве, вернулась, и он судорожно хватал воздух вмиг пересохшими губами, до боли вцепившись в спинку кресла. Что было дальше, Ричард помнил плохо, его тормошили, звали, а он до последнего смотрел на сцену, на вытянувшуюся в свете софитов фигуру.

Только потом он узнал, как зовут его персональное проклятие. Рокэ Алва. Почти выпускник. Уже признанный гений. Ричард и раньше видел его в коридорах училища, окруженного «свитой», но ему в голову не приходило всмотреться в того пристальнее. Теперь он жалел об этом. Может быть, тогда он смог бы разгадать секрет, понять, как тот сумел так виртуозно исполнить столь сложное произведение... собственного сочинения.

После этого Ричард заболел. Почти на месяц. Обычная простуда переросла в воспаление легких, которое подкосило и без того хлипкое здоровье наследника рода Окделлов. На сына, кутающего сопливый нос в шарф, строго взирал сам Эгмонт Окделл. Укоряющий взгляд с огромного портрета в гостиной заставлял Ричарда ежиться и еще усерднее разучивать сонаты. Дни и ночи превращались в изматывающее сражение с болезнью и воспоминаниями. Особенно ночи, полные горячечного бреда, с прыгающими перед глазами клавишами и кружевными манжетами, заляпанными то ли вином, то ли кровью. Потом болезнь отступила, возвратив ясность зрения, но не мысли.

Иначе, с чего бы ему продолжать видеть себя в пышных дворцовых интерьерах, расхаживающего под ручку с бледными светскими львицами в пышных туалетах, так и просящимися на обложку какого-нибудь исторического журнала? Не с чего. Историю Ричард не знал и не любил. Выдумать что-то настолько реалистичное он не смог бы при всем желании и, может быть, поэтому не сразу понял, что видит две разные истории. Истории разные, но герои те же.

Ему оставалось только наблюдать за собой — придворным капельмейстером, обучающим Его Императорское Величество премудростям игры на клавесине, и собой — оруженосцем, впервые попавшим в столицу. Они нравились ему оба. Нравились до тех пор, пока не появилось второе действующее лицо. Его демон и его наваждение.

Он и во сне сводит Ричарда с ума своей гениальностью, своей недостижимостью, своим насмешливым превосходством. Он — гениальный композитор и гениальный полководец. Он — Моцарт и он — Рокэ Алва, собственный полный тезка.

Ричарду хочется плакать и колотить стены, когда Алва легко, не задумываясь, берет самые сложные аккорды и самые неприступные города. Но когда Алва улыбается, ясно и чуть насмешливо, когда берет гитару, когда проводит длинными красивыми пальцами по глазам, стирая усталость и раздражение, он забывает дышать.

Да, он болен. И бесконечно влюблен.

Нет, не в самого Алву, он не знает ни одну его ипостась достаточно хорошо для этого, но в его талант. И эта страсть была неизлечима, в отличие от воспаления легких.

Ричард ненавидит себя за то, что не может остановиться, тенью следуя за Алвой повсюду. Он сам напоминает себе жалкого сталкера, жадно вскидывающегося на любое упоминание о кумире. И еще больше он ненавидит Алву: за его талант, за его равнодушие, за то, что у него такие длинные пальцы — переломать бы их! Нет-нет, нельзя! Иначе он не сможет играть. Нет-нет-нет...

— Я болен, — шепчет Ричард, отворачиваясь, чтобы не видеть. Но отражение в оконном стекле смеется над ним, показывая: смотри, любуйся. Он кусает губы и сбегает. Со стороны выглядит странно, но ему все равно. Вечером, когда у него нет сил, чтобы спуститься к ужину, мать вызывает скорую. Люди в белых халатах бестолково суетятся вокруг его кровати, но Ричарду слишком хорошо, чтобы откликаться на вопросы. Боль физическая превозмогает душевную немощь. Лечится он дома.

Дом — это длинные пустые коридоры, закрытые двери и портрет отца. Ричард даже рад, что может быть один, глотая антибиотики, он надеется избавиться от своего наваждения наяву, глотая снотворное — от снов. Ему почти терпимо, он почти счастлив.

Первый день, когда Ричард наконец может вдохнуть воздух полной грудью, становится для него праздником. Коридоры училища кажутся ему слишком узкими для толпящихся за спиной ипостасей, но Ричард старается забыть о вывихах собственного подсознания. Он сталкивается плечами со спешащими сокурсниками и вздрагивает. Он отвык от такого количества людей за месяц, проведенный дома. Дома его окружала тишина, разбиваемая ежедневными «семейными» обедами, когда они с матерью и сестрами торопливо давились овсянкой, стараясь поскорее сбежать каждый в свою жизнь, а потом он играл деревенеющими под безжизненным взглядом эрэа Окделл пьесы. Она неизменно кривилась и оставляла сына корчиться от осознания собственной никчемности. Смерть вознесла Эгмонта Окделла на недостижимый постамент, но Ричард еще не готов приблизиться к нему.

С пар он все-таки сбегает, в парке Ричард падает на скамейку, пальцы сами отбивают по деревяшке Рахманинова. Он запрокидывает голову, жмурится от солнца, перед глазами, не попадая в такт, прыгают цветные пятна, и он пробует снова и снова, стучит-барабанит пальцами, пока в биение не вплетается чужое, подхватывает властно и уводит. Прямо в небо. В груди разливается огромное, теплое. Ричард открывает глаза, оборачивается и замирает.

Рокэ не смотрит на него. Черные брови сошлись на переносице, губы чуть шевелятся, отсчитывая восьмые и шестнадцатые. Он хмурится, недовольный, когда Ричард останавливается, и тому ничего не остается, как продолжить их странный разговор: ми-до-ми, ля-ми-ля-ми.

Последние такты, и в парке повисает тишина. Нет, конечно, не тишина, но все, что кроме, исчезает, будто кто-то выключил звук. Рокэ кивает сам себе и косится на часы. Говорить не о чем и незачем. Ричард отстраненно думает, что никогда так не играл. Еще он думает, что ничего не понимает, когда Алва берет его за руку и тащит за собой. Дверь в кафе открывается перед ними сама, будто по волшебству. Они едят мороженое, запивая его крепким, горьким кофе, Ричард перекатывает на языке шарик фисташкового, облизывает ложку и разглядывает сидящего напротив незнакомца. Рокэ действительно для него незнакомец. Он знает только его пальцы — тонкие, изящные, с розовыми полукружьями ногтей, на безымянном левой — кольцо с крупным сапфиром. Теперь он видит глаза, наверное, это линзы, разве у людей бывает такой насыщенный синий цвет радужки? Скулы, о которые можно порезаться, упрямую линию подбородка с царапиной справа, ключицы, сильные плечи — Ричард мимолетно удивляется, неужели Алва ходит в качалку? — черные волосы, небрежно собранные в хвост. Весь он, будто кусками, отражение в разбитом зеркале. Ричард собирает его образ по осколкам, режет руки об острые грани, но изображение в его голове рябит и дробится. Он отворачивается, разглядывая прохожих. Они долго гуляют, до самого вечера, пока небо не окрашивается алым, и пока Алва не прижимает его к стене какого-то дома. Он больше ничего не делает, только держит за плечи и смотрит нечитаемым взглядом в глаза. Ричард чувствует себя бабочкой, пришпиленной к стенке. Он сглатывает и пытается вырваться, но пальцы на его плечах сжимаются сильнее, и он обмякает, сдаваясь, только отворачивается, не в силах выдержать настойчивого взгляда. Скольжение губ по подбородку приносит почти облегчение. Он вслепую протягивает руки, притягивая Алву за талию ближе, и опускает усталую голову ему на грудь, слушая спрятанное под шелковой тканью сердце. В волосы на затылке странно-привычно вплетаются пальцы, и Ричард счастливо вздыхает.

Алва не провожает его до дома, высаживает за углом дома, молчаливо кивает и скрывается в темноте. У его черного Хаммера есть имя.

Дома по-прежнему тихо. В гостиной сидит мать — прямая упрямая спина, затянутая в мышино-серый. Ричард проскальзывает мимо, притворяясь, что его никто не ждет, сбегает от невысказанных упреков и оскорблений. Ей, конечно, уже позвонили из училища. Падая на кровать, Окделл обещает себе больше не прогуливать. Засыпая, обещает, что не будет больше видеть снов.

На плечи ложатся чужие руки. Оборачиваться не к чему, он и так знает, кто стоит сзади. Догадывается по легкому аромату восточных пряностей. Ричарду-Сальери смешно, когда он представляет, как перед выходом Моцарт посыпает себя ими на манер рождественского пирога с корицей. Он фыркает, но продолжает играть. И скоро вокруг не остается ничего, кроме музыки, их дыхания и тонких теплых пальцев, спокойно лежащих на плечах. Сальери трется о них щекой. До боли привычный жест. Легкий смешок, пальцы зарываются в волосы, ласкают затылок, сползают на шею, щекочут подбородок. Сальери усилием воли приказывает себе оставаться спокойным. Ее хватает только на то, чтобы доиграть сонату, потом он оборачивается, ловит упрямого австрийца, роняет его себе на колени и зарывается лицом в волосы, исступленно целует пальцы — его личный фетиш, а потом самого их владельца, закусывает наглые, насмешливо искривленные губы и утягивает Амадея на ковер. Дотерпеть до спальни нет ни сил, ни желания. Моцарт виртуозно играет им — маленький злобный гений, опиум, венерина мухоловка... Сальери сбивчиво шепчет это в аккуратное ухо, кусает подставленные плечи, крепко, до отметин, и снова шепчет.

Ричард просыпается незадолго до звонка будильника. Можно еще полежать, но он вскакивает, подбегает к зеркалу и долго вглядывается в отражение, будто надеясь увидеть там незнакомца. Отражение привычно всклокоченное, те же серые глаза, та же фамильная ямочка на подбородке, он тот же, что был вчера вечером, и не тот — на шее лиловеет засос. Ричарду неожиданно все равно, видела ли его мать, но он натягивает водолазку с высоким воротом и тащится в училище. Утренний транспорт неторопливо ползет по сонным улицам, Ричард прижимается лбом к холодному стеклу и задремывает.

Монсеньору не спится. Монсеньор изволит пить и играть на гитаре. Ричард сидит в ногах Первого маршала Талига и наблюдает за медленной пляской языков огня в камине. Он безбожно пьян — эр смеется: мальчишка! — но сейчас голова слишком тяжелая, а язык слишком неповоротлив, чтобы Ричард мог возмутиться. Он только вздыхает и вздыхает снова, когда гитара смолкает, и пальцы эра, бросив гитарные струны, перебирают его волосы. Он словно большая собака. Эта мысль смешит Ричарда, он хихикает, до тех пор, пока к губам не прижимаются сначала чужие губы, затем пальцы, пальцы медленно обводят абрис его лица, а потом рисуют ему улыбку. Ричард ловит их ртом, облизывает, целует костяшки, прикусывает тонкую кожу на запястье, там, где бьется жизнь. Ему хочется. Завтра Алва скроет этот след кружевами, и только он будет знать, что тот есть, что Первый маршал отмечен им. Алва над его головой хмыкает, но руку не отнимает, обнимает подвыпившего оруженосца за плечи и что-то неразборчиво шепчет на кэналлийском. «К Леворукому!» — думает Ричард, он уже месяц учит этот язык, но все равно не понимает ни словечка. Эр смеется: «Юноша, языку любви нужно учиться на практике», — валит его на спину и наглядно проводит урок, вырисовывая на разгоряченной ласками коже буквы чужого алфавита: ну что, угадали, что это, юноша? а это? ваш пыл, да в мирное русло…

Автобус тормозит неожиданно, и Ричард едва успевает подставить руки, чтобы не стукнуться о сидение впереди. Он моргает, сон тает, растворяется в реальности. Он, конечно, проехал свою остановку и безбожно опаздывает, но не жалеет об этом ни минуты.

После пар Алва ждет его на выходе, ловит за рукав и тянет за собой. Ричард, наверное, мог бы привыкнуть к этому. Алва всегда молчит. Ричард задумывается о том, слышал ли он хоть раз его голос. Ни разу. Ему хватает собственных странностей, чтобы задумываться о чужих. Тем более что так проще, а говорить за них обоих может он. И говорит, нерастраченные за эти годы слова срываются с губ сами путаным потоком сознания, и если бы не пальцы Рокэ, до синяков сжимающие запястье, он бы захлебнулся ими. Они просто гуляют, блуждают в сети узких улочек, покупают булку в безымянной лавке, а потом кормят ею жирных наглых чаек на набережной. Одна из них, особенно беспринципная, выхватывает остаток сдобы из рук Ричарда, и потом Алва долго зализывает царапины горячим до дрожи языком.

Ненормальность происходящего настолько нормальна, что выныривать из нее не хочется. Ричард падает на траву, увлекаемый на нее Рокэ, и устраивает голову у него на животе. Алва закрывает ему глаза ладонями, сквозь пальцы просвечивает солнце, и неожиданно легко оказывается представить, что они лежат на дне, а над ними проплывают корабли. «Я так давно родился, — бормочет Ричард, — что если ты придешь и руку положишь мне на глаза, то это будет ложь». Рука дергается, будто Рокэ хочет закрыть ему рот и не слышать:

— А я тебя удержать не могу, и если ты уйдешь, и я за тобой не пойду, как слепой, то это будет ложь.

Ладонь мягко ложится на губы, и Ричард жмурится, прижимаясь к ней поцелуем, ловит, удерживает, тонет в ее теплом центре. А потом они вскакивают и бросаются наперегонки по посыпанным дорожкам парка за сахарной ватой. Рокэ старше, но любит ее самозабвенно, будто ребенок. Ричарду приятно скармливать ее с рук, будто жеребенку.

Домой он возвращается поздно, снова крадется по темным лестницам, шатаясь, словно пьяный, под недовольными взглядами с портретов предков.

Горные реки — бурные реки. Ярость разбуженной стихии где-то снизу сметает жизни, кромсая лисью империю, а здесь, наверху, почти тихо. Почти, потому что буря началась высоко в небе и пока еще капризно кривит губы свинцовыми грозовыми облаками. Алва стоит над ревущей стихией. Лицо бесстрастно и почти лишено цвета. Спина неестественно прямая. Ричард обхватывает его за талию, силясь то ли удержать, то ли столкнуть. Он еще не решил. Ворон оборачивается и смотрит ему прямо в глаза, сжимает пальцами подбородок, заставляя запрокинуть голову. Ричард кусает губы. Алва повторяет его движение, впивается, будто оголодавший зверь, слизывает кровь и снова целует, больно, зло, жестоко. Ричард вздрагивает, но не пытается вырваться. Вечером Алва берет его почти силой, заставляя глухо стонать в подушку, а потом уходит. Ричарду больно. Только отчего-то внутри, за сердцем.

У Сальери дрожат руки. Вино выплескивается на скатерть, расплываясь некрасивым розоватым пятном. Он сдирает к чертям скатерть, роняет на пол канделябр и топчет в каком-то упоении свечи. Он пьян и зол — дурное сочетание. Моцарт, сидящий напротив, весел, как птичка. Он щебечет что-то, откусывая от яблока крупный кусок. По упрямому подбородку австрийца стекают светлые кисловатые капли сока, Сальери слизывает их мучительно медленно. Пьеса Моцарта запрещена в Вене, Моцарт — персона нон-грата в светских кругах, и только дурак не посмеялся над бывшим маленьким гением. Сальери и есть тот дурак, что позволяет собственной ревности, собственной жадности заслонить доводы разума. Моцарт смеется, опрокидывая его на пол, к пряжкам своих запыленных лакированных туфель. Он хватает Антонио за рубашку, шепчет злое, тянет за волосы так, что наворачиваются слезы, а потом медленно раздевается. Этой ночью он отдается, как никогда раньше. Наверное, ему тоже больно.

Прослушивание затягивается. Претенденты нервничают, перешептываются между собой и с сопровождающими, кто-то репетирует здесь же, кто-то просто сидит, уставившись куда-то пустыми глазами, видя что-то свое в белом пространстве стены. Ричард подпирает ее уже полчаса. За дверью играет Алва. Играет самозабвенно, так, как дышит, как разговаривает. Точнее, он так и разговаривает. Ричард узнал недавно — Алва нем. С рождения. Как рыба. Это не мешает ему быть самым талантливым мерзавцем, которого он знал. Ричард давится завистью и взглядами, которые бросает на него мать. Он представляет, как отрезает пальцы Рокэ, тонкие, бледные пальцы, которые успел выучить до последней заусеницы. Нож входит медленно, преодолевая сопротивление плоти, крови немного, это даже странно. Кожа мягко расходится, обнажая мышцы, а затем белую ткань сустава. Лучше резать здесь, не придется перепиливать кость. С нежным, почти музыкальным звуком, пальцы отделяются от кисти, ногти мягко поблескивают в свете медицинских ламп. Ричард сглатывает, борясь с приступом дурноты. Он прячется в театр собственного воображения, сжимается до микрона, чтобы не заметили, не тронули. Он жалок. Ему стыдно за свою никчемность и свои больные желания. В его голове взрываются фуги Баха, и он закрывает глаза, чтобы не видеть, как Алва выходит из кабинета. Ричард мечтает стать прозрачным. Невидимым, как тот очкастый волшебник. Но, конечно, ему не удается. Знакомые пальцы касаются лба, отбрасывая волосы, невесомо проводят по брови... Ричард вскакивает. Сердце заполошно бьется, перед глазами прыгает перекошенное, злое лицо матери и внимательные синие глаза Рокэ. Он пятится, наступает кому-то на ногу, задевает что-то деревянное, раздается треск. Ричард бормочет извинения, его разворачивают. Нервы у всех ни к черту. Его бьют, он не сопротивляется, только оттягивает ворот. Проклятая болезнь снова вернулась. Когда его выпускают из больницы, похудевшего, кутающегося в лохматый шарф и транквилизаторы, он все еще устал и издерган. Ричард бредет в училище, пешком, хотя у выхода из больницы его ожидает заказанное матерью такси.

Матово блестит стекло запыленной бутылки. Две крупинки на дне растворились бесследно, пропахав в сердце Ричарда кровоточащую борозду. Эр насмешливо смотрит поверх бокала, поднимает выше, пальцы намекающе скользят по ножке, и в каждой капле вина притаился яд. Ричард салютует своим, опрокидывает залпом, не морщась, дорогое кэналлийское, как горький надорский самогон, который учил пить юного эра Окделла учитель фехтования. Алва вскидывает бровь, а Ричарду смешно. Обхохочешься. Голова кружится, перед глазами мутится. Яд в каждой капле, синеглазый яд, глядящий на него глазами смерти. Бутылка действительно была. Ричард распил ее в комнате в компании с собственным отражением и ошметками умирающей чести. И на зеркальной поверхности плясали мертвецы — бледные тени будущих побед Олларов: эр Август с вывалившимся багровым языком, Катари — кровавый бутон под левой грудью, ее братья — безголовые клоуны, Придды — холодные, распухшие утопленники... Ричард пьет, пьянея от собственной смелости или безумия. А Алва все ловит падающего оруженосца и не может поймать.

Сальери гладит золотые локоны — прядь волос из медальона. Гроб закрыт, погасли свечи. И только он, скорбный плакальщик, сопровождает великого гения к месту последнего пристанища. Его похоронят в общей могиле. Величию ни к чему постаменты и почести, если величие истинно. В этом Сальери не сомневался. Он бросает горсть грязи на черную крышку соснового пристанища и облизывает губы — горько, как же горько. Под непрекращающимся ливнем мрачные служители церкви торопливо забрасывают могилу землей, холодно и мерзко. Сальери стоит до последнего, пока его в спину не подталкивает ветер. И он нехотя думает, что стоило пить на брудершафт. Моцарт оценил бы его последнюю шутку. Наверное. Он не уверен.

В актовом зале темно. Только за занавесом слабо светится. Ричард проскальзывает внутрь, натыкается на спинки сидений, но упорно продвигается к сцене. Там темно. Наверное, забыли выключить свет после репетиции, решает он и поднимается. Какого черта ему здесь понадобилось, Ричард не знает. Он подходит к фортепьяно, проводит рукой по глянцевой крышке и вздрагивает, услышав за спиной шорох. Он оборачивается и обмирает. С расстояния двух шагов на него смотрит... смотрит Алва. Совершенно обычный. В рваных на коленках джинсах и ветровке. С шальной улыбкой на тонких губах.

Алва подходит ближе. Ричард отшатывается, натыкаясь спиной на фортепьяно. Дальше отступать некуда. Он загнанно дышит, шарит рукой по крышке, руку перехватывают. И он забывает дышать, когда чужие губы прижимаются в поцелуе к костяшкам пальцев, пересчитывают их, а затем ловят заполошно бьющийся пульс на запястье. Алва поднимает глаза, перехватывает взгляд, и Ричард сдается. Он позволяет отвести себя за руку к машине, впихнуть на переднее сидение, пристегнуть, пригладить растрепавшиеся волосы. Алва хмыкает, поворачивает ключ зажигания и выруливает со стоянки. Прислонившись виском к мягкой обивке сидения, он смотрит на проносящиеся мимо улицы, старательно не замечая черноволосое отражение, сосредоточенно хмурящееся на стекле. Отражение реальнее окружающего мира. Ричард тихо вздыхает.

Он не знает, куда они едут, и когда машина плавно тормозит на подземной парковке, Ричард вздрагивает.

— Боитесь, юноша. — Прохладные пальцы сжимают подбородок, заставляя его повернуть голову.

Ричард жмурится, отказываясь смотреть в насмешливые, наверняка насмешливые — как же иначе! — глаза. Это не вопрос, это констатация. Сухие губы расчерчивают его лицо поцелуями, он пытается увернуться, но его крепко держат.

— Ну же, Ричард, не делайте вид, что вам это не нравится. Вы же сами этого хотели.

Ричард горько кривит губы. Ему не нравится. Ему не хочется. Только сейчас он понимает, что из шевелящихся губ Рокэ не доносится ни звука, но тем не менее он слышит каждое произнесенное им слово. Безумие продолжается. Кажется, звуки им больше не нужны. Они достаточно наговорились.

Его выталкивают из машины. Шаги отдаются гулким эхом по пустынной бетонной коробке стоянки. Он идет за своим мучителем, как привязанный. С каждым шагом все больше увязая в происходящем, пока не утыкается в спину остановившегося Алвы. Ричард несмело обнимает его, глухо спрашивая:

— Что мы делаем?

— Не знаю. — Рокэ оборачивается.

У Алвы теплые ладони, он гладит Ричарда по волосам, обнимает за плечи:

— Посмотри на меня.

И Ричард смотрит. И, наконец, видит. Этому Алве двадцать три, на левой щеке царапина от неудачного бритья, и родинка в уголке губ. Крошечная, почти невидимая. Ричард пробует ее на вкус.

Реальность распадается на части. В одной он цепляется за плечи удерживающего его Алвы на незнакомой парковке, в двух других разливает по бокалам яд, глядя в безмятежно-синие глаза напротив.

Рокэ вздыхает и снова целует, так, будто собирается выпить Ричарда до дна.

Ричард не помнит, как они добрались до квартиры. Он ненадолго приходит в себя, когда его прислоняют к стенке в коридоре, помогая разуться. Ричард хихикает, когда Алва проводит по ступне, но смех быстро стихает, стоит тому скользнуть рукой выше, от щиколотки до внутренней стороны бедра. Он часто дышит и цепляется за плечи, притягивая того ближе. Алва... Рокэ хмыкает, прикусывая Ричарду губу и пробираясь ладонями под рубашку. Они неловко тискают друг друга, путаясь в руках и ногах и роняя вещи с вешалки и саму вешалку, смеются, потом Алва тянет Ричарда за собой через гостиную в спальню. Ричард неловко застывает на пороге, поднимает взгляд, понимая, что вот это реально, что назад дороги не будет. Ему страшно, и он благодарен Рокэ, когда тот успокаивающе гладит его скулы подушечками пальцев.

— Уверен? — спрашивает он, заглядывая Ричарду в глаза. — Это же мы, не они, что бы ты ни воображал, глупый мальчишка. — И снова беззвучно, голос Алвы звучит у него в голове.

— Я не намного младше тебя, — фыркает Ричард, и он благодарен за эти несколько лет разницы тоже. Рокэ старше, опытнее, он ничего не спрашивает, но, наверное, знает, что у Ричарда это впервые, и это странным образом успокаивает. Он сам стягивает с себя одежду, в то время как Рокэ занят тем же. Они не смотрят друг на друга. Ричард юркает под одеяло, ежась от холода. Алва только усмехается. У него бледная кожа, ласковые пальцы и холодные губы. Ричард гладит его по спине, невольно пытаясь нащупать памятные шрамы, но кожа гладкая, без единого изъяна, он сбивается и начинает искать заново. Рокэ перехватывает запястья, прижимает их по обеим сторонам от головы Ричарда и целует его так, что перед глазами начинают плавать круги.

— Перестань, — просит он. — В этой кровати нас двое, — и снова целует. Ричард кивает, соглашаясь.

Они делали это миллионы раз в миллионах прошлых жизней. Но в этот раз все не так. Они касаются друг друга, Ричард привстает на локтях, но Рокэ мягко толкает его обратно, ложится сверху, теплый, знакомо пахнущий восточными благовониями и незнакомо — сексом. Ему хочется больше, больше этих прикосновений, неторопливо исследующих его тело, больше поцелуев, больше движений языка. Рокэ сползает ниже, и Ричард вскрикивает, цепляясь за простынь. Смотреть на склонившуюся над собственным пахом черноволосую голову невыносимо.

Все лучше и хуже. Хуже, потому что реально. Потому что нет других причин, кроме собственного желания, потому что он смущен, ему неловко, он никогда не делал этого так, с волнением и желанием, чтобы и другому было хорошо, потому что непонятно, куда деть собственные руки, как повернуться... Лучше, потому что сейчас он — тот инструмент, который ласкают пальцы исполнителя. Алва виртуозно извлекает из него нужные звуки, без устали и без сомнений отыскивая нужные точки, от прикосновений к которым Ричард плавится и почти кричит.

Что-то щелкает, их движения становятся резкими, почти хаотичными, они трутся друг о друга, но этого слишком мало. Они сходят с ума, и где-то между рваными вдохами, когда поцелуи превращаются в простые касания губ и языков, Ричард ловит руку Алвы и целует пальцы, ласкает их, затягивая в рот. Он пристально смотрит в глаза Рокэ, и то, как они темнеют, как расширяется зрачок, затапливая радужку, — о, это ему нравится. Ему нравится собственная власть, что именно он — причина участившегося дыхания и того, как Алва облизывает губы. Власть пьянит, и он не дает Рокэ задать вопрос, отпускает руку и кивает, откидываясь назад.

Рокэ отстраняется, тянется к тумбочке, шарит там, потом возвращается, сжимая в руке презервативы и смазку. Ричард не спрашивает, откуда они взялись, просто сгибает и разводит ноги. От этого жеста ему стыдно, щеки нестерпимо горят, но Рокэ целует коленки поочередно. Это так неожиданно, странно и трогательно, что Ричард расслабляется, открываясь первым движениям выпачканных в смазке пальцев. Рокэ сгибает пальцы, втискивает их глубже, вынимает, снова вставляет — Ричард захлебывается стонами. В какой-то момент они окончательно теряют голову, движения смазываются, рук и ног неожиданно много, они путаются в них, и внезапно Рокэ оказывается сверху. Он целует подставленные щеки, скулы, губы — простые, легкие касания — и входит в Ричарда, до боли сжимая его предплечья, будто боится, что Ричард начнет вырываться. Ричард улыбается и зовет его по имени.

Они начинают двигаться вместе, сначала плавно, медленно, прижимаясь друг к другу, но осторожности хватает ненадолго. Ричард выгибается, обхватывает Алву ногами, вдавливая пятки в поясницу, и просит: «еще», «быстрее», «Рокэ» и «я тебя...»

Ритм движений неровный, слишком резкий, но ему хорошо, член трется, зажатый телами, Рокэ белозубо скалится, рычит в шею, движется резко и размашисто, и Ричард выгибается, опять выгибается, поддаваясь. Ему хочется, чтобы это продолжалось вечно. Алва замучил его, и так уставшего, кажется, до невозможности. Ричард почти плачет, что-то неразборчиво шепча, и когда Рокэ толкается как-то особенно глубоко и сильно, правильно, он неожиданно взлетает, рассыпаясь на тысячи осколков, утягивая за собой любовника.

Ричард быстро засыпает, трогательно устроив руку на груди любовника, а голову — на его плече. Алва еще долго не спит, медленно перебирая русые волосы и всматриваясь в занимающийся за окном рассвет. Ничего еще не кончилось, но они подумают об этом завтра.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.