Записки эра Августа

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Toma
Бета: Mara
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Август Штанцлер
Рейтинг: NC-17
Жанр: Humor Drama
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Ни на что не претендую, все права принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: Написано на Хот-Фест, на заявку «Рокэ/Штанцлер».
Предупреждения: нет

16-й день Летних Скал, 387 год

Сегодняшний день начался с последнего в нынешнем сезоне Высокого совета. Ничего интересного: засуха в Варасте, смена гайифского посла, новые мушкеты, доклад Савиньяка. Духота стояла страшная, многие откровенно скучали. Сильвестр вытирал пот со лба и часто дышал. Надеюсь, что фамильный недуг Дораков не минует нового кардинала — уж слишком он стал самоуверен. Впрочем, после смерти Алваро Сильвестру стало куда сложнее раздувать щеки. Ноймаринен лоялен к нему, но и только. Уверен: Рудольфу не хочется, чтобы армией управляли из резиденции кардинала. Фердинанд, правда, слушается Сильвестра безоговорочно. Но что решает король?

Скоро двор выезжает в Тарнику. Фердинанд будет занят охотой и танцами, вернее, созерцанием того, как охотятся и танцуют другие. А я смогу хоть немного отдохнуть от суеты дворца. С годами переносить ее становится все сложнее, но кого интересуют силы и желания стареющего кансилльера? Хотя сейчас, с наступлением лета, придворная жизнь переместилась в столичные дома, что, признаться, я ненавижу гораздо сильнее утомительных дворцовых приемов. Быть любезным с хозяевами и их друзьями, смотреть в оба, чтобы не вляпаться в какую-нибудь скандальную мерзость. Ведь в частных особняках, в отличие от дворца, возможно все. В открытую затевают карточные игры, приглашают куртизанок, устраивают сомнительные затеи вроде танцевальных аукционов.

Вот и вчерашний прием у Манриков ознаменовался несколькими неприятными сценами. Отвратительным вышло самое начало вечера. Этот Рафиано с его безвкусными притчами, в которых высмеивает всех и вся. Я едва не схлестнулся с ним из-за рассказа о лисице, перепутавшей курятник с псарней. Все, разумеется, поняли, на кого намекал экстерриор, а я позволил себе заметить, что негоже мышам обсуждать лис. За что был вознагражден новой притчей о союзе лис и ызаргов. Не знаю, чем закончился бы наш разговор, но внимание присутствующих отвлек шум у входа в залу.

Я был рад прервать грозившую перерасти в ссору беседу и, извинившись, последовал за любопытными. Признаюсь, я оказался вознагражден за ехидную ухмылку посчитавшего себя победителем Рафиано. Одним из зачинщиков скандала был его собственный племянник — Эмиль Савиньяк. Надо заметить, что с момента возвращения в столицу этот юноша ведет себя попросту неприлично. Кутежи, поединки, оскорбительные высказывания об уважаемых людях. Он наверняка берет пример со своего приятеля Рокэ Алвы.

О, это поистине дурной пример! Новый глава кэналлийского рода, как говорят знающие люди, поражен недугом безумия, проявляющимся в пьянстве, изощренном разврате и склонности затевать ссоры на ровном месте. Как все Алва, молодой герцог совершенен в фехтовании и стрельбе и пользуется своим преимуществом, чтобы унижать достойных людей. Вот и сегодня он успел по какому-то пустяковому поводу привязаться к молодому Ариго.

Граф, красный, как извлеченный из кипящего котла рак, пребывал в явной растерянности. Ответить Ворону — означало нарваться на вызов и почти неминуемую смерть, проглотить оскорбление — дать повод к насмешкам. Алва, прекрасно сознававший затруднение несчастного юноши, смотрел на того выжидающе, щуря свои неестественно-синие глаза. Готов поспорить, несмотря на очевидное опьянение, Алва понимал, взгляды скольких восхищенных дурочек и дурачков на него обращены.

Ворон знает, чего стоит его красота, и, по слухам, отлично умеет ей пользоваться. Бедный Фердинанд места себе не находит, отпуская беспутного фаворита хоть на день. Но разве король — указ для Рокэ Алвы? Говорят, он делит особое расположение монарха со многими. Люди, которым можно доверять, утверждают, что даже бедняга фок Варзов во времена оные пал жертвой прелестей юного Рокэ. Не хочется верить, но чем еще объяснить странный для Человека Чести выбор? В последний момент старина Вольфганг отказался от юного Ариго и предпочел ему кэналлийского красавчика. Уверен, Ноймаринен, собиравшийся взять Рокэ Алву, был в ярости. Ведь слабость бывшего оруженосца Алваро к мужчинам рода Алва широко известна.

— Ну же, Ариго, я жду, — соизволил наконец произнести Алва, отбросив со лба небрежно причесанные волосы.

Бедняга Ги! Его лицо сделалось даже не красным, а каким-то бордовым. Я уже думал вмешаться, но положение спас старший сын Савиньяка. Граф Лэкдеми, вошедший позже и наблюдавший сцену со стороны, одной рукой приобнял брата, другой сжал плечо Алвы:

— Росио, опять ты задираешься. Идем, я познакомлю тебя со скучающими в одиночестве прекрасными эрэа.

В отличие от брата-близнеца гвардеец Лионель характером пошел в семью Рафиано. Змея, которая жалит исподтишка и старается избежать лишнего шума. Я думал, что Алву возмутит вмешательство, но тот обернулся, почти коснувшись щекой щеки приятеля, улыбнулся неожиданно мягко, я бы даже сказал — интимно. Кажется, не зря об отношениях графа Лэкдеми и кэналлийца толкуют всякое. Плод не падает далеко от дерева, а Арно Савиньяк принимает очевидное участие в судьбе молодого герцога.

— Ты опять играешь в хранителя всеобщего спокойствия, Ли, — сказал Алва. И вдруг, уставившись прямо на меня, ухмыльнулся: — Смотри, не переусердствуй. А то станешь таким же серьезным, как граф Штанцлер.

Эмиль посмотрел на меня, перевел взгляд на брата и откровенно расхохотался. Лионель улыбнулся одними губами, а я попросту застыл от возмущения. Что этот нетрезвый мальчишка себе позволяет?!

— Неуместные шутки, герцог, — проговорил я с укором. — Впрочем, вас извиняет ваше состояние.

В глазах Алвы (не захочешь, а поверишь тем, кто болтает об отражающемся в них Закате) полыхнули злые искры. Мгновенно позабыв про Ариго, он по-кошачьи скользнул ко мне:

— Что вы имеете в виду, граф?

— Вашу невоздержанность в вине, юноша, — ответил я прямо.

— Уж вы-то воздержаны во всем. Некоторые считают подобную скромность, не свойственную нашему вольному веку, подозрительной.

— Эти люди судят о других по собственным порокам.

— Росио, — старший Савиньяк потянул Алву за локоть. — Идем, я обещал привести тебя хоть силой.

— Сейчас, Ли, — Алва накрыл его ладонь своей. Экая неприличная откровенность! — Граф Штанцлер, прошу меня простить. Женщин нехорошо заставлять ждать. Я с наслаждением выслушаю ваши соображения относительно современных нравов позже. Впрочем, можете изложить их письменно. Вы же так любите писать!

Рассмеявшись собственной шутке, Алва, увлекаемый обоими Савиньяками, растворился в толпе.

— Несчастный юноша! — покачал я головой.

— Почему же несчастный? — услышал я над своим ухом голос Валмона. Бертрам еще погрузнел с прошлого лета и при ходьбе опирался на трость, что не помешало ему вновь приехать в столицу. В поисках сплетен и развлечений, надо полагать. — Этот юноша — властитель Кэналлоа. А его замечание про письма и впрямь было остроумным. Согласитесь, граф?

— Не нахожу.

Я в самом деле люблю писать. Мысли и наблюдения, изложенные на бумаге, приобретают для меня особый вес, позволяют взглянуть на события с иной, иногда неожиданной стороны. Тем кто не склонен задумываться о жизни, подобного не понять, но я с детства привык записывать почти все, что со мной происходит. Жаль, что записи приходится отправлять в огонь сразу после того, как я перечту их. Но человек в моем положении не может позволить себе вести дневник: когда кругом рыщут прознатчики Сильвестра, это было бы непозволительной роскошью. Впрочем, я отвлекся от описания сегодняшнего поистине странного вечера.

Ускользнув от Бертрама, я прошелся по дому, перемолвился словом с несколькими гостями, справился о здоровье супруги Феншо. Я с искренним сочувствием внимал рассказу о страданиях несчастной женщины, когда услышал за спиной смех. Я обернулся: Алва, оба Савиньяка и молодой Манрик, который, как и большинство неразумной столичной молодежи, смотрит в рот беспутному кэналлийцу, глядели на меня и, без всякого смущения, улыбались. Готов дать руку на отсечение: они обсуждали кансилльера, посмевшего возразить любимцу короля и кардинала.

Настроение мое окончательно испортилось. Извинившись перед Феншо, я вышел на открытую террасу и спустился в сад.

Изнуряющий зной отступил, природа наслаждалась вечерней прохладой и покоем, набираясь сил перед следующим днем. Было тихо — ни ветринки, раскидистые липы и аккуратно подстриженные кустарники стояли неподвижно. Одуряюще пахло шиповником, буйно разросшимся вдоль изгороди. В нескольких бье остались городские мостовые с их шумом и суетой, с перебранкой извозчиков и пьяными выкриками загулявших субботним вечером подмастерьев. Небольшой сад казался островком покоя и благополучия в море столичной суеты. С узких скрытых зеленью дорожек доносился смех, в один момент я явственно услышал звук поцелуя. Сейчас я могу сетовать на недопустимую свободу нравов. Но в тот миг я почти завидовал легкомысленной молодежи. Их радостям, влюбленностям, флирту, всему тому, чего в жизни стареющего кансилльера уже не будет. Таково воздействие природы: даже самых рассудительных из нас она порой заставляет мечтать о несбывшемся.

Задумавшись, я не сразу расслышал за спиной тихие шаги.

— Скучаете, граф? — поинтересовался Алва, небрежно поправляя кружево манжеты.

— Мне некогда скучать, юноша, — ответил я, лихорадочно размышляя о том, для чего кэналлиец пошел за мной. Не терпится продолжить насмешки? Или затеять ссору? По чьему наущению?

— Размышляете о судьбах Талига?

— Вам это может показаться странным, но государственное лицо остается таковым всегда.

— Почему же странным? Взять хотя бы нашего кардинала Сильвестра. Даже мой покойный отец не мог убедить его в том, что иногда надо просто наслаждаться жизнью.

— Наслаждения — удел молодости.

— А вы считаете себя стариком? — Алва улыбнулся, обнажив ослепительно-белые зубы. Свет фонаря придавал его чертам странную зыбкость. На миг показалось, что передо мной не человек из плоти и крови, а пресловутая астера или принявшая облик красивого юноши закатная тварь из легенд. — Зря. В вашем распоряжении годы, которые вы можете наполнить разнообразными удовольствиями. Если пожелаете, конечно.

— Что вы от меня хотите, герцог?

Недопустимая прямота, но я вдруг ощутил крайнюю усталость. Алва не возмутился. Напротив, в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Извиниться. Я был слишком резок.

— Я извиняю вас.

— Вот и отлично! — вновь широко улыбнулся Алва. — В знак примирения я приглашаю вас на дружескую вечеринку. Нет-нет, не отказывайтесь! Лето, двор отдыхает. И кансилльер имеет право на маленькие невинные радости. Завтра около семи я заеду за вами, граф, — сказал он и прежде, чем я успел ответить, исчез среди деревьев.

Странно, но после разговора с Алвой я почувствовал себя совершенно опустошенным. Захотелось пить, я направился к освещенной множеством свечей террасе. На лбу выступила испарина, я достал платок и... Создатель, хорошо, что вокруг не было любопытных глаз. Вслед за платком из кармана выпал конверт: брат-близнец полученного мной на прошлой неделе. Отвратительное, призванное смутить разум послание. Человек, незаметно опустивший его в мой карман, был где-то неподалеку, среди лучших людей Олларии. Шпион, заманивающий льстивыми словами и сладкими посулами, предлагающий ступить на опасную стезю. Или тот, кто решил меня скомпрометировать.

— Вам нехорошо, граф? — осведомилась спускавшаяся с террасы хозяйка дома. — Может быть, позвать лекаря?

— Нет-нет, благодарю, сударыня. Это все погода, — сказал я, торопливо пряча в карман опасное письмо.

Пора было уезжать. Уже направляясь к карете, я увидел Алву и младших Савиньяков. Они о чем-то шептались, склонив головы, так что светлые волосы смешивались с черными. Ладонь старшего из близнецов лежала на плече Алвы...

Представляю, как эти шелковистые волосы: у двоих прямые, у одного слегка вьющиеся, волнистые, смешиваются при свете луны, проникающем под ткань балдахина. Украшенные сапфирами пальцы скользят по изгибу спины светловолосого юноши, спускаются к потаенной ложбинке. Любовник замирает, от его лопаток к пояснице вдоль позвоночника проходит предательская дрожь, он выгибается, следуя за дразнящей его рукой. Второй юноша, походящий на него, как походят друг на друга капли утренней росы, подкладывает под бедра брата атласные подушки, сжимает предплечье, на котором красуется родимое пятно — родовой знак, и тянет к себе, заставляет улечься на постель животом вниз. Темноволосый тем временем склоняется к нежным ягодицам, касается губами бархатной кожи, острым кончиком языка проводит дорожку вниз, к заветному отверстию. От бесстыдной ласки белокурый юноша стонет, уже не сдерживаясь и не стыдясь, а красавец позади смеется, скалит белоснежные зубы, счастливый сознанием своей власти. Близнец, однако, прерывает чужой стон глубоким поцелуем, просовывает руку под живот брата, сжимает его налившееся соками мужское достоинство. Темноволосый тоже не медлит и, взвесив на ладони собственное, готовое к бою копье, входит в любовника. Тот вскрикивает в голос: от боли и наслаждения одновременно, изгибается, подаваясь назад, насаживаясь сильнее. Пальцы в сапфирах оглаживают бок, скользят по стройному бедру: темноволосый успокаивает возлюбленного, словно норовистую лошадь. Синие глаза затуманены шальным возбуждением, но даже сейчас в них усмешка, торжество наслаждающегося своим превосходством зверя. Третий юноша, раскинувшийся на постели, продолжает ласкать брата, то и дело приникая к его припухшим губам поцелуями. Одновременно он гладит себя меж раскинутых ног, все сильнее отдаваясь общей на троих страсти. Темноволосый красавец смотрит на него, и, не прерывая движений бедрами, опускает ладонь на острое колено, скользит рукой к внутренней поверхности бедра. Склонятся и целует в губы. От этой неожиданной милости юноша вскрикивает и изливается первым, за ним, словно отражение в зеркале, следует брат. Темноволосый начинает двигаться быстрее и, спустя мгновение, обмякает, падает на спину любовника, прикусывая острыми зубами бледное плечо, сдерживая недостойный сильного стон...

***

Я перевернул предыдущий листок, не перечитывая. Опять фантазии, от которых даже я — сдержанный во всех отношениях человек — не могу отказаться. Матушка когда-то прочила мне славу Дидериха. Увы, нашему времени нужны не поэты, а политики и военные.

Конечно, записи, подобные предыдущей, надо уничтожать в первую очередь. Плохо образованные, невежественные мужланы смогут вычитать в них лишь дурные помыслы. Им недоступны представления о прекрасном, дороги, которыми красота приходит в возвышенную душу. Сжечь, непременно сжечь. Как бы ни было жаль!

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.