О чем не расскажут тюремные стены

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Toma
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл
Рейтинг: NC-17
Жанр: Drama Romance AU
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Кэналлийское — Алве, тюрегвизе — Матильде, касеру — Клементу, героев — Камше, а мы просто играем.
Аннотация: Рокэ Алва застрелил Штанцлера и готовится понести наказание за свою горячность.
Комментарий: Написано на Фандомную битву 2012
Предупреждения: ООС, связывание, кроссдрессинг, секс с наполненным мочевым пузырем.

Служитель отпирает замок неторопливо и обстоятельно. Подносит к глазам большую связку ключей, выбирает нужный, примеривается к скважине. По обе стороны от обитой железом двери вытянулись солдаты.

«Тюремщики», — думает Дикон с отвращением.

Знаменитая Багерлее похожа на Лаик: путаными переходами, узкими коридорами и галереями с низкими сводчатыми потолками. Отсюда, пожалуй, не сбежишь, даже если каким-то чудом выберешься из камеры и обзаведешься оружием. Просто не найдешь выхода.

Наконец, служитель приоткрывает дверь. Солдаты становятся за его спиной.

— У вас час, сударь. Проходите.

— Благодарю. Я понял.

Дикон отвечает с приличествующим герцогу Окделлу достоинством, изо всех сил пытаясь скрыть растерянность, даже смятение. Целый час! О чем они будут говорить?

В камере, против ожидания, светло от солнечных лучей, проникающих сквозь большое, хоть и зарешеченное окно. Да и на камеру комната походит мало: скорее на апартаменты в средней руки гостинице.

— Юноша! Почтили своим визитом несчастного арестанта. Как мило!

Ворон появляется из темной ниши, ведущей, должно быть, в спальню, падает в одно из кресел. Тюрьма ничуть не изменила Алву: та же кривая улыбка, та же кошачья грация. Копна черных волос рассыпана по плечам, рукава белоснежной рубашки небрежно закатаны и обнажают изящные запястья. Дикон ловит себя на том, что разглядывает эра, и, вспыхнув, опускает взгляд. Это их первая встреча после…

— Что же вы молчите? — интересуется Алва. — Так сказать, хозяин поприветствовал гостя, теперь очередь гостя сказать что-нибудь хозяину.

— Здравствуйте, эр Рокэ, — выдавливает Дикон.

Все не так, как он воображал по дороге сюда. Камера не похожа на мрачные застенки, а эр — на страдающего узника. Ворон и впрямь напоминает человека, принимающего визиты. Глупо, но Дикон чувствует легкое разочарование.

— Раз уж вы здесь, займитесь привычным делом: налейте вина. Мне, да и себе, пожалуй.

Дикон повинуется. Подходит к столу, берет тяжелый кувшин, наполняет узкие бокалы.

— За что же мы выпьем? За смерть всех оставшихся врагов? — На тонких пальцах, сжимающих ножку бокала, играют сапфиры.

— Эр Рокэ! — Дикон чувствует, как горло перехватывает то ли от справедливого возмущения, то ли от сознания собственного малодушия. Он по своей воле явился к тому, от кого должен был бежать сломя голову. Или убить, теперь уже из мести. — Эр Рокэ, зачем вы это сделали?

— Сделал что?

Дикон чувствует, как начинают пылать щеки. Что же. Сам виноват. Сам!

— Эр Август. И те… другие. Зачем вы?

— Зачем я их убил? — Ворон лучезарно улыбается. — Это была дуэль, юноша. Вы, помнится, вызвали на поединок семерых, негоже мне отставать от собственного оруженосца.

— Но эр Август! Вы его…

— Пристрелил, как бешеную собаку, — в голосе Алвы появляются скучающие нотки. — Давно пора.

От Валме Дикон знает, как все случилось. Ворон потребовал, чтобы эр Август выпил присланное из особняка Алва вино. Несчастный кансилльер отказался, и тогда Ворон выстрелил. Поступок невероятный даже для Первого маршала, которого многие считают безумцем.

— Как вы можете?! — голос Дикона звенит от подступающих слез.

Он ненавидит Ворона, ненавидит трусов-секундантов, позволивших разъяренному Алве застрелить беззащитного старика, ненавидит проклятый, не подумавший дать осечку пистолет. Но сильнее всего Ричард Окделл проклинает себя — человека, из-за которого пятеро достойных дворян, Людей Чести, мертвы. Он хотел спасти их, спасти всех, а вышло…

— Как я могу? — Ворон стремительно поднимается и в один миг оказывается лицом к лицу с Диконом. Тонкие на вид пальцы железной хваткой окольцовывают запястья, серебро перстней больно впивается в тонкую кожу. — Как я могу что? Убивать трусливых ызаргов, подсылающих мальчишек с ядом? Спокойно говорить, что избавил Олларию от нескольких малодушных тварей, пытавшихся расправиться со мной руками глупого юнца?

— Я не глупый юнец! — Дикон извивается, безуспешно пытаясь высвободиться.

Не из гордости, не из обиды. Безумно хочется просто убежать. Страшно, по-настоящему страшно. С этим человеком, с его кипящей, как смола в котле, ненавистью, с его…

— А кто же ты? — голос Ворона неуловимо меняется, и новые рокочущие нотки едва ли не страшнее безудержной злости. — Глупый, растерявшийся, не знающий жизни мальчишка.

На миг насмешливая, и впрямь сумасшедшая синева глаз заполняет собой все вокруг, а потом в рот Дикона вжимаются жесткие губы. Сильно, настойчиво, болезненно. Как тогда… «Надо вырваться, — загнанным зверьком бьется отчаянная мысль. — Надо немедленно вырваться!» Нет, не надо…

Ворон безошибочно угадывает момент, когда Дикон обмякает в его руках, и ослабляет захват, превращая его в объятие:

— Хватит терять время на разговоры о всякой падали, — горячо шепчет он и рывком тянет Дика назад, толкает в грудь, заставляя упасть навзничь.

Под спиной оказывается что-то мягкое. Ах, да, приткнувшаяся у стены кушетка с изогнутыми ножками. Дик заметил ее, когда вошел.

— Эр Рокэ! — шепчет он так же нелепо, безвольно и неубедительно, как шептал в первую их ночь. — Пожалуйста…

Слова «Не надо» отчего-то не выговариваются, и Ворон понимает Дика по-своему, тихо смеется, ласкает его щеку тыльной стороной ладони:

— Сейчас все будет. Конечно.

— Нет, вы не поняли! — из последних сил выкрикивает Дик.

Ворон на миг отстраняется, смотрит на него внимательно, даже изучающее, а потом выдыхает:

— Все я понял, — и охватывает рукой затылок Дикона, вовлекая его в новый поцелуй.

Хочется закрыть глаза: от ужаса, от стыда, от невозможности всего, особенно теперь, и Дикон зажмуривается. Ловкие пальцы Алвы меж тем развязывают ленты на его штанах, проникают под белье, охватывают член, предательски отзывающийся на прикосновение.

— Так я правильно понял? — горячо выдыхает Алва, чуть сильнее сжимая кулак и проводя снизу вверх по уже твердому стволу. — Или мне прекратить? — Такое же медленное движение вниз.

— Да… То есть нет, — лепечет Дикон, вцепляясь в плечи Алвы.

— Так-то! — смеется Ворон и, не прекращая движений руки, другой стягивает штаны Дикона до колен.

Стыдно, немыслимо стыдно и немыслимо хорошо. Хочется подаваться бедрами вверх, к ласкающей плоть ладони, хочется схватиться за черные пряди, целовать губы, лихорадочно гладить грудь, плечи, бормотать что-то невозможное, безумное. Тянущая сладость в члене становится невыносимой, когда Дикон чувствует прикосновение к входу влажного пальца. Как тогда. Будет больно… Пусть! Он вновь закрывает глаза, целиком отдаваясь ласкам: движениям ладони на сочащемся смазкой, ноющем от вожделения члене, движениям пальцев внутри. Остатков рассудка хватает лишь на то, чтобы прикусить собственную руку, заглушая крик наслаждения.

Алва входит сразу резко и глубоко, но Дикон, обмякший, нежащийся в последних волнах истомы, почти не чувствует боли. Он не чувствует ничего, кроме восторга: самозабвенного и слегка горчащего. Как тогда: в жуткую, счастливую, ставшую роковой ночь.

…Он сам не понял, как допрос, учиненный Алвой над осколками кувшина и растекшейся по полу лужицей красного вина, перешел в поцелуи и торопливую близость. Там же, в кабинете, под насмешливо-понимающими взглядами пуговичных кабаньих глаз.

Дикон долго молчал, не отвечая ни на один из вопросов, и Ворон в какой-то момент замахнулся, словно намереваясь отвесить вероломному оруженосцу пощечину. Ладонь замерла у самого лица, а в следующий миг тонкие пальцы зарылись в волосы Дика, намертво фиксируя затылок. Алва смотрел весело и немного обреченно, взгляд ярко-синих глаз будил страх, а еще непонятное ощущение предрешенности. Но от прикосновения было тепло, и Дикон сам не заметил, как едва уловимо отклонился назад, откликаясь на чужую власть, словно на ласку. Это движение не укрылось от Ворона. Он криво усмехнулся и сказал задумчиво:

— Дурак несчастный! Пойдешь за любым, кто погладит по голове, да? Скажет, что ты хороший? Отдашь долг, свою любимую честь за случайную ласку? Дурак…

— Вы не смеете!

Алва на его слова не обратил внимания, сказал все так же задумчиво, словно беседуя сам с собой:

— Чего тебя — такого — беречь? Все равно достанешься… пакости какой-нибудь, — и резко притянул его к себе, заставляя задохнуться от неожиданного жесткого, грубоватого поцелуя.

Потом разговоров не было. Ни на шкурах возле камина, ни в спальне, куда они переместились спустя какое-то время. Если, конечно, не считать разговорами короткие приказы, невнятные просьбы и перемежаемый вздохами смех. Ворон много смеялся в ту ночь, и Дикон невольно улыбался в ответ, несмотря на боль и заставлявший опускать ресницы стыд.

Ночь вышла долгой: с ласками и вином, с сонным забытьем, из которого Дика выдергивали жадные поцелуи. Окончательно он заснул лишь под утро, отвернувшись от посветлевшего окна и уткнувшись лбом в бок Алвы. Сон после волнений, страхов, страсти и боли был особенно крепким, и Дикон не заметил момента, когда остался в постели один.

На следующий день Ворон не появился, вернее, не заглянул к Дику. Он и сам не искал встречи: стыдно и плохо было до дрожи, до желания сделать что-то с собой, чтобы не жить опозоренным.

«Ты теперь как Джастин Придд!» — усмехалась совесть, и ее ухмылка была знакомой: кривой, неприятной ухмылкой Ворона.

Но вместе с муками совести пришла и странная легкость. Такую, должно быть, испытывают люди, совершившие давно задуманное преступление. Падение случилось, а Дикон остался жив, и мир не перевернулся с ног на голову. Более того: он неожиданно заиграл новыми красками. Минувшей ночью Дикон едва ли не впервые чувствовал себя нужным, желанным, да что греха таить, счастливым, и воспоминаний об этом не мог затмить даже страх грядущего позора.

Так, в метаниях и бесконечных мыслях о случившемся, прошел день, наступила ночь. К полудню же дня следующего Дикон узнал о дуэли, о роковом выстреле и о том, что Рокэ Алва препровожден в Багерлее…

— Эр Рокэ, вы это сделали из-за меня? — спрашивает Дикон, приподнимая голову с плеча Алвы.

Кушетка слишком узка — вдвоем на ней не уляжешься, и они сидят, прислонясь к прохладной стене: полуодетые, расслабленные после страсти.

Алва рассеяно улыбается, ерошит волосы Дикона, кончиками пальцев щекочет его шею.

— Как бы тебе хотелось думать?

— Не знаю.

— В семнадцать лет мне бы такое польстило. Первый маршал, обезумев от страсти к оруженосцу, отправился крошить врагов в мелкие клочья!

— Нет, эр Рокэ, правда! Я не хотел!

Горло сжимает удушливым комом, на миг кажется, что сейчас вернется детская болезнь. Дикон думал об этом, думал каждый час с момента страшного известия. Если бы только он не взял перстень с ядом или бросил его в фонтан на площади! Ведь был момент, когда Дик уже занес руку, даже представил, как алый камень навсегда исчезает под искрящейся на солнце водой. Если бы он решился! Тогда бы не было ни дуэли, ни выстрела в беззащитного старика, ни этой камеры. Правда, не случилось бы и ночи после неудавшегося отравления. Но ведь это тоже хорошо? Ответа на последний вопрос Дикон не знает.

— Верю. Ты не просил меня убивать Штанцлера и затевать дуэль. Никогда не вини себя в том, чего не делал. У нас достаточно собственных грехов, чтобы взваливать на плечи чужие. Хотя не скрою: упрекать себя в несуществующих прегрешениях намного приятнее, чем признаваться в мерзостях, которые и впрямь совершил.

— Эр Рокэ, я не понимаю…

— И не нужно. Пока, по крайней мере. В девственности есть своя прелесть.

Дикон вздрагивает и резко отстраняется от Алвы. Лицо заливает краска. Девственность… Это что, упрек? Так скоро?

— Что ты? — Алва разворачивает его к себе, бесцеремонно охватывает пальцами подбородок, заставляя поднять лицо. — Ах, ну конечно! Я имел в виду другую девственность. Та, о которой ты подумал, только мешает получать удовольствие.

Ворон смеется, и Дикон улыбается в ответ. Алва вечно насмехается и говорит загадками, но презрения ни в его голосе, ни в его взгляде не заметно.

— Придешь еще? — Ворон смотрит заговорщицки, весело и откровенно. Вот только чему он рад?

— А меня пустят? Виконт Валме договорился сегодня…

Ворон чуть удивленно поднимает бровь:

— Виконт Валме настоящий спаситель! Откуда-то знает обо всем, даже о том, что нужно страждущему арестанту. Или кто ему нужен.

— Это я просил, — говорит Дикон, невольно опуская взгляд. Хотя стыдиться нечего. Он честно хотел узнать, поговорить, понять. — Если бы не я, вы бы здесь не оказались, и я хотел…

— Ну, если ты просил, виконт Валме, конечно, сделал все, чтобы устроить свидание. Всегда был догадлив не в меру. Так придешь?

— Наверное. — Отчего-то вновь неловко. Что-то ускользает от понимания Дика. Но что?

— Без всяких «наверное», — строго говорит Алва. — Подумайте, юноша! Возможно, скоро я окажусь на каторге. Представьте только, в каком обществе я вынужден буду там вращаться. Только воспоминания о ваших ласках будут мне утешением!

— На каторге? — Кажется, что сердце обжигает ударом плетки. Дикон вдруг живо представляет Алву среди каторжан: стройное тело, упрятанное в тюремную робу, кандалы на тонких запястьях, уродливо остриженные волосы. — Нет! Виконт Валме говорит, что Дорак…

— Я смотрю, вы близко сошлись с виконтом, — по-кошачьи прищуривается Алва. — Смотрите. Я не ревнив, но своим делиться не люблю. Имейте в виду, Ричард Окделл. Я буду ждать ваших визитов.

***

Дикон приходит к Ворону часто, каждый второй или третий день. Разрешения на свидания обычно приносит Валме, он же отвозит Дикона в Багерлее. Компания говорливого виконта придает уверенности, но одновременно смущает. Валме не отпускает двусмысленных шуток, не позволяет себе намеков, но Дику все равно чудится, что он догадывается о происходящем в камере Алвы. Не только он, но и кажущиеся равнодушными тюремщики, и даже Хуан, задающий дежурные вопросы про самочувствие соберано.

Впрочем, чужие догадки волнуют на удивление слабо. В эти наполненные волнениями, угрызениями совести и противоестественной, но пронзительно-счастливой страстью недели он живет, словно в лихорадке. Ест, пьет, слоняется по дому, даже говорит с кем-то, но думает только об одном. О Вороне, об испытаниях, которые тому предстоят, о роли, которую он — Ричард Окделл — невольно сыграл в его судьбе.

Алва всегда приветствует его улыбкой, смехом. Он весел и беззаботен, как будто и впрямь не интересуется собственным будущим.

— Эр Рокэ, неужели никто ничего не говорит? Что будет дальше? — спрашивает Дикон, приподнимаясь на локте и заглядывая в красивое лицо Ворона.

Они лежат в постели, сквозняк холодит голую спину Дика. Как быстро он поддался, смирился с бесстыдством их встреч!

— Королевский суд, возможно, — говорит Алва, легко пробегая кончиками пальцев по его шее.

— Что это?

— Его Величество судит сам, или призывает Лучших Людей. — Пальцы Алвы, приласкав загривок Дикона все той же едва ощутимой щекоткой, спускаются к лопаткам, скользят вдоль позвоночника. В этих прикосновениях нет ничего особенного, но член отзывается на них сладким зудом. — Рассматривает дело, судит провинившегося… — теперь пальцы порхают по ягодицам, и Дикон закусывает губу, невольно подаваясь вперед, — выносит вердикт. За государственную измену, коей является убийство кансилльера, полагается лишение титула, земель, каторга или смертная казнь. Впрочем, раньше могли назначить испытание.

— Какое? — Окончание слова теряется в рваном вздохе: от круговых движений ладоней Алвы по внутренней поверхности бедра в паху разливается тепло предвкушения.

— Водой, например, хотя, — неожиданный щипок обжигает ягодицу Дикона, — кэналлийцев водой не испугаешь. Вот огнем испугаешь кого угодно.

Огонь?! Сквозь истому туманящего разум возбуждения пробивается кошмар сказанного.

— Как… это?

— Раскаленное железо, — Алва склоняется к груди Дикона и прикусывает сосок, — или смола. Преступника, в чем мать родила, выводили к жаждущей развлечения толпе, прижигали грудь, руку или лицо. Если он выдерживал пытку, могли помиловать.

Дикон вздрагивает от ужаса и похоти одновременно. Стыдно, но жуткие картины, рождающиеся в воображении от слов Алвы, только усиливают вожделение. Так страшно и терпко представлять Ворона обнаженным, опозоренным, вытащенным на эшафот для поругания. Его гордый и презрительный взгляд, обращенный к зевакам, искусанные до крови тонкие губы, судорогу боли, которая исказит лицо, когда плеча коснется красное от огня клеймо… Дик не выдерживает и подается вперед, затвердевшим членом вжимаясь в бедро Алвы. Тот по-кошачьи ловко переворачивается, толкает Дикона, заставляя его опрокинуться навзничь, сильные руки окольцовывают запястья. Из этой хватки не вырваться, остается разочарованно постанывать, бесстыдно разводя колени, вскидывая бедра.

— Конечно, помилование не означало, что провинившегося отпустят восвояси, — говорит Ворон. Нашаривает под подушкой какую-то тряпицу и опускает на глаза Дикона, ловко затягивает узел на затылке.

— Эр Рокэ! Что?..

В повязке из плотного шелка непривычно и немного страшно, но быстрые прикосновения, поцелуи и легкие укусы, которыми Алва покрывает все тело Дикона, заставляют смириться с временной слепотой. Он уже откровенно — в голос — стонет, вцепляется в руку любовника, притягивая ее к истомленному желанием члену.

— За публичной экзекуцией обычно следовала ссылка в родовой замок без права въезда в столицу. — Запястья стягивают тонкие шнуры: сначала одну руку, потом другую. Дикон дергается, безотчетно пытаясь высвободиться из пут, но Алва успокаивающе гладит его по голой ноге. Так, должно быть, он утихомиривает взбрыкнувших лошадей. — Опозоренный дворянин оказывался заключенным в собственных владениях, значительно урезанных в пользу казны. Но это, несомненно, было куда лучше каторги.

Волосы Алвы щекочут живот Дикона, губы очерчивают затейливые вензеля вокруг его пупка, не касаясь возбужденной плоти. Кажется, что еще немного, и кончить удастся без прикосновений, только от непрекращающихся ласк, от странного и восхитительного ощущения беспомощности, невозможности даже потрогать себя. И от страшных картин, которые рисует фантазия.

— Представьте, юноша, что должен чувствовать дворянин: израненный, измученный пытками, оказавшийся в обществе людей, ненавидящих сильных мира сего, десятилетиями не видевших женщины?

Дикон представляет, даже слишком красочно, так что томление внизу живота становится невыносимым, а от пояснице к шее устремляются колкие мурашки. Еще немного, и все случится, только посильнее свести бедра, напрячь ягодицы... Основание готового излиться семенем члена стягивает гладкий шелк, и Дикон не стонет — кричит от разочарования и не случившегося, бывшего таким близким освобождения. Алва затягивает ленту узлом и подхватывает Дикона под ягодицы.

Член входит в подготовленное недавним соитием отверстие легко, совсем без боли. Впрочем, сейчас и она была бы неощутима. Томление в паху кажется невыносимым, сильные толчки Алвы усиливают терпкую муку, каждое движение отзывается лихорадочной дрожью. Дикон стонет в голос, ерзает на скомканных простынях, изгибается, натягивая перекинутые через спинку кровати путы. Кажется, что еще немного — и его накроет безумие. Все исчезнет, останется только это неразрешившееся вожделение. Движения Алвы, тем временем, становятся сильнее, яростнее. Дикон слышит то ли сдерживаемый стон, то ли рык сквозь зубы. Сзади становится мокро, вдруг исчезает лента и на истомленную желанием плоть опускается ладонь Алвы. Одного прикосновения хватает для самого сильного за всю жизнь Дикона оргазма. Сладкие спазмы так сильны, что он кричит и, кажется, теряет сознание, чтобы через несколько секунд очнуться в объятиях Ворона.

Тот смеется, сдергивает с глаз Дикона повязку, высвобождает его запястья из пут.

Наслаждение истаивает и возвращается стыд. За стоны, которые наверняка слышали тюремщики, за картины ужасов, которые возбуждали не меньше ласк. Последнее сейчас кажется грязным и подлым. Ведь Ворону впрямь может грозить подобное! Дикон отстраняется, неловко сползает с постели.

— Куда? — Алва вновь ловит его в кольцо рук, смотрит весело и одновременно испытующе. — Опять вы занимаетесь не предназначенным для вас делом, юноша?

— Каким, эр Рокэ?

— Думаете.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.