Ненависть

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Toma
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Ги Ариго/Рокэ Алва
Рейтинг: NC-17
Жанр: Drama PWP
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Кэналлийское — Алве, тюрегвизе — Матильде, касеру — Клементу, героев — Камше, а мы просто играем.
Аннотация: Рокэ Алва в поиске острых ощущений.
Комментарий: Написано на Фандомную битву 2012
Предупреждения: нет

— Скучно!

Узкая рука, украшенная крупными сапфирами, сгребает в горсть кубики с точками и разбрасывает по столу. Ги Ариго завороженно смотрит, как они катятся по алой ткани. Несколько падают под ноги собравшихся, с жадным интересом наблюдающих за очередной выходкой легендарного Рокэ Алвы.

Ворон пьян, пьян по-настоящему. Говорят, после возвращения из Ренквахи он напивается каждый вечер. В чужих домах, едва ли не до потери сознания. Словно бежит от каких-то призраков. Возможно, от теней навсегда оставшихся в болотах сослуживцев, приятелей, однокорытников. Ги, как Человек Чести, должен радоваться мукам совести, терзающим Ворона. Но радоваться не получается.

Мутный взгляд синих глаз скользит по лицам собравшихся, выискивая то ли забаву, то ли жертву. Ги всем телом ощущает волны страха и влечения, исходящие от тех, кто страшится и одновременно надеется этой жертвой стать. Болезненное, грязноватое, праздное любопытство, едва ли не животное стремление хоть на миг сделаться игрушкой сильного.

— Вы, граф. Сыграете со мной во что-нибудь интересное? — Ги чувствует себя мишенью, в которую угодила стрела. Взгляды обращаются в его сторону: сочувствующие, завистливые, насмешливые. Пакость!

— Герцог?

— Например, на желание? — Ворон склоняет голову к плечу, прядь иссиня-черных волос змеится по тонкой ткани рубашки. Колет знаменитый маршал сбросил несколько часов назад.

Невозможно! Сам Леворукий покровительствует Рокэ Алве, или Алва отличный шулер. Как бы то ни было, он всегда выигрывает.

— Не бойтесь, генерал. Я не потребую от вас ничего, противоречащего вашей идиотской Чести. Ни жениться на простолюдинке, ни придушить Штанцлера. Желания ограничатся пределами сего гостеприимного дома.

Ворон кланяется хозяйке — вдовой баронессе. У тридцатилетней красотки неизменно собирается блестящее общество. Лучшие кавалеры Олларии приходят сюда, чтобы приятно провести время: поиграть в карты и кости, пофлиртовать с многочисленными подругами и родственницами баронессы — как на подбор молодыми и очаровательными.

— Я согласен, — говорит Ги, усаживаясь напротив Ворона. Сердце бьется часто и весело: то ли от ужаса, то ли от предвкушения. В памяти всплывает недавняя светская болтовня во дворце, слова виконта Валме о том, что каждый имеет право на час безумия. Проиграть желание Ворону — несомненно, то самое безумие.

— Всегда был неравнодушен к блондинкам, — не отрывая взгляда от лица Ги, замечает Ворон и ловит пальцы стоящей неподалеку белокурой девицы: — Сударыня, киньте за меня. У вас наверняка легкая ручка. Играем по-народному, у кого больше выпадет.

Девушка бросает кубики.

— Семь! — провозглашает распорядитель. — Ваша очередь, сударь.

Ги встряхивает кубики в горсти. Страшно проиграть, но выиграть еще страшнее. Возможно, потому что Ги слишком хорошо представляет, чего может пожелать. И чего пожелать никогда не решится. Не примериваясь, он швыряет кости на стол.

— Девять! — бесстрастный голос распорядителя, удивленные вздохи.

Лепнина потолка расплывается перед глазами Ги, словно во сне он видит усмешку Алвы, слышит его голос:

— Поздравляю с победой, граф. Осталось рассчитаться. Чего же вы способны от меня захотеть?

Вот он — тот самый вопрос. Ответа на него ждет Ворон, ждут предвкушающие развлечение зеваки. Ги чувствует, как скулы заливает краской. Леворукий!

— Не можете придумать? Вам нужно время или желаете сосредоточиться в тишине? Баронесса, вы позволите? Комната на втором этаже слева свободна? Вот и чудесно. Идемте, Ариго.

Ворон ведет себя так, словно до крайности рад неудаче.

«Пьян до такой степени или замыслил ловушку?», — спрашивает себя Ги, поднимаясь по узкой лестнице. Он знает, что верхние этажи дома нередко используются для мимолетных свиданий. Сам он всегда брезговал подобного рода вещами. В отличие от Ворона, надо думать: уверенность, с которой тот поднимается наверх, заходит в комнату, поворачивает ключ в замке, свидетельствует о знакомстве с расположением апартаментов в доме баронессы.

Несколько мгновений победитель и проигравший стоят молча, друг против друга. Алва смотрит с любопытством, словно ребенок, решающий, как лучше поступить с новой игрушкой.

— Каким будет ваше желание, граф? Неужели не знаете? — спрашивает он и, прежде чем Ги успевает открыть рот, оказывается рядом. — Могу подсказать.

Цепкие пальцы Ворона больно впиваются в предплечье, лицо обжигает винное дыхание. Он совсем близко: пьяный, сумасшедший, невероятно сильный. Сильный настолько, что хочется ввериться этой стихии, отдаться на ее милость. Все же Ги честно пытается высвободить руку, цедит, как ему кажется, презрительно:

— Что вы себе позволяете, герцог?

Алва ухмыляется, и не думая разжимать пальцы:

— То, что вы мечтаете мне позволить, следуя за мной уже неделю по всем злачным местам и прожигая взглядом своих прекрасных глаз.

Ответить на слова, полные стыдной, до этой самой минуты скрываемой даже от себя правды, Ги не успевает. Ворон окольцовывает его плечи свободной рукой и вжимается в губы поцелуем. Грубым, болезненным и жарким, мгновенно отзывающимся предательским головокружением, отвратительной слабостью в теле и острым зудом в паху. Леворукий! Для того чтобы отвернуться, не поддаться, требуется немалая сила воли. И все же Ги удается.

— Ненавижу! — шипит он в красивое смеющееся лицо. — Пьяная!.. Ненавижу!

Ворон отстраняется, на тонких губах играет хмельная усмешка.

— Вот и прелестно, — говорит он, берясь за ленты штанов. — Сейчас ты это докажешь… — Алва окидывает Ги долгим взглядом, задерживаясь на очевидной выпуклости, которую не может скрыть чересчур короткий колет. — Котенок.

Ярость — клокочущая, сплавившаяся с возбуждением — оказывается сильнее осторожности. Тварь! Пьяная, распущенная, погрязшая во вседозволенности прекрасная тварь! С этими знаменитыми на весь Талиг, на все Золотые Земли ленивыми движениями, с наглой ухмылкой непобедимого убийцы! Ги размахивается и, вкладывая в свое движение все накопившиеся, созревшие, как гной в нарыве, зависть, ненависть, вожделение, ударяет по бледной скуле Ворона. Тонкая кожа лопается под рубинами перстней, окрашивая пальцы Ги кровью. Он замирает, ошалело глядя на эти темно-красные потеки, ожидая чего угодно: выстрела, удара кинжалом, в лучшем случае — вызова. Однако Алва словно не чувствует боли. Он смотрит на Ги так, будто видит впервые, и азарт предвкушения в сапфировых глазах обжигает пониманием. Значит, вот чего тебе нужно, пресыщенная дрянь! Что же!

— На колени! — велит Ги и, не дожидаясь ответа, сгребает в горсть жесткие, как конская грива, пряди. — Это мое желание. На колени!

Пусть потом убьет, пусть что угодно, но сейчас Ариго сделает это. То, на что нарывается холеный, красивый, решивший, что ему принадлежит весь мир, мерзавец. И все же, когда Ворон повинуется, опускаясь на пол, становится по-настоящему жутко. Не из-за опасения расплаты, но от блаженной, совершенно безумной улыбки на испачканном кровью лице. Еще не поздно остановиться, но руки сами с лихорадочной торопливостью высвобождают из одежды напряженную плоть. Мгновение то ли нерешительности, то ли предвкушения, и Ги вновь хватается за волосы Алвы, притягивая его голову к собственному паху. Ворон медлит не больше секунды: глухо, коротко смеется и вбирает губами возбужденный член.

Алва неопытен, Ги понимает это даже сквозь волны похоти, смывающие все доводы разума. Понимает, и толкается сильнее в глубину горячего рта, не обращая внимания на давящиеся звуки, на боль от царапающих нежную плоть зубов. Сейчас ничего не важно, кроме наслаждения обладанием, кроме неумелых касаний тонких губ, с которыми не сравнятся усилия опытных шлюх. Все кончается быстро: немеют пальцы на ногах, судорога удовольствия скручивает низ живота. Ги чувствует, как сладкими толчками выплескивается жаркая влага, пальцы, все это время удерживавшие волосы Алвы, разжимаются сами собой. Сквозь истому наслаждения Ги слышит то ли хрип, то ли стон и открывает глаза. Ворон стоит на коленях, опираясь одной рукой об пол, второй хватаясь за горло. Его тошнит.

Ги смотрит на давящегося, и впрямь жалкого сейчас Ворона, на его мертвенно-бледное лицо, спутавшиеся волосы, и чувствует, как спину покрывает ледяная испарина. Злость улетучилась вместе с разрешившейся похотью, на смену приходит понимание. Изнасиловать не сознающего себя от выпитого дворянина, герцога! За такое и впрямь убивают без жалости и сомнений. Рука дрожит, когда Ги достает из кармана платок и протягивает Алве:

— Рокэ, возьмите.

Ворон поднимает лицо с развратно припухшими, перепачканными рвотой губами, криво ухмыляясь, смотрит на Ги. Достает из кармана штанов собственный платок, вытирает рот и швыряет испачканный клочок ткани под ноги. Простой и ясный жест презрения. Неожиданно, до болезненного обидный. Протягивать руку, помогая встать, явно нет смысла.

Ги отворачивается, поправляя одежду, одновременно стараясь придать лицу равнодушно-брезгливое выражение.

— Я не ошибся в вас, Ариго, — слышит он чуть хриплый голос Ворона. — Вы омерзительны, как я и предполагал. То, что нужно. Если захотите продолжить, жду вас завтра вечером.

***

Утром Ги уверен, что не поедет к Ворону. Подобная связь опасна, причины интереса Алвы к одному из братьев Ариго не вполне ясны. И все же, когда над Олларией выцветают последние закатные лучи, Ги велит седлать коня. Игра, которую затеял Ворон, отдает запахом крови и смерти, но отказаться от нее невозможно.

К моменту визита Ги Ворон уже пьян. Не так, как вчера, но достаточно сильно. После триумфального возвращения из Надора прошла неделя, и на протяжении всей недели Алву никто не видел трезвым. Интересно, сколько времени продлится этот невеселый кутеж, скольких людей не досчитается Оллария по его окончании? И главное: будет ли граф Ариго одной из жертв то ли хандры, то ли своеобразного веселья легендарного маршала?

Все опасения, как и в прошлый раз, смываются похотью. Невозможно не хотеть Алву, предлагающего себя с грубым бесстыдством. Невозможно отказаться от пусть короткого, пусть иллюзорного превосходства над человеком, которого страшатся Золотые Земли.

— Я думал, вы струсите, Ариго, — насмешливо говорит Алва, делая глоток из бутылки, прямо из горлышка. — Или вся смелость ушла во вчерашнюю эскападу? Кстати, судя по скудности фантазии, вы имели дело исключительно с полковыми маркитантками, да и то в бытность оруженосцем.

На его щеке синеет ссадина от вчерашнего удара, и Ги с наслаждением бьет по тому же месту. Хочешь жестокости — получи жестокость.

Ворон в ответ лишь смеется. Так может смеяться человек, которого цапнула за ногу жалкая шавка. Но Ги уже все равно. Бешенство и похоть толкают вперед, заставляя швырнуть хохочущего красавца вниз, на ковер. Алва позволяет, как позволяет стащить с себя штаны, войти без подготовки, без масла. Он даже не стонет, только впивается в собственное запястье зубами: сквозь туман горчащего, острого удовольствия Ги замечает алый след с капельками крови. Тесно, горячо, немного больно от трения. Больно… Каково же тогда этому безумцу?

Ги кончает со стоном, обмякая на спине Алвы, и слышит ленивый голос:

— Вы закончили? Могу я подняться?

Вновь бездна презрения то ли к любовнику, то ли к себе. Ярость же Ги, как и вчера, выветрилась, сменившись глупыми желаниями. Кончиками пальцев он касается кровоточащей щеки Алвы, спрашивает зачем-то:

— Больно?

И тут же отшатывается, сраженный брезгливым взглядом.

— Идите вон, — говорит Ворон с поистине королевским достоинством, которое странным образом не умаляется ни спущенными до колен штанами, ни тем, что происходило несколько минут назад. Так, должно быть, развлекались древние божества. Бесстыдно, с сознанием безусловного права на любой разврат и даже унижения. — До завтра.

***

В следующий раз они все-таки говорят. После очередного соития, похожего скорее на насилие или драку.

Рокэ лежит на боку, тяжело дыша, подтянув колени к животу. Ему наверняка больно после вчерашнего. Внутри еще ничего не зажило, а воспользоваться маслом он не позволил.

Ги смотрит на него и изо всех сил борется с желанием провести рукой по длинным спутанным волосам, приласкать. Он уже не уверен в своей ненависти, он уже ни в чем не уверен. Голова кружится от невозможности, дикости происходящего.

— Вам нравится боль, Рокэ? — спрашивает он, не в силах оторвать взгляд от алого потека на бледной ягодице. — Игры с насилием и прочее?

Ги знает, что такое случается. Если Ворон хочет этого с ним, то почему бы и нет?

— Мне не нравится боль, — говорит Алва, поворачиваясь и кривя тонкие губы. — И я терпеть не могу игры. По крайней мере, с маленькими ставками.

— Эта ставка для вас мала?

— Пока ничего лучшего все равно нет.

— Вы безумец! — раздраженно бросает Ги.

В ответ Ворон только хохочет:

— Вы неоригинальны, Ариго! Уходите.

***

Алва полулежит на столе, ноги в спущенных до колен штанах широко разведены. Ги, удерживая его заломленную назад руку, толкается между бледных ягодиц. На одной алеет след от его собственных пальцев. Возле камина брошен хлыст: красноречивый намек на новые возможности. Ги замечает его уже второй раз, но предпочитает делать вид, что не понял. Растущее вожделение требует движений более резких и частых, но Ги пытается сдерживаться. Отчаянно не хочется причинять боль… уже не хочется.

— Вы, кажется, уснули, Ариго!

Насмешливый голос выводит из себя, злость, сплавляясь с похотью, заставляет забыть об осторожности. С силой впиваясь пальцами в кожу на бедрах любовника, Ги начинает толкаться часто и грубо. Ворон под ним тяжело дышит, скользит щекой по гладкому дереву. Миг уносящих разум сладких судорог, и Ги со стоном кончает в воспаленный от грубых сношений зад. Член выскальзывает с противным хлюпаньем. Ги обхватывает Алву за талию и тащит к себе, заставляя упасть на ковер. Хоть немного вместе, рядом, впрямь, как любовники. Жалкая иллюзия!

— Ты не кончил. Никогда не кончаешь, — Ги ведет рукой по груди, животу Алвы, накрывает пальцами его слегка возбужденную плоть. — Разреши, я помогу.

Уже не хочется ни власти над Вороном, ни его унижения. Ги с радостью отдал бы свое иллюзорное превосходство за простую возможность приласкать любовника после близости. Вернее после того, что представляет собой их близость.

— Нет, — Алва отбрасывает его руку. — Мне это не нужно.

— Тогда хочешь… если хочешь, можешь взять меня.

Ги никогда не делал подобного, но сейчас готов на все. Что угодно, лишь бы прогнать мертвенный холод, сопровождающий их случки.

— У меня на тебя не встанет, — смеется Ворон.

— Может быть, у тебя вообще не встает? Поэтому добиваешься, чтобы тебя имели, как последнюю шлюху?

Грубые слова срываются с губ против воли. Это грязно, мерзко, неправильно, но сдержаться невозможно.

— Поинтересуйтесь у прекрасной Юлии, граф. Не далее как вчера я нанес ей визит. Не встает у меня на вашу слащавую физиономию.

Ярость застит глаза алой пеленой. Задушить, убить, сделать хоть что-нибудь. Рука сама отыскивает рукоятку хлыста, Ги размахивается. Удар выходит сильным — с оттягом, вдоль живота и груди Алвы. Второй приходится на ягодицы, до крови рассекает тонкую кожу. Третий, четвертый… Алва не уворачивается, только закрывает локтем лицо. И смеется… смеется. Безумная тварь!

— Тварь! — хрипит Ги, отбрасывая хлыст. К горлу подкатывает удушающая тошнота. Он прикрывает рукой рот, дышит судорожно и часто, пытаясь сдержать рвоту. По щекам текут слезы, он размазывает их тыльной стороной ладони. — Ненавижу! Тварь!

Все существо захлестывает ярость на Ворона, на его нечеловеческую жестокость к себе и другим, на то темное, страшное, что он разбудил в Ги. Слезы переходят в рыдания, он рвано всхлипывает, уже без стыда.

— Не убивайтесь, Ариго. Вы всего лишь сделали то, чего давно хотели. На очереди еще много интересного.

— Вы и впрямь отродье Леворукого!

— Увы, нет. Всего лишь один из его любимых подопечных.

— Рокэ, — Ги кажется, что он слышит свой голос издали: уши словно набиты корпией. — Я больше не могу так. И не хочу. Если вам нравятся игры с болью, унижением, я готов выполнять ваши желания. Плетка, кандалы, что хотите. Но это должны быть игры. И они должны доставлять удовольствие. Обоим.

— Я уже говорил, что не люблю игры. — Алва поднимается, натягивает смятую рубашку.

— А я не хочу быть тем, кем вы наказываете себя.

Ворон молчит несколько мгновений, на ткани рубахи проступают следы от кровоточащих ссадин. Ги смотрит в красивое лицо с плотно сжатыми губами, и понимает, что попал в яблочко.

— Тогда пошел к кошкам, — Ворон отворачивается, собираясь уйти.

Ги накидывается сзади. Ладони сами окольцовывают стройную шею, сжимают изо всей силы. Под большим пальцем хрупкий позвонок. Надавить на него, ломая…

Мощный удар опрокидывает Ги навзничь. Ворон нависает сверху, придавливая к полу, удерживая запястья. В его глазах мечется ярость.

— Я же сказал, что ненавижу игры!

Ги отворачивается, не в силах видеть искаженное злостью прекрасное лицо. На душе пусто и гулко, как в доме, который спешно покинули жильцы. Все кончено.

— Я вызываю вас, герцог, — говорит он, не глядя на Ворона.

Тот смеется:

— Решил умереть, котенок?

Ги молчит. Зачем говорить, когда ответ очевиден?

***

Закатные лучи слепят глаза, играют на острие шпаги. Драться против солнца — безумие, но Ги уже все равно. Ворон стоит напротив, разглядывает птицу, примостившуюся на верхушке полумертвой липы.

Нет секундантов, никого нет. Они вдвоем молча вышли из дома, сели на коней, молча добрались до какой-то рощицы на берегу Данара.

Ги делает выпад. Один, второй. Отличные выпады, но Ворон словно не замечает их, лишь отступает на полшага. Ярость клокочет в горле, путая мысли, сообщая предательскую дрожь руке. Отродье Леворукого! Отродье! Дерись же!

— Дерись! — выкрикивает Ги вслух и вновь кидается вперед. На этот раз Алва выхватывает шпагу.

Боль обжигает предплечье. Рана? Нет, царапина.

Еще атака.

Невыносимая боль в руке. Что он делает?!

Ги почти задыхается от злости, от отчаяния. Скорее бы. Скорее!

Атака, и вновь резкая боль. Алва ударяет по шпаге противника так, что рука отнимается на несколько мгновений. Ги думал, что такой удар — выдумка, легенда…

Собрав все силы, он кидается на Ворона. Тот, едва качнувшись вперед, выбивает клинок из руки Ги, и тут же вкладывает свой в ножны.

— Вы не смеете! — срывающимся голосом вопит Ги, кидаясь на Алву. — Ты не смеешь! Дерись, мерзавец! Дерись!

Его руку перехватывают, играючи заламывают за спину. Ворон смотрит спокойно, даже задумчиво, но Ги пробирает дрожь ужаса. За синевой глаз — холод смерти.

— Прекратите истерику, граф. Я убиваю или врагов на войне, или тех, кого хоть чуть-чуть ненавижу. Вас я ненавидеть не могу, — он медлит секунду, а потом шепчет едва слышное: — Прости! — и уходит быстро, не оборачиваясь.

Ги еще долго стоит над рекой, бездумно глядя на серебрящуюся в закатных лучах воду. Он больше не хочет ни драться, ни умирать.

Но все следующие годы Ги Ариго будет стремиться стать человеком, которого ненавидит Ворон.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.