Врожденное свойство

Загрузить в формате: .fb2
Автор: tigrjonok
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес Руперт фок Фельсенбург Олаф Кальдмеер/ОМП
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: Написано на Фандомную Битву 2015 по заявке с ОЭ-феста: «Олаф - альфа, тщательно это скрывающий, Вальдес - омега, абсолютно этого не скрывающий» (заявка немного видоизменена с разрешения заказчика).
Предупреждения: омегаверс

За окном кружились мелкие снежинки. Падали на землю, на камни мостовой — и таяли, едва соприкоснувшись с хранящей тепло человеческих шагов поверхностью. Этого Олаф, конечно, не видел, но он знал, как это бывает — маленькие льдинки легко сдаются крупицам тепла и растекаются микроскопическими осенними ручейками. Зимний Излом прошел, но зима в Хексберг не торопилась вступать в свои права. Море. Морю, даже холодному, не по пути с зимней сковывающей стужей, по крайней мере, у берегов Золотых Земель. Волны неукротимы. Волны дышат, спешат вперед, волны сопротивляются попыткам связать их бег тяжелыми льдами. Смиритесь с этим, «ледяной» адмирал, привыкший контролировать всё и вся: свои корабли, своих людей, но прежде всего — самого себя.

Олаф усмехнулся и потянулся за кружкой. Движение, еще несколько дней назад мучительное, далось легко. Он выздоравливал. Быстрее, чем ожидал вызванный Вальдесом кэналлийский лекарь. Быстрее, чем ожидал сам. Конечно, головные боли, всегда накатывающие резко, неожиданно и так остро, что в первые секунды хотелось взвыть, никуда не делись, но тело стремительно наливалось силой и привычной жаждой движения. Впрочем, оную жажду Олаф всегда держал на привязи. Просто на всякий случай. В настоящий момент это даже не требовало особых усилий: то ли все-таки рана, то ли поражение и потери. «Пожалуй, второе», — мысленно усмехнулся Олаф, почувствовав, как от воспоминаний привычно заломило виски и чуть задрожала держащая кружку рука. Адольф, Отто, Доннер, Ойленбах, Грубер и тысячи других, почти родных и едва знакомых. Все, кто остался в Хексбергском заливе, и все, кто ушел в Устричное море навстречу шторму.

Известий из-за границы не будет еще с неделю, а даже когда они появятся, вряд ли талигойцы озаботятся ими поделиться, но сейчас больше, чем чего-либо другого на этом свете, Олаф хотел знать. Не гадать, не верить, не отчаиваться и не казниться, а просто — знать. Что бы ни было. Он запретил себе надеяться, и сдаваться тоже запретил, как и просить Создателя или древние силы. Что бы они ни решили — все уже кончено, открыты карты, завершена очередная глава в летописи бед, великих и малых. Так о чем теперь молиться? О собственной радости? О собственных чаяниях? Это никому не нужно, а ему самому — в последнюю очередь, хотя Руперт и строил предположения — чаще всего про себя, но временами, очень редко — вслух. Строил предположения о курсе, силе волн и ветра, рельефе берегов и беге времени. А Олаф — просто ждал. Вслушивался в шум моря — длинными днями, когда за окном шумел портовый город, бессонными ночами, когда плеск волн казался таким близким, — и ждал.

Тихий стук в дверь как всегда застал Олафа врасплох. Кэналлийский мальчишка, приставленный Вальдесом скорее в качестве помощника, чем в качестве охранника, спросив взглядом разрешения, бросился открывать. Пропустил визитера и тут же выскочил за дверь — впрочем, его бы все равно отпустили.

— Добрый вечер, господин Кальдмеер, — под черными глазами Вальдеса залегли глубокие тени, и его движения, к стремительности и опасной грациозности которых Олаф уже привык, казались странно скованными.

— Добрый вечер.

— Как вы себя чувствуете? — задал Вальдес неизменный вечерний вопрос.

Он приходил каждый вечер — рассказывал какие-то мелочи о дриксенских пленниках, а потом оставался — на час, полтора, два. Говорил о море, о Хексберг, немного о Марикьяре, о фельпском капитане, имя которого Олаф все никак не мог запомнить и в обществе которого талигойскому вице-адмиралу было бы куда приличнее проводить свой досуг. Если, конечно, таковой у Вальдеса в настоящий момент был, в чем Олаф сильно сомневался: его эскадру наверняка как раз в эти дни приводили в порядок после недавнего боя. Тем непонятнее казались эти посещения — мелкий предлог, который даже не пытается прикинуться причиной, и долгий разговор ни о чем и обо всем сразу. Олаф давно бросил попытки понять, зачем Вальдес с таким рвением разыгрывает из себя гостеприимного хозяина, а попыток прекратить эти визиты и не предпринимал. Летящий, чуть насмешливый голос и тихий, на грани уловимого смех отгоняли навязчивые мысли лучше любых сонных зелий. Бешеный дрался и жил с неизменной улыбкой, излишне ироничной для того, кто на самом деле не принимает ничего всерьез, и искристой, как талые воды под лучами весеннего солнца. В его присутствии любая тоска была обречена поджать хвост и убраться восвояси.

— Хорошо, благодарю вас.

Вальдес прищурил глаза и внимательно всмотрелся в лицо своего «гостя»:

— Что ж, похоже на правду.

— Вы подозреваете меня во лжи? — улыбнулся Олаф.

— Почему же «подозреваю»? Вы мне беззастенчиво лгали шесть дней кряду, просто я был достаточно вежлив, чтобы этого не замечать.

Олаф рассмеялся. Он и в самом деле на неизменный вечерний вопрос не менее неизменно отвечал «хорошо», но истине это соответствовало не всегда.

Вальдес не торопился привычно опуститься в кресло у кровати — вместо этого он пересек комнату, небрежно прислонился к оконной раме и сообщил:

— Между прочим, лекарь на вас жалуется.

— Вам? — изумился Олаф. В том, что лекарь докладывает Вальдесу, не было ничего удивительного, но слово «жалуется» в подобную рутину вписывалось плохо.

— Мне в том числе, — Вальдес всматривался в лицо собеседника так внимательно, словно пытался прочитать по его глазам что-то очень важное. — Вы нуждаетесь в хорошем сне, господин адмирал.

Олаф вздрогнул — Вальдес произнес эту, в общем-то, дежурную фразу как-то слишком многозначительно.

— Ваш лекарь может не беспокоиться. Кошмары меня не мучают. — Хотя лучше бы так, чем каждую ночь напрягаться от любого шороха, в надежде услышать хоть что-то и наконец-то узнать.

— Я так и понял, — усмехнулся Вальдес, по-прежнему не сводя с лица собеседника внимательного взгляда, и Олаф торопливо отвел глаза, словно испугавшись, что тот сможет прочитать в них его мысли.

За окном перекликались вечерние патрули. Молчание затягивалось, становилось не столько напряженным, сколько серьезным, как на военном совете, когда после выслушанного доклада замирает даже воздух — в ожидании решения главнокомандующего.

— «Звезда веры» вернулась в Метхенберг, — наконец произнес Вальдес — твердо, резко и глухо.

Олаф быстро вскинул взгляд, но теперь Вальдес смотрел в стену. Зрачки его глаз почти слились с темной радужкой, превращая лицо в вылитую из бронзы маску.

— Остальные?

Черные глаза потемнели еще сильнее, как будто в ночи южного моря разом погасли все огни и все звезды. И ответ стал не нужен.

— Понятно.

Множество мыслей пронеслось в голове безумным водоворотом и тут же опало мириадами брызг. Снова заломило виски — против обыкновения, совсем не сильно. Это от царапин кричат сразу, а серьезные раны либо убивают, либо дают боли милосердную отсрочку. В голове стоял туман, но Олаф уже знал, что эту картину: неровный свет свечей, огонь в камине, игра теней на тяжелых портьерах, загорелое обветренное лицо с совершенно черными глазами — он запомнит. Это навсегда останется среди тех воспоминаний, что никогда не становятся просто воспоминаниями.

Если бы Олаф был один — или хотя бы в обществе Руперта, — еще не известно, что бы он сделал дальше. Но он был не один — и это заставляло держаться. И хорошо: не стоит давать себе воли, иначе утонешь в бесплодных сожалениях — эдакое море из осколков стекла, острых и режущих до крови.

Олаф на секунду прикрыл глаза, сжал зубы и наконец выдавил — почти ровным тоном:

— Не могу не выразить восхищение вашими прознатчиками. Они необыкновенно расторопны.

Вальдес коротко усмехнулся:

— Не стоит. Они не лучше ваших. Но, — он запнулся и наконец-то оторвался от созерцания стены, снова взглянув собеседнику в лицо, — сведения точные.

— Я понимаю. — Сказать по правде, если Олаф что и понял, то только одно: Вальдес не стал бы ничего говорить, если бы сведения не были точными. Вот зачем ему понадобилось делиться этой информацией, было как раз не ясно, но это не имело значения. — Спасибо. — Слово прозвучало бесцветно — сухая, дежурная фраза, светская реплика, не больше.

Вальдес криво улыбнулся — не улыбка даже, гримаса, так не похожая на обычное выражение его лица, — и отвернулся к окну:

— Я был первым офицером на борту «Синей звезды». — Олаф вздрогнул: он слышал про этот корабль, чуть ли не единственное талигойское судно, уничтоженное морисскими корсарами. — Накануне отплытия я ввязался в драку с конвоем ардроских купцов и загремел на гауптвахту. А потом почти сразу в лазарет — меня хорошо потрепали. Когда «Звезда» пропала… — Вальдес замолчал. Его пальцы рисовали на равнодушном стекле какие-то узоры. К рассказу он вернулся не сразу, как будто ему требовалось время, чтобы справиться с голосом: — Мне сообщил Альмейда. Новости пришли за неделю до его появления, но комендант боялся мне их передавать. — Вальдес резко опустил руку. — Сердобольному кретину повезло, что я его не убил. Нет ничего отвратительнее неизвестности.

Олаф задохнулся — сердце пропустило удар. Всего две недели назад он сказал Вальдесу: «Мы друг друга не поймем». Не поймем ли? Вековые барьеры трещали по швам — в унисон с треском поленьев в камине. А война — вот она, еще три, много четыре месяца, и спираль начнет раскручиваться с новой силой — еще быстрее, еще беспощаднее. И будет новое временное затишье, а потом будет новый ураган, и так до конца мироздания. Просто так получилось, что они сейчас оказались в оке тайфуна — на день? два? десять? — и надо бы помнить, что пятая стихия никогда не скроется за горизонтом, но слово или взгляд упрямо отправляют все аргументы к Леворукому. И остается только раз за разом напоминать себе прописные истины. И отводить взгляд.

— Спасибо.

Вальдес чуть повернул голову, несколько секунд смотрел Олафу в глаза и, наконец, чуть кивнул, принимая благодарность. И снова отвернулся к окну.

Олаф откинулся на подушки. Виски ломило, но лицевые мышцы расслабились, впервые за долгие дни. Он и сам не замечал, как напряженно прислушивался к окружающим звукам и как его это выматывало. Жаль, нет сил на то, чтобы встать. Зажечь четыре свечи и просто стоять. И ни о чем не думать.

Прощаться.

Вальдес молчал. Он всматривался в вечернюю заоконную темень, словно вместе с занесенным к нему ветрами вражеским адмиралом — вместо занесенного к нему ветрами вражеского адмирала — стоял Полуночное бдение по тем, кто не вернется.

***

— Добрый вечер, господа.

Вальдес стоял в дверях и осматривал комнату с таким изумлением, словно впервые узнал, что в его доме находится дриксенский адмирал со своим адъютантом.

— Добрый вечер, Вальдес, — улыбнулся Олаф и, только перехватив удивленный взгляд Руперта, понял, что именно сказал. Естественное между сослуживцами обращение между врагами — почти вопиющая фамильярность, но прошлая ночь что-то изменила в окружающем мире. И талигойский вице-адмирал — как любой военный — стал понятнее, чем геренций или канцлер дриксенского двора. Понятнее и, возможно, даже ближе, хотя эту мысль будешь гнать от себя до последнего рубежа и дальше.

— Мой дорогой родственник кесаря, — Вальдес обращался к Руперту, но смотрел на Олафа, и в черных глазах плясали веселые искры, — куда вы дели Тапо? Забили трактатом Пфейхтфайера?

Руперт вскочил и вытянулся в струнку, но глаза все равно сверкали волчьим блеском.

— Отправил к лекарю, господин вице-адмирал.

Вальдес перевел взгляд на заставленный склянками столик, прищурился, словно что-то подсчитывая в уме, и рассмеялся:

— Очаровательно! Господин Фельсенбург, вы неподражаемы.

Олаф спрятал улыбку. Диалога между Рупертом и кэналлийским мальчишкой — Тапо, значит? — он не слышал, но выставить охрану из комнаты пусть раненого, но все же пленника — это и в самом деле выдающееся достижение.

— Благодарю за комплимент, — отчеканил юный наглец, по-прежнему стоя по стойке «смирно».

Вальдес привычно рухнул в ловко подтащенное к кровати кресло и доверительно сообщил:

— Наш мэтр застрял на «Астэре». Кое-кто из офицеров переусердствовал во время праздника. Так что на скорое возвращение Тапо я бы не рассчитывал. Но вы можете обратиться за помощью к вашему другу Джильди, — Вальдес подмигнул покрасневшему до корней волос Руперту, и Олаф поморщился. — Если, конечно, не боитесь получить сапогом в лоб. Луиджи тоже второй день страдает от головной боли. Но за удовольствия, как известно, надо платить.

Руперт растерянно оглянулся на Олафа, и тот кивнул.

— Ваш адъютант распугал мне всех слуг, — заметил Вальдес, как только за оным адъютантом закрылась дверь.

— В самом деле? — холодно поинтересовался Олаф.

— Представьте себе, — из глаз Вальдеса постепенно исчезали веселые искры. — Пока вы были в полубессознательном состоянии… А, — он махнул рукой и усмехнулся. — Юный мученик всерьез опасается за вашу жизнь.

В первую минуту Олаф ничего не понял, а когда все-таки сообразил, у него против воли вырвалось честное:

— Вас это раздражает?

Не столько вопрос, сколько уточнение, но Вальдес ответил:

— Скорее, смешит.

Олаф недоверчиво приподнял брови и пристально всмотрелся собеседнику в лицо. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: еще два дня назад он бы принял этот ответ без разговоров, хотя, разумеется, точно так же не поверил бы ни единому слову.

— Не записывайте на свой счет. Руперт просто еще очень молод.

— И недурно образован? — Вальдес скривился как от кислого, подтвердив, что рупертовская подозрительность вызывала у него что угодно, кроме веселья. — Что ж, я готов признать, что «Хроники царствования Фридриха Железного» и половина сочинений о временах Двадцатилетней, которые за какими-то кошками называют летописями, производят удручающее впечатление.

— Подобные картины не всегда выдерживают столкновения с действительностью. Иногда это настораживает. Как любая неожиданность, особенно если она приятная.

Вальдес удивленно приподнял брови и склонил голову набок, словно обдумывая услышанное. Или поведение собеседника. Что ж, Ледяной и в самом деле предпочитал выражаться прямо, не пользуясь намеками не столько потому, что не хотел, сколько потому, что толком не умел. Правда, вряд ли Бешеный успел узнать его до такой степени, чтобы это понять. Впрочем, сейчас Олаф и сам не понимал, что с ним случилось. Немыслимая, невозможная тема, поднимать которую неразумно и неправильно, и столь же немыслимо и невозможно сказать открыто: «Вас никто не считает убийцей». Война и границы, как метафорические, так и настоящие, не оставляют пространства для подобной откровенности. Откровенности здесь вообще не место, как и желанию сделать хоть что-то, чтобы вернулись веселые искры, чтобы черные глаза снова смеялись летящим, а не горьким смехом. Но как забыть игру теней на тяжелых портьерах, подтянутую фигуру в оконной нише, тихий голос, немыслимый рассказ и острое, почти болезненное ощущение понимания? Сопричастности. Это невозможно, но это было. И есть.

— Спасибо.

Тихое, на грани слышимого слово прозвучало как грохот взорвавшейся бомбы. Бешеный оставался Бешеным: рисковым, отчаянным, летящим напролом хоть по волнам сражения, хоть по тонкому льду шаткого положения, в которое они себя поставили за два вечера. Но выражение лица Вальдеса было непривычным, словно испуганным — если такое вообще возможно, — и Олаф понял: они оба, каждый на свой манер, пытались сейчас нащупать, определить границы дозволенного. В отношении друг друга. В отношении себя. Хотя второе куда важнее и куда опаснее первого.

Олаф знал совершенно точно, что это не игра. Его дар и его проклятье. Один из аспектов его особой природы заключался в том, что он точно чувствовал ложь и фальшь. Гнилой, кислый запах болотной тины, которым пропах Эйнрехт и который уносили только морские ветра. Эта способность много раз спасала Олафу жизнь, а теперь, похоже, грозила загнать в ловушку едва ли менее страшную, чем недавнее сражение.

— Не стоит. — Он сделал над собой усилие и проговорил вслух жестокое и не нужное, но отрезвляющее: — По сути, это мало что меняет. По крайней мере, для меня.

Вальдес сощурился:

— Вы так полагаете? Но для меня это весьма существенная разница.

— Я рад, — отозвался Олаф прежде, чем успел прикусить язык.

— Самое смешное, что вы говорите искренне, — улыбнулся Вальдес, и в черных глазах снова заплясали озорные огни. — Кто бы мог подумать, что политика может быть честной.

Олаф ответил на улыбку и незаметно перевел дыхание. Лучше говорить о политике — так проще и безопаснее, как бы смешно это ни звучало. Талиг постарается превратить пленников в разменную карту — Альмейда этого не скрывал, но просто потому, что скрыть подобное невозможно. Как и то, что пленники будут сопротивляться, если возникнет необходимость и появится возможность. Таковы правила игры, и говорить об этом вслух совершенно излишне. Но Олафу вдруг показалось необходимым напомнить себе, где он и на каком свете.

— По сравнению с ядом или кинжалом — может.

— Политика неотделима от яда и кинжала.

— Разве? — мягко улыбнулся Олаф и тут же понял, что это было ошибкой. Потому что несказанное — не то, что не нуждается в озвучении, а то, что стоит у границы разделяющего их барьера, который стремительно становится все более зыбким, — повисло в воздухе жарким летним маревом, и Вальдес снова слегка наклонил голову и почти неслышно повторил:

— Спасибо.

В общем, Олаф и в самом деле не сомневался, что в этом доме не отравили бы никого: ни вражеского адмирала, чья смерть была бы удачей для Талига, ни вражеского шпиона, ни собственного мятежника. И давнее признание Вальдеса в том, что «мы не могли утопить такого союзника, как Бермессер», тут ничего не меняло. Бешеный, как и Альмейда, умеет и хочет смотреть на берег — то еще Адрианово откровение. Но политические игры, в которые по необходимости играют адмиралы всех государств и всех морей, могут обойтись без ядов и кинжалов. Хотя могут их и использовать, конечно, но это не для Вальдеса. В этом Олаф не сомневался, но то, что сидящему напротив человеку с непривычно внимательными черными глазами почему-то очень важна эта его уверенность, отзывалось в висках сумасшедшим набатом.

Молчание затягивалось. Олаф не знал, как реагировать на эту благодарность. Любое слово и даже любой жест мог стать очередной каплей в стремительно разрастающемся море взаимного… чего? Что бы ни было, у талигойского и дриксенского адмиралов не может быть ничего взаимного.

— Вы сегодня буквально осыпаете меня комплиментами, — пришел ему на помощь Вальдес. И Олаф закрыл глаза, сдаваясь. Очередная капля — всего лишь помощь в светском разговоре, если бы этот разговор можно было назвать светским — все-таки упала. — Что ж, попробую вам ответить если не чем-то приятным, то хотя бы чем-то полезным. Не думайте об этом.

— О чем? — усмехнулся Олаф, уже не сомневаясь, что услышит в ответ.

— Игра начнется не здесь. Не сейчас. И, — скрипнула кожаная обивка кресла — Вальдес поднялся и сделал несколько шагов, — не со мной.

— Я знаю.

— Вам помочь?

— Что? — Олаф открыл глаза. Вальдес стоял у самой постели.

— Зелье от головной боли. — Он кивком головы указал на заставленный склянками стол, где отсутствовало как раз это средство.

— У вас есть?

— Нет. Я безобразно безоружен, у меня в наличии только руки. Но кэналлийцев и марикьяре с детства учат некоторым приемам.

Подобное предложение должно было казаться диким. Но не казалось, а потому Олаф выпустил гайифскую стрелу:

— Я думал, вы талигоец.

Вальдес сощурился, но через секунду сжал правую руку в кулак и криво усмехнулся:

— Туше. — Он осторожно, словно спрашивая разрешения, сел на постель и заметил: — Со мной опасно затевать такие баталии, господин адмирал цур зее. Инстинкты фехтовальщика просыпаются быстро — на выпады я реагирую мгновенно.

— Это предупреждение? — улыбнулся Олаф, сквозь туман головной боли в последний момент все-таки удержав на языке слово «дружеское».

— Именно. Правда, несколько запоздалое.

Олаф недоуменно вскинул голову. Он не сразу сообразил, о чем тот говорит, — настолько далекими теперь казались их первая встреча и первый разговор. «Вы и тем более герцог Алва поступили бы так же», — эти слова тогда все-таки задели талигойского вице-адмирала. Впору было радоваться, но радости не было. Вместо нее в груди стремительно скручивался узел страха, не липкого, а бодрящего, как перед прыжком с высоты. Потому что Вальдес пусть завуалированно, но признавал свою уязвимость. Безрассудно подставлялся под удар — как будто зная, точно и наверняка, что удара не будет.

— Позвольте вам помочь, — повторил Вальдес и прежде, чем Олаф успел вынырнуть из своих мыслей и что-то возразить, положил руки ему на лоб.

Легкие прикосновения приятно холодили кожу. Прохладные пальцы прошлись по бровям, аккуратно скользнули к вискам, надавливая на какие-то точки. Где-то — сильно, где-то — почти невесомо, как мимолетное касание ветра, спешащего вперед, дарящего ощущение полета.

Безумие.

Тишина сгущалась медленно, словно вечерние сумерки, но прежде, чем она окончательно стала душной и томной, как летняя ночь, Вальдес заговорил:

— Полностью снять боль я не смогу. — Дыхание — почему-то прерывистое — чуть обдувало кожу. — Только унять. Ненадолго.

Олаф попробовал кивнуть — руки на висках мягко, но твердо удержали голову…

И мир взорвался.

Запах. Запах ветра, соленой воды, пота и мокрого дерева, солнечных лучей и просыпающихся трав. И цветущих апельсиновых деревьев — яркий, дразнящий, горько-сладкий. Прикосновения чуть потеплевших пальцев уже даже не грели — обжигали. В висках застучала кровь, разом прогнав и боль, и усталость. В паху разгорался пожар, и руки дрожали от желания зарыться в темные пряди, очертить высокие скулы, с силой провести по беззащитной шее и почувствовать биение пульса. Олаф стиснул зубы, удерживая голодный стон.

— Простите. — Вальдес, видимо, заметив изменения в его лице, быстро убрал руки. Он сидел неподвижно, привычно склонив голову набок, словно прислушиваясь к себе, но выражение его лица Олаф рассмотреть не мог: перед глазами стоял туман. Он видел только чуть приоткрытые губы — над верхней выступили капельки пота, которые мучительно хотелось слизнуть языком, а потом спуститься ниже… Он с силой впился ногтями в ладони, даже не особо заботясь, заметит ли талигоец этот жест, — лишь бы хоть немного отогнать внезапно вспыхнувшее желание.

— Вам, — Вальдес запнулся, как будто ему тоже не хватало дыхания, — стало хуже?

— Вальдес, — даже сквозь шум крови в ушах Олаф слышал, как хрипло прозвучало обращение. — Могу я попросить, — справиться с голосом не удавалось, и оставалось лишь надеяться, что это спишется на приступ боли, — меня оставить?

— Разумеется, — Вальдес легко поднялся, и Олаф, не дожидаясь, пока тот повернется, торопливо отвел взгляд. — Спокойной ночи. Кальдмеер.

***

Сказать, что у Олафа болела голова, значит ничего не сказать. В виски каждую секунду впивались миллионы раскаленных игл, а затылок ломило так, что хотелось просто и незатейливо сдохнуть. Если бы боль еще отвлекала от навязчивых мыслей, но как раз этого она, паскудина, делать и не собиралась, а потому Олаф со странным удовольствием человека, наслаждающегося причиняемой ему болью, смаковал воспоминания о вчерашнем вечере и задыхался от глухой ненависти к себе и собственному телу.

В юности Олафу не доводилось слышать рассказов и сплетен о «демонских отродьях», как их называли эсператисты, — или «отмеченных богами», как их называли на юге Талига, — в Дриксен эта тема была не в ходу. Постигать особенности собственной природы пришлось на практике. То, что его влекло в равной степени и к женщинам, и к мужчинам, Олафа не удивляло и не пугало — на такие склонности от начала мироздания в Золотых Землях смотрели сквозь пальцы, как на неизбежную игру молодой крови вроде дуэлей и кутежей, веселых домов и портовых драк. Что пугало, так это сила желания, накатывающего стремительной, сокрушающей волной. Шквал, смирять и обуздывать который он методично учился с ранней юности — но все равно не достиг окончательной победы. Куда быстрее положенного срока остались в прошлом вспышки гнева, и разнузданное веселье он себе запретил почти без труда или сожаления — спровоцировать Олафа Кальдмеера на необдуманный удар или необдуманное слово было практически невозможно, за что он и получил свое прозвище еще в те времена, когда не был даже офицером, — но голос плоти, животный, первобытный инстинкт неизменно звучал где-то на краю сознания, звучал постоянно и каждый раз, просыпаясь, грозил порвать в клочья и самообладание, и выдержку, и благоразумие. Под фасадом ледяного спокойствия играла кровь дикого зверя. Но все равно Олаф долгие годы считал это своей личной особенностью — как и необыкновенно острое, нечеловеческое обоняние, — пока жизнь не свела его с немолодым офицером-гаунау, занесенным на Западный флот ветрами судьбы и прихотью политических игр. Статный, моложавый, все еще красивый, уравновешенный и сдержанный, Максимилиан — Макс — смотрел на мир глубокими зелеными глазами, в которых, словно «барашки» на ровной глади моря, временами вспыхивали шалые озорные огни. Насколько Ледяной привык к силе собственного возбуждения, но такого острого, безумного желания ему до того дня испытывать не доводилось, и оставалось только благодарить Создателя за то, что встретились они уже на закате, когда все важные разговоры и большинство дневных дел были окончены, — иначе не миновать бы им выговора и приличного штрафа, а то и гауптвахты за нарушение общественной морали. Макс стал его — Олаф в первый же вечер бездумно прокусил инстинктивно подставленное горло, когда жадно и торопливо брал нового знакомого на нижней артиллерийской палубе среди орудий. Макс с отчаянным, голодным стоном — отражение его собственного голода — клал руки любовника себе на ягодицы, направлял его пальцы в ложбинку, непривычно мокрую от смазки, и отдавался так бесстыдно и самозабвенно, словно в минуты соития превращался из человека в эврота, легкомысленного, живущего лишь чувственным удовольствием спутника Анэма. Макс научил его различать и опознавать запахи — запах, присущий конкретному человеку, индивидуальный и неповторимый, как рисунок папиллярных линий на подушечках пальцев, запах человеческих эмоций, лжи и искренности, желания и отвращения, любви и ненависти. Хотя это искусство Олафу давалось плохо — лишь индивидуальные печати да ложь он чуял безотказно, а чтобы различить остальное, приходилось прилагать усилия, чего он с тех пор никогда не делал, терзаемый ощущением, что это будет нечестно. Макс, лежа на постели в своей каюте и задумчиво поглаживая связавшую их метку, рассказал Олафу все, что знал об «отмеченных богами», которые в Гаунау, да и в Дриксен встречались настолько редко, что считались чуть ли не легендой, а однажды ночью со смехом посоветовал выучить кэналлийский: все трактаты о людях их породы были написаны кэналлийцами, и переведена из них была только малая часть, да и та — на талиг, а не на дриксен. А за сутки до намеченной даты отъезда Макс погиб — и Олаф до сих пор гадал, насколько в самом деле метким был выпустивший пулю стрелок. Впрочем, кэналлийский он все-таки выучил — скорее из упрямства, чем по какой-либо иной причине. По иронии судьбы, именно это способствовало его головокружительной карьере: адмирал Доннер приблизил молодого абордажника, который понимал, о чем говорят между собой не обращавшие внимания на рядовых членов команды пленные марикьяре…

Острожный стук в дверь отразился в висках новой вспышкой острой боли. Прежде чем Олаф успел собраться с силами и что-то ответить, визитер приоткрыл дверь, не дожидаясь разрешения. Олаф сразу же закрыл глаза: войти к нему подобным образом в этом доме мог лишь один человек. Это было еще одним поражением, но видеть сейчас Вальдеса он не мог. Хватит и того, что он почти всю ночь боролся с очередной прихотью своего тела, пытаясь отогнать навязчивые видения о разметавшихся по подушке черных волосах, сжавшихся на его плечах загорелых руках и подающихся ему навстречу сильных бедрах. Привычный с юности способ справиться с проблемой казался в данном случае совершенно неприемлемым, и бесплодные попытки усилием воли успокоить некстати разыгравшуюся кровь вылились в бессонную ночь и мучившую его целый день жестокую мигрень.

— Вам плохо? — поинтересовался Вальдес с порога, опустив традиционное приветствие.

— Мне хорошо, — отмахнулся Олаф и чуть не расхохотался в голос: настолько удачным и точным получился этот нечаянный каламбур. Ведь, в самом деле, что плохого в вожделении? Да и потом, разве проснувшееся желание не было верным признаком выздоровления?

— Я так и понял. — Знакомо скрипнуло кресло — Вальдес бесшумно пересек комнату и устроился на своем обычном месте. — Ваш адъютант мнется под дверью с видом побитой собачонки. В компании Тапо, между прочим. Очевидно, что вы в хорошем настроении.

Олаф криво усмехнулся в ответ на эту незамысловатую шутку.

— Зато они перестали смотреть друг на друга волком, — продолжил Вальдес после небольшой паузы. — Я бы поаплодировал вашим менторским талантам, но, боюсь, вы вряд ли сейчас оцените громкие звуки.

Вальдес говорил тихо и значительно медленнее, чем обычно, а потому голос не досаждал, не вплетался в какофонию боли, а, скорее, напротив — успокаивал. Обволакивал, уже привычно отвлекая от навязчивых мыслей.

— Вы мне льстите, — глаза Олаф так и не открыл, но тугой обруч вокруг головы немного разжался, и из тела начало уходить гнетущее напряжение. — Боюсь, я и в самом деле был не сдержан.

— Боюсь, это невозможно, — с какой-то странной интонацией возразил тот. — И потом, вашему мнительному адъютанту сейчас много и не надо, чтобы впасть в истерику.

— Вальдес… — Олаф сам не знал, что конкретно собирался сказать и собирался ли вообще, просто эти мелкие подколки в адрес Руперта его порядком раздражали. Правда, еще несколько дней назад ему бы и в голову не пришла мысль это продемонстрировать, не говоря уже о том, чтобы сказать прямо.

— Я к вашим услугам. — В голосе звучала улыбка — и что-то еще. Что-то тревожное и тревожащее. — Кальдмеер… — Вальдес на секунду замолчал, словно обдумывая следующую фразу. — Посмотрите на меня.

Олаф удивленно открыл глаза — такого окончания фразы он не ожидал:

— Что?

— Это я и хотел спросить. — Черные глаза снова потемнели, как в вечер, который навсегда останется «тем самым», только выражение лица было другим — не решительным, а обеспокоенным. И — совсем немного — смущенным. — Что происходит?

— Ничего. — Олаф и сам слышал, насколько неубедительно это прозвучало. Но что Бешеный, чье легкомыслие давно вошло в поговорку по обе стороны границы, может знать о захватывающем все существо безумии? Что Бешеный может знать об ужасе, застилающем сознание каждый раз, когда понимаешь: твой разум и воля более не контролируют тело? И даже поражение и плен меркнут перед этой беспомощностью, с которой безуспешно борешься всю свою жизнь. — Все в порядке, Вальдес. Благодарю вас, но ведь лекарь предупреждал, что меня еще долго будут преследовать головные боли. Вы не доверяете его суждению?

— Отнюдь, — тот озорно улыбнулся каким-то своим мыслям. — Наш мэтр — отличный специалист, причем в самых разных областях своего дела.

— Вот как? — бездумно поддержал светскую беседу Олаф. Он следил за вспыхивающими в черных глаза веселыми искрами — почему-то от этого зрелища становилось теплее.

— О да! Я как-нибудь поведаю вам эту повесть. Хотя, вероятно, меня потом долго будет преследовать призрак дядюшки Везелли. Или, того хуже, тетушки.

— Боюсь, я вас не совсем понял.

— И в этом ваше счастье, — засмеялся Вальдес и чуть тряхнул головой. И без того растрепанные черные пряди рассыпались по плечам блестящим плащом. Загорелая сильная рука зарылась в непослушную шевелюру — и Олаф снова закрыл глаза. — Видите ли… Кальдмеер?..

— Простите.

Он, пожалуй, все-таки переступил границы вежливости — даже для раненого, — но картина слишком напоминала ночные грезы. Правда, тело пока молчало, но сейчас Олаф уже не был уверен, что волнует его сильнее: возможное пробуждение про́клятых инстинктов или игра сознания, которое, похоже, вознамерилось вступить с оными инстинктами в преступный сговор.

Уши уловили легкий скрип, но утоленный мозг не сразу сообразил, что это означает, — Вальдес успел вскочить на ноги и оказаться у самой постели. На лоб снова, как и вчера, легли прохладные ладони. Легко скользнули к вискам и спустились вниз, поглаживая скулы.

— Да у вас жар!

В ноздри опять ударил показавшийся горько-сладким запах цветков апельсина. Боль уходила стремительно, вместо нее голову застилал туман, и по телу разливалась знакомая истома. Не так быстро, но неотвратимо. Однозначно — жар. Олаф глухо выругался сквозь зубы и, уже не скрываясь, чуть отодвинулся назад, вжимаясь в подушки. Вальдес быстро убрал руки и отступил на пару шагов.

— Я… — Он — невиданное дело — прятал глаза, но Олаф успел увидеть в них отсвет разгорающегося пламени. — Я пошлю за лекарем.

— В этом нет необходимости, — он попробовал улыбнуться. Получилось плохо, да и легкая хрипотца в голосе уже была тут как тут, но время до того момента, пока окончательно не проснулся сидящий в его крови зверь, нужно было использовать с толком.

Вальдес склонил голову набок, слегка прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то неведомому, и, наконец, чуть качнул головой:

— Позвольте мне об этом судить.

— Вальдес…

— Мэтр в любом случае загостился на «Астэре». Завтра будет здесь, а сегодня вам надо выспаться.

Вальдес проговорил все это на одном дыхании и, резко развернувшись, быстро направился к двери. На пороге он задержался:

— Кальдмеер…

— Что? — Туман не уходил, и отвести взгляд на этот раз Олаф не догадался, что просветлению сознания явно не способствовало.

— Нет, ничего. — Вальдес, не оборачиваясь, тряхнул черной гривой и тихо добавил: — Спокойной ночи.

***

— Добрый вечер, Кальдмеер.

Олаф удивленно вскинул голову: после вчерашнего он ждал, что Вальдес прекратит свои визиты. Сам Олаф на его месте поступил бы именно так. Но Бешеный оставался Бешеным — своевольным, неукротимым и безрассудным. Ветер, летящий навстречу шторму. Впрочем, возможно, он приходил не по собственному желанию, а по приказу Альмейды, хотя никаких реальных доказательств в пользу подобного предположения и не было.

А возможно, пламя в глубине черных глаз Олафу вчера лишь привиделось.

По чести, он бы предпочел именно такой исход.

— Добрый вечер, Вальдес.

— Как ваше самочувствие?

Олаф задумался, не зная, как ответить на этот дежурный вопрос. Хорошо? Это неправда. Плохо? Это неправда тем более. Он не понимал, откуда взялось это желание — ответить максимально искренне, насколько подобное для него сейчас возможно. Может быть, дело в том, что вопрос просто больше не казался дежурным, особенно сейчас, когда Вальдес, чуть прищурившись, внимательно смотрел ему в глаза, словно сообщая: светской вежливой лжи он больше не примет.

— Благодарю вас, лучше.

— До такой степени, что мэтр разрешил вам встать с постели? — поинтересовался Вальдес, взмахом руки отсылая Тапо.

— Я его не спрашивал.

— Возможно, стоило, — отрезал Вальдес. И тут же раздвинул губы в пока еще механической улыбке и через секунду подмигнул — уже с искренним задором: — Хотя бы ради разнообразия. Вы производите впечатление человека, не слишком охотно следующего предписаниям лекарей, но иногда стоит все же прислушиваться к голосу… гм, благоразумия.

Олаф усмехнулся:

— Подобный совет — от вас?

— Бешеному не пристало призывать к благоразумию? — Вальдес каким-то странным движением расправил плечи — словно с них вдруг свалился некий груз, но в этом не было никакой радости. — Право, мой дорогой адмирал, вы, я думаю, достаточно меня знаете, чтобы понимать: я редко соответствую тому, что пристало. Во всех смыслах.

Олаф качнул головой — комната попыталась сделать вираж, повторяя маневр. Все-таки вставать действительно было пока рано. Он прикрыл глаза, на ощупь опустился в кресло и ответил — бездумно, просто чтобы что-то сказать, отвлечь внимание собеседника от своего состояния:

— Я имел в виду другое.

— В самом деле? — с легким напряжением в голосе откликнулся Вальдес. — И что же?

Олаф беззвучно выругался. Он уже понял, что напрасно пустился в объяснения. Еще можно было бы попытаться увести разговор в сторону или сказать что-нибудь незначительное и бессмысленное, но он никогда не любил подобные игры, а здесь и сейчас в них не было необходимости. Слава Создателю, не Эйнрехт — как бы смешно это ни звучало.

— Вы до странности гостеприимны, Вальдес, — пояснил он, по-прежнему не поднимая век. — Да, я помню, что уже говорил это. И я легко могу представить вас дающим подобный совет… адмиралу Альмейде. И сам привык выслушивать то же самое. От Руперта. Которому, как не сложно догадаться, благоразумие свойственно еще в меньшей степени, чем вам, — ведь он еще очень молод. — Олаф осторожно приоткрыл глаза и взглянул на собеседника — тот рассматривал его с уже знакомым внимательным выражением, будто пытался прочитать мысли — или изучал карту, одну из тех, от которых в скором времени будет зависеть твоя жизнь и жизни твоих людей. И как-то сразу вспомнилось, что, как бы там ни было, здесь и сейчас, в доме талигойского вице-адмирала, откровенности тоже не место — и это просто один из законов мироздания. Как восточные рассветы. Так почему вдруг приходится напоминать себе о том, где именно встает по утрам солнце? — Простите, — Олаф устало потер виски. — Мое замечание было лишним.

Вальдес чуть наклонил голову — то ли соглашаясь с утверждением, то ли просто принимая извинения, а может, напротив, отвергая и то, и другое: уж слишком явно клубилось в глубине зрачков что-то непонятное и тревожное, что-то, чему не получалось дать название, — и светским тоном поинтересовался:

— Вы полагаете благоразумие обязательным спутником возраста? Позволю себе с вами не согласиться.

— Позволю себе вам не поверить, — улыбнулся Олаф, расслабляясь. Об этом говорить просто — даже проще, чем о политике, хотя все равно этот разговор со временем свернет именно на нее, ну да и кошки с ней. Он почти видел, как будет раскручиваться эта спираль — бумажная линия ярмарочной вертушки, не чета опасным пружинам, что неожиданно и резко выстреливают острой болью — в висок и щемящим ощущением — в солнечное сплетение. И почти слышал, что через несколько минут скажет Вальдес. Вот только в комнате все сильнее пахло апельсинами — в тинктуры добавляют цедру, что ли? — Мы все со временем учимся обуздывать глубинные свойства натуры, какими бы они ни были. Если только не ломаем себе шею в двадцать лет. Просто каждому клинку нужен собственный баланс, но опыт ра́вно излечивает и от чрезмерного легкомыслия, и от чрезмерной серьезности. Даже манера меняется со временем, хотя в некоторых случаях это малозаметно. По крайней мере, на первый взгляд.

Вальдес демонстративно-иронично приподнял брови — в его глазах стремительно загорались шалые танцующие огни:

— Господин адмирал цур зее, вы не так хорошо меня знаете, чтобы знать так хорошо.

— Полагаю, это взаимно, — с нажимом, но все же по возможности мягко отметил Олаф.

— Когда лекари разрешат вам пить, мы непременно выпьем за личную встречу, — пообещал Вальдес. — Если, конечно, — добавил он чуть напряженным голосом, — вы согласитесь на подобный тост.

Олаф вздрогнул — такого поворота он не ожидал. Что-то подобное уже было — когда? день? или месяц назад? Что-то подобное уже было, и теперь Вальдес снова смотрел куда-то поверх его плеча, знакомо кривя губы, готовые разлить по подвижному лицу вязкую горечь, стирающую из глаз шальные веселые искры. Личная встреча, возможность изучить друг друга, хотя вернее было бы сказать — враг врага, многому научит и многое даст в будущем двум адмиралам враждующих стран: ответит на вопросы, которые не задашь прознатчикам и пленным, очертит контуры чужих решений и чужих порывов. Новый кусочек в мозаику Кононды — так, кажется, это называется у марикьяре? Вот только плевать Вальдес хотел и на Кононду, и на приоткрывающийся в эти вечера рисунок Конрайо — и Олаф чувствовал это так остро, словно не незваным гостем даже, а привычным попутчиком обосновался в чужой грудной клетке. Хотя иные порывы, кроме лжи, ему удавалось различить лишь приложив сознательные усилия, а Вальдес, строго говоря, о причинах своих визитов — или о том, что к этим причинам не относилось, — не сказал ни слова. Но, несмотря на это, Олаф не верил даже — знал, словно в знакомых, изученных лоциях течений мироздания медленно, но неотвратимо проявлялись новые линии.

— Я вряд ли вас обрадую, но и вряд ли удивлю, если скажу, что предпочел бы иной исход. — Олаф постарался произнести эти слова как можно ровнее, будто и вправду превратно понял смысл предложения, больше похожего на вопрос.

— Я имел в виду другое, — тихо, но твердо возразил Вальдес, и его взгляд ощущался на коже почти прикосновением.

В виски тут же ударила кровь — не болью, а ритмом учащающегося пульса, — и в ушах пока еще тихо загремел колокольный звон. Вальдесу был очень важен ответ, а если точнее — то, что при других обстоятельствах следовало бы назвать доверием. Вот только других обстоятельств у них нет, и никогда — никогда — не будет. И следовало бы как минимум попытаться проверить на прочность чужую линию — пойдет ли он до конца? посмеет ли высказаться прямо? — а то и сразу осуществить обходной маневр и вспомнить — вспомнить, наконец! — о благоразумии, давно и прочно вкованном в баланс жизни, но здесь и сейчас — неожиданно, но неотвратимо — уже просто не было места для подобных игр. И к демонам все казавшиеся незыблемыми законы мироздания.

— Я знаю. И, — Олаф взглянул прямо во внимательные черные глаза и с удивлением поймал себя на непривычно слабом, но все же желании вскочить на ноги, разминая требовавшие движения мышцы, — я соглашусь. — Он коротко усмехнулся, стараясь отогнать наваждение: — Судьба и в самом деле кошка.

— Я рад, — не принял легкомысленной темы Вальдес. Поднялся со стола, на краешек которого присел еще в самом начале разговора, сделал несколько шагов навстречу и вдруг, словно очнувшись, замер на мгновение, такое короткое, что даже взгляд не успел его отследить — только сбившееся на миг дыхание высветило мимолетную картину, — и прислонился к стене. — При первой же возможности попрошу мэтра назначить дату.

Олаф хмыкнул натужно в ответ на эту фразу — явно шутливую, хотя в голосе Вальдеса смеха почему-то не было ни на суан.

— Говорят, выздоравливающим полезно красное, — быстро продолжил Вальдес каким-то странным тоном. — Могу я узнать?.. — он вдруг закашлялся и шумно выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Вальдес? — Олаф стремительно, инстинктивно вскочил на ноги, совсем забыв, что в его состоянии подобное чревато неприятными последствиями. Но комната и не думала вращаться. Все предметы остались на местах — только воздух загустел, сворачиваясь в дымный, пьяный, плотный туман. Запахло морем, и ветром, и деревом, пропитанным неукротимой соленой водой, и проре́зали облака несуществующие насыщенные, осязаемые солнечные лучи. Завертелись перед глазами легкие игривые тени, сильно и гулко зашумела в ушах кровь, и в унисон с ней шумели цветущие апельсиновые деревья, распространяя вокруг манящий горько-сладкий аромат. Олаф сжал кулаки — до боли, которую не почувствовал. Только плотность запахов, и гулкость звуков, и собственный стон, голодный и откровенно звериный.

Олаф сделал шаг назад. Все его хваленое самообладание, цену которому он сам измерял исчезающе малыми цифрами, уходило на то, чтобы не броситься — прыгнуть — вперед, туда, где алели вызывающе влажные губы и горело — пылало — желанное и наполненное желанием тело. Иначе он бы не сделал такую дурацкую ошибку: движение предсказуемо закончилось встречей с креслом, и Олаф покачнулся, теряя равновесие. Вальдес — точно так же инстинктивно, бездумно — рванулся его поддержать. И остановился, как на крепостную стену напоровшись на вскинутую руку.

И слава Создателю, что остановился.

— Уходите! — прорычал Олаф.

Вальдес замер, почти касаясь все еще вытянутой руки — и жар его тела ощущался даже сквозь плотный слой ткани, отзывался в кончиках пальцев покалыванием, из легкого все стремительнее становившимся непреодолимым. Олаф смотрел в пол и не мог видеть — и все же видел: испарину на лбу, яркий лихорадочный румянец на высоких скулах, блестящие разноцветными переливами глаза в обрамлении влажных слипшихся ресниц, и судорожно бьющуюся на шее жилку, такую притягательную, такую манящую…

— Вальдес!

— Да-а-а, — откровенно простонал тот. И Олаф забыл, как дышать. И как объясняться на любом из известных ему языков, как просить отодвинуться хотя бы немного, а еще лучше — исчезнуть за прочной дубовой дверью, желательно заперев ее за собой на все имеющиеся замки. К счастью, Вальдес все-таки сделал несколько медленных, тяжелых шагов в нужном направлении — давление воздуха на грудь немного ослабло — и произнес: — Да… Я, — справиться с голосом он не мог, а вероятнее всего, даже не пытался, а потому не столько говорил, сколько хрипел, — оставлю вас одного.

Как только за Вальдесом закрылась дверь, Олаф вслепую добрался до постели и рухнул на спину, словно потерпевший кораблекрушение, наконец-то добравшийся до берега. Вот только волны все еще обволакивали его, не желая отпускать, требовали, звали — и смеялись. Жадные, всесильные, они вскидывались в крови штормовыми порогами, пробегали по нервам стремительными селевыми потоками, стекались в пах горячими струями жидкого пламени, и кожа ныла даже от простого прикосновения ткани. Олаф грязно выругался и все-таки запустил руку в штаны. Коснулся твердой, как камень, и сухой от собственного жара плоти, провел вверх-вниз, наслаждаясь почти болезненным трением и нарастающим напряжением. Перед глазами вертелся то затихающий, то убыстряющий бег водоворот, сплетающий на удивление четкую картину. Олаф мотнул головой, пытаясь вызвать в уплывающем сознании светлые волосы, сверкающие переливчатой сталью глаза, бледную до прозрачности, такую трогательно беззащитную — кажется, стоит только дотронуться, и порвется — кожу. В общем, какой-нибудь северный тип, и чтоб никаких южан, впитывающих всем своим существом солнце, и никаких капель морской воды, стекающих с темных прядей и будто бы испаряющихся при первом прикосновении к невозможно горячему телу, и никаких бронзовых переливов, что рассеивают свет под новым углом при каждом мимолетном движении и отражают шалые огни, танцующие в глубине черных глаз, и мелодичным звоном отзываются на гортанные, будто бы рождающиеся в том самом месте, где бешено бьется пульс, вскрики и стоны…

Завтра ты возненавидишь себя за это, безвольный похотливый ублюдок, но, Создатель, как же хорошо...

___________________________

1. Кононда — Этап марикьярского военного совета: описание предполагаемые действий противника.

2. Конрайо — Здесь - этап марикьярского военного совета: план собственных действий.

***

Тому, что Вальдес прислал лекаря сразу с поздним зимним рассветом, Олаф даже не удивился, как и поразительной… тщательности осмотра. Он сознавал, что его давешнее поведение уже вышло за рамки грубого и вплотную приблизилось к странному, а может, уже и прочно обосновалось в данном понятии. Что удивляло, так это «дрейф» Бешеного, не посмевшего, казалось, задать прямой вопрос.

Хотя о чем тут спрашивать?

Как только молчаливый лекарь, с достоинством поклонившись, исчез за дверью, на него тут же в прямом смысле слова налетел Руперт — Олаф даже сквозь плотно прикрытую дубовую панель уловил едва различимый характерный звук столкновения и куда более громкую вереницу дриксенских ругательств, сделавших бы честь самому грозному из боцманов. Выставленный не столько самим лекарем, сколько адмиралом адъютант маялся за стеной в ожидании новостей и, похоже, опять терзался подозрениями, необоснованность которых уже начал осознавать — что, разумеется, пока еще только добавляло злости. Но прежде, чем Руперт успел перейти в наступление и хоть что-то сказать, послышались быстрые шаги, и Вальдес, видимо, прямо на ходу — дыхание слегка сбивалось — распорядился:

— Мой дорогой родственник кесаря, будьте столь любезны ненадолго испариться. — И через мгновение добавил: — Не в том направлении. Если, разумеется, у вас нет другого приказа от вашего адмирала. — Выждав немного, он пробормотал будто бы себе под нос: — Что ж, я так и думал, — и перешел на кэналлийский: — Тапо, но асе фальта де ти. Пуэс, маэстро…

Олаф с удивлением понял, что у него нет сил даже на то, чтобы изумиться этой странной поспешности расспросов. И только механически отметил звучащее в голосе неприкрытое беспокойство — и что-то еще, что-то смутно знакомое и вроде бы почти позабытое, что-то, отзывающееся в глубине утомленного сознания дальним плеском волн и словно обдувающее кожу легким ласковым бризом.

Однако подслушивать этот доклад — пусть даже в такой своеобразной манере, невольно — Олаф не желал, а потому отошел в дальний угол комнаты, к самому камину, туда, где любые звуки из дома перекрывались шумом портового города, который не засыпал ни на минуту ни в зимней тьме, ни под летним солнцем, и шепотом и смехом будто бы подступающего все ближе моря.

Он не знал, сколько простоял вот так, наблюдая за тем, как поднимаются все выше, стремясь освободиться из плена камня, язычки пламени; как вырываются из-за решетки гаснущие на лету одинокие искры, пьяные этими краткими мгновениями свободы — пусть даже за них пришлось заплатить такую цену. И вздрогнул от хлопка распахивающейся двери, такого оглушительного, что, казалось, ее пытались снести с петель.

— … Но соло иррасонабле сино инсегуро, — донеслось из проема. Лекарь говорил с нажимом, но каким-то обреченным тоном — как человек, который точно знает, что прав, и так же точно знает, что его все равно не послушают.

Сказанное ударило Олафа под дых, хотя он сам отказался от возможности узнать подобности разговора и удостовериться, что речь идет именно о том, о чем он думает. Но просто для него и в самом деле не имело никакого значения, понял ли что-то кэналлиец, или это просто пребывающее в привычном бессильном ужасе перед буйством крови сознание выворачивало наизнанку какие-то невинные фразы. Потому что — да, все именно так, дорогой мэтр. Дикие звери опасны, даже закованные в строгий ошейник самообладания, выдержки и благоразумия. И к ним не стоит подходить слишком близко.

— Каро маэстро, сабе мехор ке алгьен ке но аспиро а сегуридад е ке но естой сьемпре де акуердо кон ла расон, — бросил через плечо Вальдес и спокойно закрыл дверь перед носом возведшего очи горе лекаря. А потом повернулся к Олафу лицом, но, против обыкновения, не ворвался сразу минимум на середину комнаты, а остался стоять на месте, прислонившись к косяку. — Дискульпеме, — механически произнес он, явно все еще погруженный в какие-то свои мысли.

— За что? — не понял Олаф. И через мгновение глухо выругался сквозь зубы.

Вальдес удивленно приподнял брови, но тут же рассмеялся своим легким, летящим смехом и тоже перешел на талиг:

— Как известно, считается невежливым в присутствии гостя говорить на непонятном ему языке, — пояснил он. — Однако я и в самом деле должен вам извинение. Я не собирался вас подлавливать.

Он прищурился, пытаясь со своего места рассмотреть в подробностях лицо собеседника, и знакомо наклонил голову, и в черных глазах — Олаф видел это отчетливо даже сейчас, и начинал подозревать, что заметил бы даже при расстоянии в несколько хорн, — появилось то самое внимательное выражение, что вот уже несколько дней заставляло сердце раз за разом путать ритм.

— Я знаю. И тут давно уже нет тайны. Признаться, я удивлен, что ваши прознатчики до сих пор не донесли вам о моих познаниях.

Вальдес покачал головой, словно сетуя на несовершенство человеческой природы, вот только Олафу казалось, что относился этот жест отнюдь не к талигойским прознатчикам, которые, впрочем, его самого в настоящий момент занимали в последнюю очередь.

— Вы действительно хотите обсудить достоинства и недостатки какой-нибудь разведки? — неожиданно серьезно поинтересовался Вальдес. Так, будто вопрос не был риторическим, так, будто ему в самом деле был важен ответ. И очень хотелось произнести пусть неубедительное, но «да» — не чтобы узнать, что будет после, а чтобы, наоборот, разувериться в своем знании этого «после», чтобы Бешеный, проведший предварительную рекогносцировку и теперь решительно шедший курсом на сближение, продолжил свое движение, а не отступил, изменяя своим боевым привычкам, при первых же звуках холостых выстрелов. Вот только — и Олаф понимал это так отчетливо, словно все уже свершилось, — случится иное. С оглушительным треском раскололось под натиском неукротимого огня полено в камине, — и боевые привычки все-таки остались где-то там, за границей казавшегося незыблемым барьера. Навсегда? Нет, господин адмирал, и не надейтесь. Но и не смейте отводить взгляд.

Олаф молчал, не в силах вымолвить ни слова, застыл на месте каменным — нет, ледяным — изваянием. Зачем? Ведь кровь спокойно бежала по венам, окрашивая щеки обычным румянцем выздоравливающего, но прихоть сознания, то ли все-таки вступившего с инстинктами в преступный сговор, то ли затеявшего какую-то свою игру, оказалась неожиданнее и опаснее. И слаще, слаще до горечи, как яркий дразнящий запах цветущих апельсиновых деревьев.

Вальдес, на удивление быстро поняв, что ответа не дождется, опустил подбородок, словно отвечая самому себе на какой-то вопрос, и сообщил собственным пальцам:

— Что ж, пойдем другим путем, — а потом засунул руку в карман, извлек небольшой пузырек темного стекла, ловким, явно привычным движением откупорил замысловатую пробку — запах неизвестного снадобья, смутно знакомый и до одури умиротворяющий, немедленно разлетелся по комнате — и быстро, одним глотком, но в то же время как-то демонстративно проглотил содержимое.

— Похоже, пришла моя очередь спросить «что происходит», — сказал сбитый с толку Олаф.

— Извольте, — кивнул явно удовлетворенный результатом своих маневров Вальдес. — Я обещал вам повесть о талантах нашего мэтра, который, к слову, состоит при мне уже лет тридцать. — Он убрал пузырек обратно в карман и скрестил руки на груди, одновременно принимая более удобную позу, будто повесть, которую он собрался рассказывать стоя, обещала быть чрезвычайно длинной. — Вы слышали когда-нибудь об «отмеченных богами»? Кажется, клирики называют их…

— «Демонскими отродьями», — выдохнул Олаф. Хотелось дать себе увесистого пинка. Буйство запахов, плотность звуков, и зверь, раз за разом просыпавшийся от прикосновений и близости стоящего сейчас на другом конце просторной комнаты человека, — у всего этого и в самом деле могло быть только одно объяснение. Следовало бы догадаться раньше и самостоятельно. — Вальдес, я… приношу свои извинения.

— За что? — искренне изумился тот.

— Мой вопрос был неуместен.

— Разве? Итак, вы знаете, что такое «райос», знаете кэналлийский и знаете про «отмеченных богами»…

— Вальдес! — рыкнул Олаф почти с той же паникой в голосе, что и вчера вечером. И добавил значительно тише: — Зачем теперь об этом?

— Вас смущает эта тема? — Вальдес не столько спрашивал, сколько констатировал факт. Странно, он не производил впечатления человека, нуждающегося в словесном подтверждении очевидного. — Что ж, я так и понял. Мне, право, не хотелось бы доставлять вам какие бы то ни было неудобства, но кое-что нам все же придется обсудить, иначе мое нынешнее состояние в скором будущем неудобств вам доставит куда больше.

— Ваше нынешнее?.. О. — Олаф с трудом перевел дыхание. Щеки пылали, как в ранней юности, а ведь он думал, что давно разучился краснеть. У Вальдеса на скулах румянца не наблюдалось, но это означало только то, что он лучше владел собой. И что у него не было лихорадки. — Вальдес, я глубоко признателен вам за заботу, но вы не обязаны… — Не обязаны об этом говорить и уж тем более не обязаны ничего объяснять, но закончить фразу не получалось, хоть тресни.

— Не обязан — что? — переспросил тот. Он стоял все в той же позе — спокойный, расслабленный, самую малость смущенный, но, скорее, не разговором как таковым, а очевидным дискомфортом собеседника. Олаф вспомнил, как вчера — и за день до этого, и еще раньше — горела у Вальдеса кожа, заливая рассветными красками и лицо, и шею; как над его верхней губой выступали капельки пота и как блестели, отражая звезды, глаза. А еще он вспомнил о своем чутье, но, подумав немного, не стал пытаться «прислушаться», а просто, как обычный человек, на свой страх и риск задал все-таки невнятный вопрос:

— И… Это зелье?..

Вальдес фыркнул в ответ на выбор слова, но спокойно пояснил:

— Подавляет жажду, скрывает запах, предотвращает последствия. Хотя по первым двум пунктам последние несколько дней постоянно дает осечку.

Олаф чудовищным усилием воли удержал за зубами взбешенное и воистину абсолютно неуместное: «То есть у вас уже была возможность проверить надежность вашего снадобья в том, что касается пункта номер три?» — и с таким же трудом подавил внезапную беспричинную вспышку ярости.

Беспричинную? Не стоило лгать хотя бы себе.

— Такие случаи известны, — продолжил Вальдес ровным тоном, словно ничего не заметил. Вот только этот выверенный, успокаивающий голос красноречиво свидетельствовал о том, что — он заметил.

Олаф опустил взгляд, припоминая все, что слышал и читал на эту тему. Такие случаи известны? Впрочем, сейчас его куда больше интересовала не причина, а возможность. Возможность закончить наконец этот разговор.

— Вальдес, могу я воспользоваться вашей библиотекой?

— Разумеется, — пожал тот плечами. — Мы, кажется, уже давно прояснили этот вопрос. Ваш адъютант ведь, насколько я знаю, даже изредка читает вам вслух какие-то скучные трактаты. Неужели вы думаете, что это, — он сделал рукой невнятный жест, — что-то меняет в нашей договоренности? Если хотите, — Вальдес выделил слово голосом, давая понять, что прекрасно понял, о каком желании идет речь, — вам принесут… — он запнулся на мгновение, снова покачал головой, словно сетуя на причуды человеческого мышления, и закончил: — Я сам принесу вам нужную книгу.

— Спасибо, — механически кивнул Олаф и поморщился от легкого головокружения — он все-таки слишком много времени провел на ногах.

— Вам надо сесть, — немедленно отреагировал Вальдес. — А еще лучше — лечь. Вы выздоравливаете быстрее, чем… — Он снова запнулся, проглотив очевидное и явно привычное «обычный человек». Как будто данное определение, под которое не попадал ни один из присутствующих в этой комнате, не отзывалось в его сердце даже легкой болью. Впрочем, почему «как будто»? И все же — он промолчал. — Вы выздоравливаете быстрее, чем можно было ожидать, но все же — вы ранены.

Олаф измерил взглядом расстояние от кровати до двери и отрицательно покачал головой:

— Благодарю вас, но это лишнее.

— Кальдмеер!

Олаф осознавал, что ведет себя глупо, что у них есть и время, и несколько бье в запасе до того, как начнет вскипать в жилах кровь, но сделать сейчас хотя бы шаг навстречу Вальдесу просто не мог. И ужас перед собственной природой был тут совершенно ни при чем.

— Хорошо, — с предгрозовыми раскатами в голосе прорычал Вальдес. — Тогда, полагаю, мне стоит вас оставить.

Он развернулся, сильно рванул дверь и почти столкнулся нос носом с Рупертом. Тот, впрочем, не растерялся, а только четко, по уставу, щелкнул каблуками и, не переступая порог, повернулся к Олафу:

— Мой адмирал, вы позволите?

— О, мой дорогой родственник кесаря, — ответил Вальдес, вроде бы насмешливо, но Олаф не столько увидел, сколько почувствовал сверкающие в глубине черных глаз ветвистые молнии, — можно не сомневаться: вам, разумеется, позволят.

И своей обычной легкой походкой вышел за дверь.

___________________________

1. Тапо, но асе фальта де ти. Пуэс, маэстро… — Тапо, ты пока не нужен. Итак, мэтр…

2. Но соло иррасонабле сино инсегуро — Не только неразумно, но и попросту небезопасно.

3. Каро маэстро, сабе мехор ке алгьен ке но аспиро а сегуридад е ке но естой сьемпре де акуердо кон ла расон — Дорогой мэтр, вам лучше других известно, что я не стремлюсь к безопасности, да и с разумом мы не слишком ладим.

4. Дискульпеме — Извините.

***

— Добрый вечер, Кальдмеер. Вы позволите?

Неизменный Тапо, кинув на хозяина один короткий удивленный взгляд, молча и бесшумно испарился, не дожидаясь разрешения.

Сидевший в кресле у камина Олаф поднял голову. Вечерние тени, еще минуту назад растекавшиеся по углам, обнимали замершую в дверях подтянутую фигуру и, сталкиваясь с отсветами обманчиво присмиревшего пламени, отступали — и возвращались вновь, словно притягиваемые неведомой, но все равно непреодолимой силой. А за окном все кружили вспыхивающие под светом фонарей радужными переливами легкие игривые снежинки.

— Простите, — Олаф моргнул, стряхивая оцепенение. Он не знал, сколько времени они с Вальдесом провели вот так, глядя друг на друга сквозь плотную темноту и игру неровного света, зато знал, что даже если бы эти минуты сложились в часы, а то и месяцы — это бы ничего не изменило. — Да, разумеется. И вам…

— Только не говорите, что мне не нужно ваше разрешение, — усмехнулся Вальдес. Он вошел в комнату и небрежно бросил на дальний стол увесистый фолиант: — Вот книга, которой вы интересовались. Она на кэналлийском, но, думаю, это не будет для вас проблемой.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности, — светским тоном откликнулся Вальдес, подходя к окну и устраиваясь на подоконнике. — Послезавтра мы отбываем в Придду, — сообщил он. — Книгу придется захватить с собой: вряд ли вы успеете ее изучить до отъезда. Но дорогому мэтру, сообщившему альмиранте, что вы куда раньше ожидаемого срока оправились для путешествия, я непременно оторву голову.

Последние несколько фраз Олаф не то что пропустил мимо ушей, а даже толком не разобрал — в висках дробью выстукивало будничное «мы».

— Вальдес, я правильно понял?..

— Да, я еду с вами. Мне казалось, я уже говорил вам об этом своем намерении.

Говорил, но это было до… всего. Но Олаф не стал произносить эти слова вслух. Потому что и так было очевидно: Вальдес плевать хотел на открывшиеся обстоятельства. Но куда в бо́льшей степени потому, что никак не получалось подобрать определение этому необъятному «всему», включающему в себя слишком много немыслимых и невозможных течений — подобно картам мифических морей, что от начала мироздания будоражат воображение мальчишек и искушают взрослых мужчин.

— Зачем? — выдохнул Олаф почти со стоном.

Вальдес улыбнулся задорно и ответил так же, как неделю — а может, месяц? время незаметно, но неотвратимо и безвозвратно теряло свою линейность — назад:

— Господин адмирал цур зее, вы слишком серьезны, чтобы оставлять вас один на один с бергерами. — И объяснение, когда-то — канувшие в пропасть негаданно пересеченного водораздела столетия назад — видевшееся просто шуткой, оказалось честным — до одури, до боли. До знакомого покалывания в кончиках пальцев, предвещавшего на этот раз какое-то удивительно сознательное безумие.

— Оно того не стоит, — глухо возразил Олаф.

— Позвольте мне об этом судить, — отрезал Вальдес. И добавил уже другим, смягченным тоном: — Не беспокойтесь. Мой… — Он снова запнулся на «опасном» слове и усмехнулся с каким-то нечитаемым выражением лица: — Закатные твари, Кальдмеер, этот язык вам тоже стоит все-таки выучить. В общем, все закончится часов через двадцать.

— До следующего раза.

Вальдес равнодушно пожал плечами, стянул с пальца перстень, подкинул в воздух, поймал в ловко подставленную ладонь — возвращая в самый первый вечер, в самую первую встречу, когда каждое слово и каждый взгляд точно так же, и все же совершенно иначе имели множество смыслов. И разноцветные полоски ярмарочных вертушек опали веселым веером, оставляя за призрачной чертой горизонта не-детские игры, в которых умирают и убивают. Все вернется, совсем скоро: снова покажется из-за воображаемой линии грозный флагман войны — но ничего уже не будет как прежде.

— Вы уже продемонстрировали незаурядную силу воли, — проговорил Вальдес неестественно быстро, словно боялся передумать, и по тону голоса становилось понятно, что это соображение давно не давало ему покоя. — «Отмеченные богами», подобные вам, в этих обстоятельствах…

Он замолчал на полуслове, но было поздно: Олаф отчетливо услышал непроизнесенное: «Как вам это удается?» Немного другой, но тот же самый вопрос, который он снова и снова с самого утра мысленно сам задавал отсутствующему в тот момент человеку. Непринужденное отношение Вальдеса к своей особенности вызывало у Олафа дикую смесь восхищения и недоумения. Как вам это удается? Но каждый клинок в конце концов находит свой собственный, неповторимый баланс — если только не ломается, едва покинув стены родной кузницы.

— Ваш интерес понятен, — усмехнулся Олаф, впервые в жизни расслабившись в разговоре на эту тему, — но неразумен и попросту небезопасен.

— Я не стремлюсь к безопасности, да и с разумом мы не слишком ладим, — повторил Вальдес на талиг то, что сказал утром по-кэналлийски, и Олаф с трудом подавил желание закатить глаза: не из-за смысла высказывания, а из-за его сути.

— Вальдес, не надо.

— Что «не надо»? — уточнил тот бесцветным тоном. И, не дожидаясь ненужного ответа, поинтересовался: — Вам неприятно мое общество?

Олаф взглянул ему прямо в глаза: по краям зрачков медленно гасли танцующие шальные огни и крупные яркие звезды южной ночи. И даже если бы у него было искушение попробовать солгать — в бесконечной темноте, разносящей каждый звук далеким эхом по линии жизни, это было попросту невозможно:

— Вы же знаете, что это не так, — прошептал он, с силой вцепившись в подлокотники кресла: желание подойти ближе, такое обыкновенное, такое слабое по сравнению с привычным безумием, становилось почти непреодолимым.

Зверь в крови спал. Но к загорелому обветренному лицу все равно хотелось прикоснуться. Невесомой лаской разгладить проявившуюся морщинку между бровей, прижать ладони к щекам, всмотреться в потемневшие, забывшие о звездах глаза и попросить: «Смейся. Пусть загораются и падают звезды, пусть танцуют шалые огни, пусть все мироздание дружным строем идет к Леворукому. Только смейся, Ротгер, — раз уж ты умеешь хотя бы временами делать это искренне».

— Я останусь, — неожиданно предложил Вальдес, отводя взгляд. — Если вы действительно хотите именно этого. — Он соскочил с подоконника и усмехнулся: — Вы знаете, где меня найти.

***

— Пришли сообщить мне о своем решении?

Вальдес стоял, прислонившись к столбику кровати. Он не сделал ни одного движения навстречу — только отчетливо разрешил: «Войдите», услышав мгновением ранее осторожный стук в дверь. И это расстояние, такое необходимое в это время — сколько оно еще будет длиться? часов двадцать? хотя теперь уже меньше, разумеется, — казалось еще более непреодолимым, чем все разделявшие их барьеры и границы. И оказалось таким же зыбким.

— Я пришел попросить вас думать о своих желаниях и своих… удобствах, — пояснил Олаф. — Не о моих.

Самое смешное, что это было правдой, хотя время для подобной просьбы он выбрал более чем странное: темная зимняя ночь, такая глухая, что даже звуки никогда не засыпающего портового города скрылись под снежным пологом, и только сердце стучало медленно и гулко, и каждый удар отзывался вибрацией в кончиках пальцев.

— К сожалению, в данном случае одно противоречит другому, — все-таки признался Вальдес. Зелье подавляет жажду — так он сказал сегодняшним далеким утром. Что именно происходит, когда оно «дает осечку»? Олаф не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос. Буйство собственной крови и без того давало чересчур яркое, хотя и не совсем точное, представление о подобных явлениях.

— И вы решили возложить столь сложный выбор на меня? — поинтересовался Олаф, поплотнее запахивая наброшенный на плечи, возвращенный, отчищенный и отремонтированный мундир, словно заслоняясь им, как щитом. От чего? Он не знал ответа.

Вальдес вскинул голову и знакомо сощурился, но через мгновения сжал правую руку в кулак и спокойно — и удивительно серьезно, так, будто ему и в самом деле был важен ответ, — спросил:

— Неужели вас беспокоят мои желания?

Олаф только в этот момент понял, как прозвучал его предыдущий вопрос. Наверное, следовало извиниться. Наверное, следовало развернуться и выйти вон хотя бы часов на двадцать, а лучше — навсегда, до конца мироздания, чтобы не видеть и не чувствовать дрожь гибкого тела, с трудом — вероятно, с непривычки, — сопротивляющегося сотрясающей каждый нерв жажде движения. Наверное, следовало промолчать — потому что именно озвученные вслух очевидные истины срывают замки с тех дверей, которые неразумно и небезопасно даже приоткрывать, не говоря уже о том, чтобы распахивать настежь.

— Да.

— В таком случае… я хочу, чтобы вы подошли ближе.

«Зачем? Создателя ради, зачем? — думал Олаф, все-таки делая первый шаг. — И раз уж тебя не пугает живущее в твоей крови безумие, так подойди сам. Или просто перестань принимать свое зелье. Я не смогу долго сопротивляться, и мы оба это знаем».

Вальдес, будто слышал эти мысли, наклонил голову, словно соглашаясь с этим невысказанным утверждением. И тут же чуть повел подбородком вправо-влево — «и именно поэтому я не подойду», — и в глазах цвета южной ночи вспыхнули первые звезды. И тишина сгущалась медленно, спокойно, и где-то на краю сознания, сдаваясь очередной весне, шел первыми трещинами Эйновский лед.

Когда остался последний шаг, Олаф остановился на мгновение и вытянул руку, почти касаясь легкой ткани рубашки на теле Вальдеса и будто бы впитывая кожей ощущение разгорающегося двойного пожара. Зелье еще действовало, и запах апельсинов был едва различим, и зверь в крови только сонно приоткрывал глаза, еще не успев удивиться отсутствию привычного ошейника.

— Вальдес, — хрипло выдохнул Олаф, — вы говорили, такие случаи известны. Когда ваше снадобье неожиданно перестает действовать в полную силу, чем это вызвано?

— Вам в самом деле нужен ответ на этот вопрос? — усмехнулся Вальдес, и шалые огни в его глазах заискрились сильнее, заменяя собой свет свечей.

Олаф покачал головой и, делая последний шаг навстречу, неожиданно застонал — от острого щемящего ощущения в солнечном сплетении, ощущения свободного полета. А потом наконец-то зарылся пальцами в растрепанные черные волосы — падая, падая, падая в цветущее горько-сладкое апельсиновое буйство.

***

Запах. Запах ветра, соленой воды, пота и мокрого дерева, солнечных лучей и просыпающихся трав. И кожа с бронзовым отливом, впитавшая в себя мягкий свет весенних рассветов и жар летних знойных вечеров, такая горячая, что касаться почти больно — и невозможно оторваться ни на мгновение, — пряная на вкус и не нежная ни на йоту.

Олаф пересчитывал поцелуями чужие позвонки, очерчивал губами лопатки, гладил ходившую ходуном грудь и вздрагивающий живот. Вальдес отзывался короткими вскриками на каждое движение, и эти звуки, будто бы рождаясь где-то там, где бился на беззащитной шее пульс, огненной зримой волной пробегали по его мышцам, стекались к сильным подрагивающим от желания бедрам, высветляли откровенный изгиб в пояснице — и проникали в пальцы Олафа одиночными разрядами, срывая с губ гортанные стоны.

Когда Олаф, все-таки не сдержавшись, легонько прикусил соблазнительно-розовую мочку уха, Вальдес ахнул так громко, что, казалось, где-то внутри порвалась пара нервов, и бездумно откинул голову назад, подставляя горло. Кровь взвилась сокрушающей смертоносной волной, требуя принять, взять, отметить, и Олаф, уже словно чувствуя во рту соленый металлический привкус, с глухим рычанием уткнулся в сильное плечо и только до синяков сжал пальцы на чужих ягодицах.

— Нет.

Вальдес чуть повернулся, оглядываясь назад, и вцепился в спинку кровати так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза, потемневшие так, что радужка слилась со зрачком, вспыхивали шалыми сумасшедшими искрами. Олаф дотронулся до его шеи, несильно сдавил пальцы на бьющейся жилке, выпил, не касаясь, голодный стон и смял губами чужие губы, и покорные, и властные одновременно.

— Ну же! — едва оторвавшись от поцелуя, попросил — или приказал — Вальдес, прогибаясь еще сильнее.

Олаф, чуть отстранившись, провел головкой члена по ложбинке между ягодиц, медленно, дразняще, хотя от желания все ныло внутри, а в поощрениях тут никто не нуждался. Но ему до боли в сердце надо было убедиться в том, что это безумие по-прежнему остается сознательным, словно преступный сговор неожиданно превратился в целительный союз.

— Закатные твари! — взвыл Вальдес.

— Они самые, — усмехнулся Олаф, на мгновение снова прижимаясь губами к лопаткам, слизывая капельки терпкого пота, пока тот не испарился с горящей огнем кожи. А потом выдохнул в самое ухо: — Все, что пожелаете, — и развел ягодицы любовника. Приставил головку к входу и сильно толкнулся внутрь, одновременно дергая на себя дрожащие бедра, насаживая сразу до узла.

Вальдес закричал. И ночная тишина звенела поющими под порывами ветра серебряными колокольчиками, и гулко шумел дорвавшийся до пищи и свободы огонь, и волны падали на берег, разбиваясь на множество осколков — и опять собираясь воедино, воскресая вновь, чтобы повторить все снова и снова, здесь и сейчас, не заглядывая в несуществующее, исчезнувшее завтра. Олаф двигался в рваном ритме, вцепившись в чужую кожу, как утопающий в обломок мачты, а Вальдес жадно, абсолютно бесстыдно подавался навстречу толчкам, рыча от наслаждения и упоения собственной свободой.

И, кончая — проваливаясь с головой в огненную бездну, — Олаф ощущал ласковое прикосновение ветра, надежно подхватившего невесомое тело. И смеющегося — таким знакомым, летящим над волнами голосом.

***

За темным окном подхваченные легкомысленным ветром снежинки — крупицы волн, скованные до поры ледяной стужей, — кружились, искрились, переливались под лаской фонарей радужным, напоминающим о лете светом. То тут, то там перекликались, сменяясь, часовые, и слышался чей-то пока еще сонный, но уже задорный смех. Утро уже вступило в свои права, но до рассвета было пока далеко.

Олаф, все еще обнаженный, вполоборота сидел на чужой разворошенной постели и задумчиво смотрел куда-то вдаль, словно вглядываясь в линию горизонта.

Внимательный взгляд проснувшегося Вальдеса он почувствовал сразу. Тот не спешил нарушить молчание, разглядывал любовника несколько долгих минут, изучая изгибы тела так же внимательно, как изучал недавно выражения лица и глаз.

— Жалеете, что сдались животным инстинктам? — наконец поинтересовался Вальдес абсолютно ровным, почти безжизненным тоном.

Олаф, не оборачиваясь, отрицательно качнул головой и признался:

— Раздумываю, насколько в нашей ситуации разумно поддаваться подобным душевным порывам.

— В высшей степени неразумно, — моментально, не задумываясь, и очень уверенно откликнулся Вальдес, будто уже не раз задавался тем же вопросом. — Но поддаваться неразумным душевным порывам — врожденное свойство любого человека.

— Да, — медленно выдохнул Олаф, снова чувствуя кожей ласковое прикосновение пьяного собственной свободой ветра. — Врожденное свойство человека.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.