Врожденное свойство

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: tigrjonok
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес Руперт фок Фельсенбург Олаф Кальдмеер/ОМП
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: Написано на Фандомную Битву 2015 по заявке с ОЭ-феста: «Олаф - альфа, тщательно это скрывающий, Вальдес - омега, абсолютно этого не скрывающий» (заявка немного видоизменена с разрешения заказчика).
Предупреждения: омегаверс

За окном кружились мелкие снежинки. Падали на землю, на камни мостовой — и таяли, едва соприкоснувшись с хранящей тепло человеческих шагов поверхностью. Этого Олаф, конечно, не видел, но он знал, как это бывает — маленькие льдинки легко сдаются крупицам тепла и растекаются микроскопическими осенними ручейками. Зимний Излом прошел, но зима в Хексберг не торопилась вступать в свои права. Море. Морю, даже холодному, не по пути с зимней сковывающей стужей, по крайней мере, у берегов Золотых Земель. Волны неукротимы. Волны дышат, спешат вперед, волны сопротивляются попыткам связать их бег тяжелыми льдами. Смиритесь с этим, «ледяной» адмирал, привыкший контролировать всё и вся: свои корабли, своих людей, но прежде всего — самого себя.

Олаф усмехнулся и потянулся за кружкой. Движение, еще несколько дней назад мучительное, далось легко. Он выздоравливал. Быстрее, чем ожидал вызванный Вальдесом кэналлийский лекарь. Быстрее, чем ожидал сам. Конечно, головные боли, всегда накатывающие резко, неожиданно и так остро, что в первые секунды хотелось взвыть, никуда не делись, но тело стремительно наливалось силой и привычной жаждой движения. Впрочем, оную жажду Олаф всегда держал на привязи. Просто на всякий случай. В настоящий момент это даже не требовало особых усилий: то ли все-таки рана, то ли поражение и потери. «Пожалуй, второе», — мысленно усмехнулся Олаф, почувствовав, как от воспоминаний привычно заломило виски и чуть задрожала держащая кружку рука. Адольф, Отто, Доннер, Ойленбах, Грубер и тысячи других, почти родных и едва знакомых. Все, кто остался в Хексбергском заливе, и все, кто ушел в Устричное море навстречу шторму.

Известий из-за границы не будет еще с неделю, а даже когда они появятся, вряд ли талигойцы озаботятся ими поделиться, но сейчас больше, чем чего-либо другого на этом свете, Олаф хотел знать. Не гадать, не верить, не отчаиваться и не казниться, а просто — знать. Что бы ни было. Он запретил себе надеяться, и сдаваться тоже запретил, как и просить Создателя или древние силы. Что бы они ни решили — все уже кончено, открыты карты, завершена очередная глава в летописи бед, великих и малых. Так о чем теперь молиться? О собственной радости? О собственных чаяниях? Это никому не нужно, а ему самому — в последнюю очередь, хотя Руперт и строил предположения — чаще всего про себя, но временами, очень редко — вслух. Строил предположения о курсе, силе волн и ветра, рельефе берегов и беге времени. А Олаф — просто ждал. Вслушивался в шум моря — длинными днями, когда за окном шумел портовый город, бессонными ночами, когда плеск волн казался таким близким, — и ждал.

Тихий стук в дверь как всегда застал Олафа врасплох. Кэналлийский мальчишка, приставленный Вальдесом скорее в качестве помощника, чем в качестве охранника, спросив взглядом разрешения, бросился открывать. Пропустил визитера и тут же выскочил за дверь — впрочем, его бы все равно отпустили.

— Добрый вечер, господин Кальдмеер, — под черными глазами Вальдеса залегли глубокие тени, и его движения, к стремительности и опасной грациозности которых Олаф уже привык, казались странно скованными.

— Добрый вечер.

— Как вы себя чувствуете? — задал Вальдес неизменный вечерний вопрос.

Он приходил каждый вечер — рассказывал какие-то мелочи о дриксенских пленниках, а потом оставался — на час, полтора, два. Говорил о море, о Хексберг, немного о Марикьяре, о фельпском капитане, имя которого Олаф все никак не мог запомнить и в обществе которого талигойскому вице-адмиралу было бы куда приличнее проводить свой досуг. Если, конечно, таковой у Вальдеса в настоящий момент был, в чем Олаф сильно сомневался: его эскадру наверняка как раз в эти дни приводили в порядок после недавнего боя. Тем непонятнее казались эти посещения — мелкий предлог, который даже не пытается прикинуться причиной, и долгий разговор ни о чем и обо всем сразу. Олаф давно бросил попытки понять, зачем Вальдес с таким рвением разыгрывает из себя гостеприимного хозяина, а попыток прекратить эти визиты и не предпринимал. Летящий, чуть насмешливый голос и тихий, на грани уловимого смех отгоняли навязчивые мысли лучше любых сонных зелий. Бешеный дрался и жил с неизменной улыбкой, излишне ироничной для того, кто на самом деле не принимает ничего всерьез, и искристой, как талые воды под лучами весеннего солнца. В его присутствии любая тоска была обречена поджать хвост и убраться восвояси.

— Хорошо, благодарю вас.

Вальдес прищурил глаза и внимательно всмотрелся в лицо своего «гостя»:

— Что ж, похоже на правду.

— Вы подозреваете меня во лжи? — улыбнулся Олаф.

— Почему же «подозреваю»? Вы мне беззастенчиво лгали шесть дней кряду, просто я был достаточно вежлив, чтобы этого не замечать.

Олаф рассмеялся. Он и в самом деле на неизменный вечерний вопрос не менее неизменно отвечал «хорошо», но истине это соответствовало не всегда.

Вальдес не торопился привычно опуститься в кресло у кровати — вместо этого он пересек комнату, небрежно прислонился к оконной раме и сообщил:

— Между прочим, лекарь на вас жалуется.

— Вам? — изумился Олаф. В том, что лекарь докладывает Вальдесу, не было ничего удивительного, но слово «жалуется» в подобную рутину вписывалось плохо.

— Мне в том числе, — Вальдес всматривался в лицо собеседника так внимательно, словно пытался прочитать по его глазам что-то очень важное. — Вы нуждаетесь в хорошем сне, господин адмирал.

Олаф вздрогнул — Вальдес произнес эту, в общем-то, дежурную фразу как-то слишком многозначительно.

— Ваш лекарь может не беспокоиться. Кошмары меня не мучают. — Хотя лучше бы так, чем каждую ночь напрягаться от любого шороха, в надежде услышать хоть что-то и наконец-то узнать.

— Я так и понял, — усмехнулся Вальдес, по-прежнему не сводя с лица собеседника внимательного взгляда, и Олаф торопливо отвел глаза, словно испугавшись, что тот сможет прочитать в них его мысли.

За окном перекликались вечерние патрули. Молчание затягивалось, становилось не столько напряженным, сколько серьезным, как на военном совете, когда после выслушанного доклада замирает даже воздух — в ожидании решения главнокомандующего.

— «Звезда веры» вернулась в Метхенберг, — наконец произнес Вальдес — твердо, резко и глухо.

Олаф быстро вскинул взгляд, но теперь Вальдес смотрел в стену. Зрачки его глаз почти слились с темной радужкой, превращая лицо в вылитую из бронзы маску.

— Остальные?

Черные глаза потемнели еще сильнее, как будто в ночи южного моря разом погасли все огни и все звезды. И ответ стал не нужен.

— Понятно.

Множество мыслей пронеслось в голове безумным водоворотом и тут же опало мириадами брызг. Снова заломило виски — против обыкновения, совсем не сильно. Это от царапин кричат сразу, а серьезные раны либо убивают, либо дают боли милосердную отсрочку. В голове стоял туман, но Олаф уже знал, что эту картину: неровный свет свечей, огонь в камине, игра теней на тяжелых портьерах, загорелое обветренное лицо с совершенно черными глазами — он запомнит. Это навсегда останется среди тех воспоминаний, что никогда не становятся просто воспоминаниями.

Если бы Олаф был один — или хотя бы в обществе Руперта, — еще не известно, что бы он сделал дальше. Но он был не один — и это заставляло держаться. И хорошо: не стоит давать себе воли, иначе утонешь в бесплодных сожалениях — эдакое море из осколков стекла, острых и режущих до крови.

Олаф на секунду прикрыл глаза, сжал зубы и наконец выдавил — почти ровным тоном:

— Не могу не выразить восхищение вашими прознатчиками. Они необыкновенно расторопны.

Вальдес коротко усмехнулся:

— Не стоит. Они не лучше ваших. Но, — он запнулся и наконец-то оторвался от созерцания стены, снова взглянув собеседнику в лицо, — сведения точные.

— Я понимаю. — Сказать по правде, если Олаф что и понял, то только одно: Вальдес не стал бы ничего говорить, если бы сведения не были точными. Вот зачем ему понадобилось делиться этой информацией, было как раз не ясно, но это не имело значения. — Спасибо. — Слово прозвучало бесцветно — сухая, дежурная фраза, светская реплика, не больше.

Вальдес криво улыбнулся — не улыбка даже, гримаса, так не похожая на обычное выражение его лица, — и отвернулся к окну:

— Я был первым офицером на борту «Синей звезды». — Олаф вздрогнул: он слышал про этот корабль, чуть ли не единственное талигойское судно, уничтоженное морисскими корсарами. — Накануне отплытия я ввязался в драку с конвоем ардроских купцов и загремел на гауптвахту. А потом почти сразу в лазарет — меня хорошо потрепали. Когда «Звезда» пропала… — Вальдес замолчал. Его пальцы рисовали на равнодушном стекле какие-то узоры. К рассказу он вернулся не сразу, как будто ему требовалось время, чтобы справиться с голосом: — Мне сообщил Альмейда. Новости пришли за неделю до его появления, но комендант боялся мне их передавать. — Вальдес резко опустил руку. — Сердобольному кретину повезло, что я его не убил. Нет ничего отвратительнее неизвестности.

Олаф задохнулся — сердце пропустило удар. Всего две недели назад он сказал Вальдесу: «Мы друг друга не поймем». Не поймем ли? Вековые барьеры трещали по швам — в унисон с треском поленьев в камине. А война — вот она, еще три, много четыре месяца, и спираль начнет раскручиваться с новой силой — еще быстрее, еще беспощаднее. И будет новое временное затишье, а потом будет новый ураган, и так до конца мироздания. Просто так получилось, что они сейчас оказались в оке тайфуна — на день? два? десять? — и надо бы помнить, что пятая стихия никогда не скроется за горизонтом, но слово или взгляд упрямо отправляют все аргументы к Леворукому. И остается только раз за разом напоминать себе прописные истины. И отводить взгляд.

— Спасибо.

Вальдес чуть повернул голову, несколько секунд смотрел Олафу в глаза и, наконец, чуть кивнул, принимая благодарность. И снова отвернулся к окну.

Олаф откинулся на подушки. Виски ломило, но лицевые мышцы расслабились, впервые за долгие дни. Он и сам не замечал, как напряженно прислушивался к окружающим звукам и как его это выматывало. Жаль, нет сил на то, чтобы встать. Зажечь четыре свечи и просто стоять. И ни о чем не думать.

Прощаться.

Вальдес молчал. Он всматривался в вечернюю заоконную темень, словно вместе с занесенным к нему ветрами вражеским адмиралом — вместо занесенного к нему ветрами вражеского адмирала — стоял Полуночное бдение по тем, кто не вернется.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.