Эндшпиль

Загрузить в формате: .fb2
Автор: tigrjonok
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Рейтинг: PG-13
Жанр: Romance
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Олаф Кальдмеер и Ротгер Вальдес сблизились больше, чем пристало вражеским адмиралам. Кальдмеер считает, что они и так зашли слишком далеко. Вальдес считает, что этого недостаточно.
Комментарий: Написано на Фандомную Битву 2014 по заявке с ОЭ-феста: «Вальдмеер. "Прежде чем испробовать достичь цели, я хочу запомнить этот мир целым"».
Предупреждения: В каноне ничего не сказано по поводу наличия в Кэртиане шахмат, но никогда не говорилось, что их там нет, да и потом, терминология может существовать в рамках какой-то другой игры. В общем, автор позволил себе маленькую вольность в отношении эндшпилей и прочих дебютов.

Старая Придда

месяц Зимних Ветров, 400 КС

— Вы позволите?

— Разумеется. Добрый вечер, Ротгер.

Вальдес всегда спрашивал разрешения, прежде чем зайти к пленному вражескому адмиралу. И в своем доме, где был полным хозяином, и здесь, в Придде, где если что-то и изменилось, то ненамного. Как-то незаметно для самого себя Олаф перестал мысленно отвечать: «Вам не нужно мое разрешение», — а сказать это вслух он даже не пытался. В Хексберг это виделось простой вежливостью: Вальдес вел себя как гостеприимный хозяин, и хотя сам Олаф предпочитал смотреть правде в глаза, прямолинейность представлялась чем-то вроде неблагодарности. В Хексберг это виделось простой вежливостью — теперь, после месяца, проведенного в компании талигойского вице-адмирала, казалось роковой ошибкой.

— Ваш адъютант сбежал с виконтом Сэ, — то ли спросил, то ли сообщил Вальдес. Тон его голоса придавал и без того двусмысленной фразе излишне игривый оттенок, и Олаф в очередной раз подивился тому, насколько удачным было заработанное Вальдесом прозвище. Бешеный.

— Молодые люди решили закрепить полученные вчера навыки, — ответил Олаф максимально серьезно.

— Вне всякого сомнения, вы одобряете подобную инициативу.

— Вне всякого сомнения.

Вальдес рассмеялся:

— В самом деле, Олаф, почему бы вам не высказать все, что вы думаете о наших, — он состроил страшную гримасу, — невозможных нравах? Хотя бы мне. Бережете свою репутацию Ледяного?

Это тоже случилось незаметно. Теперь Олаф не смог бы назвать тот день, когда Вальдес впервые назвал его по имени, как и день, когда впервые ответил ему тем же. Леворукий прячется в мелочах. Ледяной раз за разом отвергал казавшееся просто опасной шуткой предложение выпить на брудершафт, но в жизни, как и в бою, если Бешеный не мог получить желаемое лобовой атакой, он осуществлял обходной маневр.

— Я сомневаюсь, что подобная беспечность присуща лишь талигойцам, — усмехнулся Олаф. — Впрочем, я бы мог исполнить вашу просьбу и высказать все, что думаю об этой конкретной черте характера, но, боюсь, в данном случае я вряд ли смогу сохранить объективность.

— Ваш адъютант так жаждал доказать превосходство дриксенской школы фехтования. Я просто не мог не вручить ему шпагу.

Олаф только рукой махнул: мол, делайте, что хотите, и пусть о ваших выходках беспокоится регент Талига. Вряд ли Рудольфу Ноймаринену понравится это зрелище: пленник с оружием в руках. Пусть даже это всего лишь формальность.

— Вы не производите впечатления человека, излишне привязанного к формальностям, — словно прочитав его мысли, заметил Вальдес.

Олаф вздрогнул. Он сам в последнее время думал о том же. Устав, этикет, церемониал — вся эта ненужная мишура его и в самом деле никогда не волновала. Ледяной одевался по всей форме лишь перед сражением, об этом знал весь Западный флот. Но чем короче они сходились с Вальдесом, чем чаще разговаривали вот так, ни о чем и обо всем сразу, сидя вечером у камина с бокалом вина, чем чаще Олаф ловил на себе внимательный, с каждым днем все менее двусмысленный ласкающий взгляд, тем отчаяннее он цеплялся за те обломки формального подтверждения своего статуса военнопленного, которые оставили ему время и собственная беспечность.

— Вы правы: излишней, — он подчеркнул слово голосом, — привязанностью к формальностям я и в самом деле не страдаю.

Олаф не сомневался, что его усилия пропадут втуне. Так и оказалось: Вальдес только беспечно рассмеялся в ответ на эти голосовые модуляции. Бешеный жил, сражаясь и танцуя, летел по дороге жизни, словно ветер — так же свободно и так же беспощадно, не признавая препятствий, не зная сожалений, не задумываясь о завтрашнем дне. Воплощенная легкость бытия. Кто посмеет сказать, что она не привлекает? Особенно когда твоя собственная жизнь разбита штормом на тысячи осколков.

— Что ж, воля ваша, а я предпочитаю концентрироваться на сути… вещей. — Многозначительная пауза и многозначительный взгляд. Ласкающий. Обжигающий. И даже зимний вечерний полумрак уже не спасает — Олаф давно не видит, а чувствует этот взгляд кожей. Когда это случилось? Очередное «незаметно», провались его былая беспечность в Закат.

— Сегодня утром мне показалось иначе, — усмехнулся Олаф. И тут же пожалел об этих словах.

На месте Вальдеса он бы сделал вид, что не понял намека, и продолжил рассуждать об абстракциях, но Бешеный оставался Бешеным. А потому ответил:

— Олаф, я бы с удовольствием обращался к вам по имени в любой компании и в чьем бы то ни было присутствии. Но я знаю: вам было бы неловко. Правда, я не уверен, кто был бы тому основной причиной, Фельсенбург или Райнштайнер с Ариго.

— Вероятно, я должен вас поблагодарить. — Олаф проигнорировал завуалированный вопрос, но, скорее, просто потому, что сам не знал на него ответа. И потом, сейчас его куда больше занимала странная, но уже привычная деликатность Вальдеса. Это слово никак не ассоциировалось с Бешеным, но с самого начала их нелепого знакомства тот был деликатен чуть ни до абсурда. Почти во всем.

— Вы мне ничего не должны, — отрезал Вальдес. — Ничего. Хотя, — продолжил он мягким тоном, — мне, признаюсь, приятно знать, что вы замечаете и, возможно, немного цените мои усилия.

— Ротгер, — Олаф выделил обращение, и Вальдес чуть прищурил глаза. Бешеный был сумасбродом, но не дураком, и если подчас игнорировал подобные смысловые ударения, то только потому, что хотел, а не потому, что не слышал. — Я в самом деле ценю ваши усилия, но я предпочитаю по возможности играть в открытую. Не знаю, получится ли у меня выразиться яснее, но…

— Куда уж яснее, — улыбнулся Вальдес. — Не изменяйте своим привычкам, мой дорогой адмирал. Мне нравится наблюдать за тем, как вытягивается лицо Райнштайнера каждый раз, когда вы обращаетесь ко мне по имени.

— Я в этом не сомневаюсь, — усмехнулся Олаф. — Вам нравится играть с огнем, это было очевидно еще до нашей… личной встречи.

— Тогда как вы всегда действуете взвешенно и разумно, — с удовольствием подхватил Вальдес.

— Не всегда. — Ледяной чуть повел головой, четко обводя взглядом полутемную комнату. Уточняя жестом то, о чем не получалось сказать вслух. Это не Кононда, господин вице-адмирал, и речь не о сражениях, как бывших, так и будущих. Хотя дело именно в них — в будущих сражениях, о которых они успели за этот месяц забыть. Не-за-мет-но. — Мы… Я позволил себе много лишнего, Ротгер.

— Вы слишком много думаете, — снова перебил его Вальдес. — Вот это и в самом деле лишнее.

— Я непростительно расслабился, — упрямо закончил Олаф. — Но время не течет вспять, и я не собираюсь делать вид, что ничего не было.

— Так не делайте, — весело отмахнулся Бешеный. — Уверяю вас, от меня вы возражений не дождетесь.

— Ротгер…

— Хорошо, — тот тряхнул головой — черные пряди рассыпались по плечам — и легко поднялся с кресла. — Вы выразили свои предпочтения достаточно ясно. И если бы мы поменялись местами… Но мы сейчас в Талиге, а не в Дриксен. Не то чтобы я испытывал какие-то сожаления по этому поводу, но я оставляю за собой право не выставлять чрезмерно напоказ нашу… дружбу. Для вашего же блага. — Вальдес подошел к столу, на котором стояли присланные им бутылки вина. — Вы почти не пьете, Олаф. Когда лекарь рекомендовал вам умеренное количество красного вина, он явно забыл о том, что говорит не с кэналлийцем.

— Как вы сами сказали, мы в Талиге, а не в Дриксен, — вернулся к теме разговора Ледяной.

— Когда я говорил о вашем благе, я прежде всего имел в виду ваше душевное спокойствие. Для поддержания оного я готов пойти на некоторые уступки. — Вальдес ловко откупорил новую бутылку. — Право, вы слишком много думаете. Забудьте обо всем, хотя бы на время, и наслаждайтесь тем, что есть. В данном случае — хорошим вином и приятной компанией. — Он перелил вино в бокал и подошел к Олафу. — Попробуйте. В идеале вину надо дать немного подышать, но вы сами говорили, что не являетесь ценителем.

— Это оскорбление? — улыбнулся Олаф, сдаваясь.

— Просто творческий подход к проблеме, — в тон ему откликнулся Вальдес. — Кроме того, чтобы оценить «Проклятую кровь», совсем не обязательно быть знатоком. — Он вложил бокал Олафу в руку. Горячие пальцы коснулись кожи, слегка погладили, то ли лаская, то ли снимая легкое напряжение. Олаф вздрогнул — сердце пропустило удар — и попытался отодвинуться. Вальдес усмехнулся: он заметил движение, но руку не убрал и не отвел глаз. По лицу и плечам Олафа блуждал уже знакомый ласкающий взгляд, и неизвестно, что обжигало сильнее — пальцы на коже или черные горящие глаза.

— Наслаждайтесь тем, что есть, — тихо повторил Вальдес. — Ради вашего душевного спокойствия я готов пойти на некоторые уступки. Но только на некоторые.

_______________________

Конода — Этап марикьярского военного совета: описание предполагаемых действий противника.

***

— Вы позволите?

— Ротгер? Вы сегодня рано, — усмехнулся Олаф и отложил в сторону книгу.

— Днем ваше внимание обычно целиком посвящено Фельсенбургу. Но ваш адъютант опять отправился упражняться со шпагой. — Вальдес быстро пересек комнату и, против обыкновения, не устроился в кресле у камина, а остановился у стола.

— Как вы сами вчера заметили, я полностью одобряю подобную инициативу.

Вальдес стоял очень близко и, казалось, был полностью поглощен изучением украшающего стол натюрморта. Олаф глубоко вздохнул, стараясь расслабиться. Получалось плохо, но ему не хотелось напоминать о вчерашнем инциденте — ни себе, ни собеседнику — ни словом, ни жестом. Очередное «незаметно», самое опасное из всех. Случайное прикосновение, случайная ласка — когда, во имя всех богов мира, это тоже стало привычным? Вальдес завоевывал позиции медленно, но очень уверенно. Разгорающееся пламя в глубине черных глаз, то, которое ни с чем не спутаешь, — Олаф все видел, но не придавал этому большого значения. Есть границы, которые просто невозможно переступить, — так ему казалось когда-то. Но ведь и предложение выпить на брудершафт он тоже отвергал как нечто не столько излишне неформальное, сколько немыслимое, — а, тем не менее, вот уже пару недель они пусть пока и не перешли на «ты», но уже обращаются друг к другу по имени. И пусть еще вчера все эти случайные прикосновения Вальдеса к его рукам или плечам казались всего лишь отголоском запретного желания: даже запертое на сорок замков, оно иногда прорывается наружу — что ж, бывает. Пусть еще вчера Олаф мог бы поклясться, что Бешеный, каким бы сумасшедшим тот ни был, как и он сам, никогда не позволит себе переступить эту черту сознательно. Но сейчас он наблюдал за тем, как в черных глазах отражаются игривые солнечные зайчики, и уже не чувствовал этой уверенности. Вчерашний разговор? Или просто поза Вальдеса, чуть-чуть не такая, как обычно?

— Я так и подумал, что вы не обратите внимания на мой подарок, — Вальдес зазвенел бутылками и бокалами. — На этот раз мы все сделаем правильно.

— Подарок? — переспросил Олаф, еще надеясь, что ослышался.

— «Дурная слеза». — Вальдес снова сделал вид, что не понял настоящий смысл вопроса. — Врач рекомендовал вам пить красные вина, но вы северянин, а значит, скорее оцените белое. Хотя даже винодел не сможет точно сказать, какие будут оттенки у этого букета. Кэстрамон непредсказуем.

— Как и вы.

Это был не вопрос, но Вальдес ответил:

— Вполне возможно. Я не возражаю против такого комплимента. «Дурную слезу» и впрямь делают только из винограда, выращенного в Кэналлоа.

— Я знаю, — кивнул Олаф.

Не то чтобы в таких подробностях, но о «Дурной слезе», за границей Талига встречавшейся еще реже «Черной крови», он и в самом деле слышал где-то в Эйнрехтских гостиных. Значит, подарок. Редкие вина, а что дальше? Дорогое оружие? Хотя пленникам оружие не дарят, но с Бешеного станется.

Снова едва слышно что-то звякнуло — Вальдес поднял наполненный бокал, рассматривая вино на свет, но Олафу казалось, что это в очередной раз разлетается на тысячи осколков его привычный, понятный, упорядоченный мир. Еще вчера — очередное прилипчивое слово — ему казалось, что какими бы немыслимыми ни были сложившиеся у них с Вальдесом отношения, Олаф по крайней мере понимает их природу. Да, они незаметно перешагнули ту черту, у которой следовало бы остановиться не врагам, но противникам. Противники — это страшнее, потому что это — непреодолимо. Противники — это не зависит от желаний, эмоций и симпатий. Все равно будут новые сражения, и однажды им придется встретиться в бою. И забыть о том, что они научились понимать друг друга с полуслова. Забыть о зимних вечерах у камина, о долгих разговорах, в которых каждый слог наполнен несколькими смыслами, забыть о том, как они, спотыкаясь, словно начинающие танцоры, неловко, но столь же упрямо поддерживали друг друга в той игре, что каждый ведет с собственной судьбой. Да, они позволили себе много лишнего, но это «лишнее» не идет ни в какое сравнение с тем пожаром, который сейчас разгорается в крови и который — Олаф уже в этом не сомневался — Бешеный намерен выпустить на волю.

— Не идеальные условия, — Вальдес подошел вплотную к креслу и протянул бокал, — но к чему сожалеть о недоступном. Лучше наслаждаться тем, что есть. Попробуйте.

Олаф легко вытащил бокал из крепких пальцев и тут же пригубил вино. Его не мучила жажда, и никакого интереса к тому, что в Дриксен доступно только богачам, он не испытывал, но это был хороший способ убрать свою руку из сферы досягаемости Бешеного — и его случайных прикосновений.

Вальдес удивленно приподнял брови и медленно присел на подлокотник кресла. Олаф замер.

— Что-то случилось? — поинтересовался Вальдес, пытаясь поймать его взгляд. В такой позе это было сделать затруднительно, но Ледяной не сомневался, что жар его тела говорит сейчас куда красноречивее глаз. Как он на протяжении недель ловил отблески недвусмысленного пламени в глазах Вальдеса, так и тот наверняка ловил те же всполохи в его.

Вместо ответа Олаф резко поднялся и отошел к окну. Дебют и миттельшпиль он проиграл и даже этого не заметил, но он не позволит Бешеному довести до конца этот невероятный эндшпиль. Здесь и сейчас раз и навсегда закончатся все «незаметно».

— Что-то все-таки случилось, — сам себе ответил Вальдес.

— Вальдес…

— Ротгер, — мягко поправил тот. — Вы, кажется, говорили: «я не собираюсь делать вид, что ничего не было».

— Говорил, — согласился Олаф. — А еще я говорил, что мы позволили себе много лишнего.

— Нет, Олаф. Вы говорили, что вы позволили себе много лишнего. Что касается меня, то за себя я решу сам.

— Ротгер, — Олаф повернулся лицом к собеседнику. Тот по-прежнему сидел на подлокотнике кресла. — Есть границы, которые невозможно переступить.

— Вероятно, — легкомысленным тоном откликнулся Вальдес, но его глаза, против обыкновения, оставались серьезными. — Но это мы тоже вольны решить самостоятельно.

— Что ж, считайте, что я решил.

— Если бы это было так, вас бы здесь не было. — Вальдес резко поднялся и сделал несколько шагов, подойдя почти вплотную. — Вы хотите одного, но думаете, что должны хотеть другого. Я уже говорил, что вы слишком много думаете?

— И не раз, — усмехнулся Олаф. — Но…

— Забудьте о «но», — попросил Вальдес. А потом медленно поднял руку и осторожно прижал горячие пальцы к его губам. Только сейчас Олаф обратил внимание на эту странную медлительность обычно стремительного в своих движениях человека. Вальдес давал ему время. Несколько секунд — чтобы отойти, отодвинуться, отвернуться. Почему он ими не воспользовался?

Горячие пальцы гладили губы, затем сместились, обводя скулы, — и в крови все стремительнее разгорался пожар. Вальдес больше не улыбался, но в черных глазах появился шалый, безумный блеск. Так блестят капли дождя на молодых листьях, когда ветер играет с кронами деревьев. Ветер всегда играет. Ветер живет одним днем, ветер не думает о том, что будет после.

Олаф перехватил ласкающую его лицо руку.

— Не надо.

— Я бы спросил, почему, — хрипло откликнулся Вальдес, — но тогда вы снова начнете думать. А вам это вредно. — Он отступил на шаг назад, и Олаф с большим трудом заставил себя остаться на месте: ему хотелось потянуться вслед за этими немыслимыми, невероятными прикосновениями.

Очередная черта скрылась за горизонтом.

Вальдес стоял, чуть склонив голову набок. Он временно сдал позиции, но не отступил. И не отступит. Ветер не признает препятствий. И не умеет запрещать себе желать. Да и к чему, ведь это не его мир разлетится на тысячи осколков в тот момент, когда — если, побери все Чужой! Если! — будет пройден самый последний рубеж.

— Я не разделяю вашу уверенность в том, что думать вредно, — горько усмехнулся Олаф. — Я, — он не позволил себе закрыть глаза, но все же малодушно отвел взгляд, — сознаю, что не могу запретить вам приходить, но…

Что именно «но», он не знал и сам, но, как и предполагал, заканчивать фразу не потребовалось. Вальдес вздрогнул, словно от удара, и отчеканил холодным, металлическим тоном:

— Господин Кальдмеер, вам достаточно просто попросить.

_______________________

Кэстрамон — Сорт винограда, из которого делают «Дурную слезу»; ближайший земной аналог — вердело.

***

— Вы хотели меня видеть?

— Я просил разрешения нанести вам визит, — поправил Олаф.

— То есть, вы хотели меня видеть, — усмехнулся Вальдес. Он остался стоять у закрытой двери, чуть ли не вытянувшись по стойке «смирно».

— Если вам угодно. — Олаф поднялся с кресла. — Я хотел принести вам свои извинения.

— Вот как? — Вальдес приподнял брови и вальяжно прислонился к дверному косяку. — Что ж, я слушаю.

— То, что я сказал утром… Я знаю, что все не так, Вальдес. И, поверьте…

— Ротгер, — снова поправил тот. — Ладно, не мучайтесь. Моя марикьярская половина все равно не одобряет бер… кхм, северную сентиментальность.

— И все же, мне следует объяснить.

— Зачем? Я и так все понял, — Вальдес отлип от косяка, быстро пересек комнату и устроился в привычном кресле, жестом попросив Олафа последовать его примеру.

— В самом деле?

— Разумеется. Вы струсили, Олаф. — Жесткие слова смягчались тоном голоса, певучим и почти ласковым. — И хотели меня задеть. Кстати, — Вальдес, не глядя, дотянулся до первой попавшейся бутылки с вином, — мои поздравления с тем, что вам это удалось.

— Мне бы не хотелось принимать подобные поздравления, — мрачно усмехнулся Олаф.

— Напрасно. Это редко кому удавалось. А у вас получилось уже дважды. Не важно, — ответил Вальдес на вопросительный взгляд. — Как-нибудь в другой раз. — Он, все так же не вставая, разлил вино по бокалам. — Так вот, возвращаясь к нашей теме: признаюсь, мне было любопытно узнать, посмеете ли вы признать это обстоятельство. Что вы испугались.

«Почему нет?» — мысленно ответил Олаф. В конце концов, он всегда, за исключением тех случаев, когда необходимость диктовала иное, предпочитал играть в открытую. Вот только несколько часов назад ему и в самом деле показалось необходимым… схитрить. Разыграть представление. Осуществить отвлекающий маневр, словно они с Вальдесом находились не в заснеженном замке в центре Старой Придды, а на поле боя. Ведь, Создателя ради, рано или поздно они и в самом деле окажутся именно там. Пока еще спит война, пока еще молчат орудия, но через два месяца все изменится, и если в сходящем с ума, стремительно разбивающемся мире и было что-то точное, что-то постоянное, то именно это. Олаф цеплялся за эту мысль, как утопающий за обломок мачты, но, видимо, разбуженный Бешеным шторм оказался слишком сильным. Мачта пошла ко дну, над головой сомкнулись темные воды, и все, что осталось — боль в глазах человека, который, пропади пропадом все войны мира, не заслуживал такого удара. Только не такого. И как-то сразу отошли на второй план все возможные будущие проблемы, потому что все уже изменилось, и, что бы ни ждало их завтра или через полгода — там больше не будет ничего точного и постоянного. «Оказывается, все уже изменилось, — мысленно повторил Олаф. — Незаметно — ну кто бы мог подумать?». Вслух же только спросил:

— Тогда зачем вы меня перебили?

Вальдес на секунду замер, как будто вопрос застал его врасплох, а потом плавно соскользнул с кресла, присел на корточки рядом с Олафом и накрыл его руку своей. В висках тут же застучала кровь, как будто это прикосновение и взгляд глубоких черных глаз разом сорвали все сорок замков с той двери, за которой Ледяной запер свои невозможные желания.

— Я ведь уже говорил, что ради вашего душевного спокойствия готов пойти на некоторые уступки.

— Ротгер, пожалуйста, — невнятно и чуть хрипло попросил Олаф. — Я не хочу играть с вами в дурацкие игры. Просто скажите: что мне сделать, чтобы вы оставили эту затею?

— Скажите, что вы этого не хотите, — очень серьезно ответил Вальдес. Он поднялся на ноги, отступил на полшага назад и прислонился к столу. — Видите, я готов поверить вам на слово. Только никаких «не должен хотеть» и «не могу хотеть». — Он чуть прищурился, словно не мог толком рассмотреть лицо собеседника — хотя это, разумеется, было невозможно. — Просто скажите.

— Наши желания не имеют значения.

— Вы так в этом уверены? — Взгляд Вальдеса блуждал по лицу и плечам Олафа, лаская так откровенно, словно это не глаза, а руки касались его кожи. — Вы слишком много думаете, мой дорогой враг, но жизнь неразумна. И чаще всего — нелогична.

— Возможно. Но это не повод терять голову.

— Если вам нужен повод, чтобы потерять голову, то все еще хуже, чем я думал, — рассмеялся Вальдес. — Но мы это поправим.

— Я завидую той легкости, с которой вы смотрите на мир, Ротгер, — неожиданно даже для самого себя признался Олаф. — Мне же не раз приходилось убеждаться, что лишние эмоции отбрасывают на жизнь слишком длинные тени.

— И вы, — Вальдес дернулся, словно собираясь сорваться с места, подойти ближе, но в последний момент движение угасло, так и не родившись, — жалеете?

Олаф не ответил, — и это было ответом.

Вальдес улыбнулся, не своей обычной, летящей, а какой-то непривычно горькой улыбкой, и заметил:

— Все живое отбрасывает тени, Олаф. От подобной участи избавлены лишь выходцы.

— Мне приходило это в голову, — откликнулся тот. Приходило, потому что даже сейчас, у границы последнего еще не пересеченного рубежа, уже было ясно, что эта зима все равно станет самой длинной и самой сладкой тенью в его жизни. И даже если бы он хотел все изменить — время по-прежнему не течет вспять.

— Это обнадеживает, — глядя не просто в глаза, а прямо ему в зрачки, заметил Вальдес. — Но, боюсь, я вынужден вас покинуть. Слуга, передавший вашу просьбу, застал меня на пути в кабинет регента. Кстати, неужели вы, в самом деле, думали, что для того, чтобы нанести мне визит, вам нужно разрешение?

— Это стандартная форма в моей ситуации, — рассеянно откликнулся Олаф, думая о другом. — Формальность.

— О, да! Этикет, церемониал, правила писаные и неписаные. Но я не слишком одобряю то, что соответствует стандарту. А вы, — Вальдес взлохматил и без того растрепанные волосы, словно собирался не на аудиенцию к регенту, а на конную прогулку, — не питаете пристрастие к формальностям.

***

— Вы позволите?

— Олаф?

— Я решил воспользоваться вашим приглашением, — улыбнулся Олаф, и тут же осекся: получилось слишком двусмысленно.

— Прошу, — Вальдес сделал приглашающий жест. — Но, боюсь, у меня только красное.

— Я выработал определенный вкус к «Проклятой крови».

Вальдес кивнул, но остался стоять у окна, да и Олаф не спешил садиться. «Я решил воспользоваться вашим приглашением» — пусть и двусмысленно, но верно. Привычный мир все равно давно разлетелся на тысячи осколков, осел стеклянной пылью на дорогах Старой Придды, и когда-нибудь, где-нибудь, с кем-нибудь, произнося верное, давно знакомое и абсолютно бессильное «лишние эмоции отбрасывают на жизнь слишком длинные тени», Олаф вспомнит черные глаза, в которых горят отблески Закатного пламени. Это уже случилось, эндшпиль пройден, и пусть до последнего рубежа еще осталось несколько ходов, но они — не более чем формальность. А он никогда не был излишне привязан к формальностям.

— Олаф?

— Но вы были правы. Я больше оценил «Дурную слезу» — вино с непредсказуемым характером. Боюсь, мне грозит к нему пристраститься. Потом придется отвыкать.

— Но не сегодня, — подхватил Вальдес. Его лица было почти не видно в ночном полумраке, и только искры в черных глазах вспыхивали все ярче, заменяя свет свечей.

— Не сегодня, — согласился Олаф и подошел ближе.

Он не спешил прикоснуться к Вальдесу, давая тому время, чтобы собраться с мыслями. Беспечный, безоглядный, живущий одним моментом Бешеный не знает, как разбивается на тысячи осколков мир, но даже у него могут быть сомнения. А здесь и сейчас после первого прикосновения — и в этом Олаф был уверен — пути назад уже не будет. Внезапно ему пришла в голову мысль, что Вальдес, на самом деле, в любой момент мог сломить его сопротивление и получить желаемое. Стоило только подойти чуть ближе, задержать руку чуть дольше, прижаться чуть сильнее или просто коснуться губами обнаженной кожи.

Ничего этого он не сделал. Не позволил бы себе сделать. Но, несмотря на это — а скорее, именно благодаря этому, — эндшпиль пройден.

Вальдес, чуть повернув голову, поглядывал в окно. За стеклом лежал покрытый снегом город. Стояла ясная ночь, одна из тех, на которые так щедры Зимние Ветра, и лунный свет мириадами брызг отражался в гранях застывших капель. Земля горела множеством переливающихся разноцветных огоньков, словно, наравне с луной, сама стала на эту ночь источником света.

— Ротгер, — тихо позвал Олаф. В голосе уже прорезались первые хриплые нотки, и Вальдес, ощутимо вздрогнув, оторвался от созерцания заоконного пейзажа.

— Простите. — На плечи Олафа легли горячие ладони. В ушах немедленно застучала кровь, и слегка закружилась голова. — Я просто пытался запомнить этот мир целым, — прошептал Вальдес куда-то ему в висок. И — прежде, чем Олаф успел до конца осознать услышанное, — накрыл его губы своими.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.