Дамба

Загрузить в формате: .fb2
Автор: tigrjonok
Бета: Каррьярист
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Рамон Альмейда
Рейтинг: R
Жанр: Drama Romance
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Вода — самая могущественная стихия, она разрушительнее огня, всеобъятнее ветра и живительнее земли.
Комментарий: Написано на Фандомную Битву 2016.
Предупреждения: ограничение подвижности, намек на D/S

Ему часто снилась дамба, преграждающая бурным водам Данара свободный путь на равнины Эпинэ. Именно она и никакая другая, хотя после нескольких особенно разрушительных наводнений, случившихся одновременно больше тридцати лет назад, гальтарское это изобретение стремительно вошло в моду по всему Талигу. Вода — самая могущественная стихия, она разрушительнее огня, всеобъятнее ветра и живительнее земли. Вставать на пути ее желаний опасно, а остановить ее бег невозможно — лишь сдержать, приглушить на какое-то время, и заслон, выставленный на ее пути, до конца мироздания будет ходить по краю между жизнью и смертью в ожидании неизбежного дня, когда неукротимая стихия все-таки взбунтуется и возьмет свое.

Рамон Альмейда впервые увидел Данарскую дамбу вскоре после первого плавания «Каммористы». Угнавшую линеал «горстку нахалов» в наказание списали на берег, и хотя восхищенный блеск в глазах Первого адмирала позволял предполагать, что ссылка в коридоры столичного адмиралтейства не продлится долго, Альмейда все равно был позорно близок к тому, чтобы мысленно окончательно проститься с жизнью. В переносном, разумеется, смысле, но разве можно дышать воздухом, который не пахнет соленой водой, и разве ветер, не несущий в себе плеск подступающих волн, способен пройтись по обнаженной коже будоражащей лаской, предвещая победу или разгорающийся пожар?

Напоенные весной воды Данара бились о созданную людьми крепость, словно волны о рифы Марикьяры. Зацветали сады, которыми издавна славилась Эпинэ, и набирающее силу солнце слепило глаза и грело почти так же, как дома.

— Вода подобна мориску-убийце, — сказал тогда Рокэ. Наследнику соберано Кэналлоа за участие в «дерзкой выходке» досталось еще больше, чем прочим, и с тех пор он, офицер Северной армии, старательно вставлял в свою речь морские сравнения и услышанные на «Каммористе» словечки, словно стремясь подчеркнуть, что не жалеет о своей причастности.

— Вот как? — поинтересовался Альмейда. Ему казалось, что равнодушно, но из горла вырвалось раскатистое рычание запертого в клетку хищника, что рвется обратно к потерянной свободе и не посчитается с ценой, которую придется заплатить.

— Ее так же невозможно окончательно укротить, — очень серьезно ответил Рокэ, который постоянно повторял, что забыл выучить значение слова «невозможно». — Их покорность обманчива. В любое мгновение дамба может разлететься под напором, а всадник — вылететь из седла прямо под копыта. Хотя один конюх в Алвасете говорил мне, что даже мориски-убийцы делают исключение для тех, кого не навязало железо, но выбрало сердце.

— Волны хранят своих избранников, — почти одновременно с этой фразой заметил Альмейда — и задохнулся: сравнения и словечки вдруг перестали казаться нарочитыми.

— Надеюсь, когда-нибудь мне представится случай убедиться лично, — мечтательно улыбнулся Рокэ. — Я про рассказ нашего конюха, разумеется.

— Это любопытство может обойтись очень дорого. Но тебе ведь нравится играть с огнем.

— Тебе тоже, — отпарировал Рокэ. — Пусть даже в роли огня выступают волны.

Они вернулись к этому разговору неделю спустя, уже в Олларии, вечером того дня, когда случайно оказавшийся в адмиралтействе Рокэ буквально выхватил из рук Альмейды бокал с вином, которое тот собирался выплеснуть в лицо сказавшему какую-то на самом деле безобидную глупость чиновнику.

— Я сам люблю размяться со шпагой, — говорил Рокэ, сидя у стола в отцовском кабинете на улице Мимоз, — но тебе не кажется, что шесть дуэлей за неделю — это чересчур? Особенно учитывая, что твои противники все как один отправились в Закат? Если ты решил таким образом расквитаться с адмиралтейством, то проще подпалить здание.

— Призывы к благоразумию и сдержанности — от тебя? — огрызнулся Альмейда, в глубине души признавая, что Рокэ прав. Но разрушительная ярость того, кто выбрал своим домом и своей жизнью море, была отражением этой неукротимой стихии: неожиданно и сильно взлетала ввысь штормовыми волнами, которые никто — включая его самого — и ничто не может обуздать.

— Я рад, что мои советы могут удивлять. Непредсказуемость — самое сильное оружие. Но, знаешь, — Рокэ повертел бокал с «Кровью», посмотрел сквозь него на огонь в камине, наверняка окрасившийся кровавым цветом, и добавил уже другим, игривым тоном: — Если не существует способа сдержать волны, то пламя, напротив, можно погасить очень разными путями.

Альмейда сразу понял, куда тот клонит. В первые дни в Олларии он и без чужих подсказок стал завсегдатаем известного всем столичным гулякам веселого дома, но быстро понял, что визиты эти не снимают, а только усиливают раздражение. Он не любил причинять боль, но силу свою контролировал не очень хорошо, а живущая в крови с тех самых пор, как из окружающего его воздуха исчез запах моря, ярость с каждой минутой все неотвратимее стремительным селем смывала воспитанную службой самодисциплину.

— Предлагаешь отправиться к куртизанкам? Предсказуемое решение.

— Нет, — улыбнулся Рокэ. — Предлагаю остаться здесь.

Альмейда резко вскочил на ноги еще до того, как до конца осознал подтекст услышанного. В ушах шумело, и кончики пальцев покалывало — от смеси гнева и неожиданно проснувшегося возбуждения.

— Если я соглашусь, ты сам об этом пожалеешь.

— Посмотрим, — сверкнул глазами Рокэ, тоже поднимаясь с кресла — быстро, гибко и ловко. И Альмейда вдруг вспомнил старую истину: сила всегда проигрывает скорости и ловкости.

— Тебе так хочется осквернить кабинет соберано?

— Почему нет? Должен же я хоть как-то рассчитаться за временное отлучение от Торки.

У Альмейды уже было подобное — в конце концов, все когда-то были любопытными, жадными до жизни и впечатлений унарами, — но никогда с этим человеком. Про такие эпизоды если и рассказывают, то сопровождая повесть словами «сам не знаю, что на меня нашло». Хотя уже завтра, или через месяц, но когда-нибудь непременно, — и он осознал это в тот самый момент, когда с еле различимым стуком упала на ковер шпага, — присказка изменится на «сам не знаю, с чего все началось». Потому что под ногами качалась палуба «Каммористы», и все сильнее пахло соленой водой, как будто их тела впитали ее так глубоко, что та теперь выделялась вместе с потом и перекатывалась на языке ароматом свободы и пьянящей остроты бытия. И когда слишком сильно — яростно — сжимались пальцы, или короткие неровные ногти до крови царапали кожу, в ответ звучали не болезненные, но требовательные и поощрительные стоны.

— Ты сам — море, — шептал Рокэ с той горечью взрослеющего мальчишки, который только осознал, что в жизни можно выбрать лишь одну дорогу. И гладил его пах, словно только что назначенный лоцман, все не решающийся взяться за штурвал.

— А тебе нравится играть с огнем, даже если в его роли выступают волны, — отчетливо вспомнив Данарскую дамбу, прорычал Альмейда. Лишь один раз — когда, извернувшись, все-таки подмял Рокэ под себя, пригвоздил к полу всем своим горячим телом, в котором в тот момент — а может и всегда — соединились волны и молнии, вжал свою напряженную плоть в чужую и сильно двинул бедрами.

В первый раз Данарская дамба приснилась ему лишь несколько лет спустя — но так отчетливо и осязаемо, словно давняя весенняя поездка была вчера. В те дни как бы ни весь Талиг только и болтал, что о происшествии на Винной улице. А Альмейда в Хексберг, в котором шум подступающих волн был слышен круглые сутки и на городских башнях будто бы висели компасы вместо часов, снова чувствовал себя запертым в клетку зверем. Потоки привычной глубинной ярости, что всегда спит в крови и только и ждет что появления малейшей трещины в дамбе самоконтроля, смерчем пронеслись по улицам порта, вылились в несколько дуэлей — теперь, правда, хоть не каждый день — и одну безобразную драку, хотя вернее было бы сказать — свалку. Повезло еще, что конвой назвавшимися ардорцами купцов на самом деле оказался конвоем дриксенских прознатчиков, так что выздоравливал Альмейда все-таки не на гауптвахте.

Рокэ появился в Хексберг неожиданно — но его обыкновение появляться там, где не ждут, уже начинало входить в поговорку. Он осмотрел комнату и кровать с привязанным к ней за руки Альмейдой (лекарь оказался не робкого десятка, раз все-таки решился на это, даже после того, как больной чуть не запустил чернильницей в голову адъютанту — отрезвила его тогда только боль в сломанном запястье — и тем самым пустил насмарку почти всю работу этого лекаря) и каким-то странным, непривычным тоном процедил:

— Еще в Олларии думал, что рано или поздно этим кончится. И что же это за красотка, из-за которой ты устроил такое побоище? Других причин для бешенства у тебя, вроде, сейчас нет. Или тебе уже не нужна причина, а только повод?

Альмейда, совсем забыв про путы, гневно дернулся, но Рокэ одним прыжком переместился вплотную к кровати и аккуратно, но твердо прижал свои ладони к его рукам, предупреждая движение. Он вряд ли не обратил внимания на веревки — просто не привык полагаться на других в том, что считал своим делом.

— Рокэ…

— Извини, — обыденно ответил тот и чуть ослабил хватку, будто извинялся за физическое неудобство. Вот только глаза скользнули вниз, и между бровей пролегла едва заметная морщинка, то ли задумчивая, то ли упрямая. Альмейде было трудно рассмотреть — и трудно сосредоточиться. Сейчас, когда Рокэ, пусть и с посторонней помощью, удерживал его на месте, нависая над ним прочной каменной стеной, в голове закрутился пьяный туман, и в паху, несмотря на обезболивающие зелья, разливалось знакомое тепло.

Альмейда никогда не брал Рокэ, а тот — его, их не такие уж частые встречи, даже если включали в себя постель, все еще больше напоминали неловкую детскую возню унаров. Они ни о чем таком не договаривались — это получалось само собой. И Альмейда был уверен, что ни одному из них ничего такого просто не нужно, и уж во всяком случае самому ему точно не нужно так. Но ярость, вызванная этим человеком — и им же усмиренная простым прикосновением, — пела чарующую песнь волн, которые, отрекшись от селей и наводнений, тянутся к ласке астэр своей стихии.

— Рокэ… — повторил Альмейда, на этот раз хриплым голосом.

— Извини, — эхом откликнулся тот не менее хрипло и отодвинулся. — Но как ты собираешься стать Первым адмиралом, если до того заодно с дриксенскими лазутчиками перебьешь и половину своих капитанов?

Альмейда пару раз глубоко вдохнул, выравнивая пульс. Учитывая зелья и боль практически во всем теле, это оказалось не сложно — и все же для его состояния потребовало слишком заметных усилий.

— С чего ты взял, что я хочу стать Первым адмиралом?

— Плох тот унар, который не мечтает стать Первым маршалом, — усмехнулся Рокэ, а потом наклонился так резко, будто только что потерпел поражение в битве с самим собой, и жадно впился ему в губы.

Той зимой все-таки взбешенный всем случившимся Первый адмирал снова сослал Альмейду в адмиралтейство, так что тот уже был готов отречься от желания получить повышение — до того ему опротивели эти коридоры и само здание, которое и в самом деле хотелось подпалить. К счастью для столичных бездельников, Рокэ ту зиму тоже проводил в столице, так что пламя ярости гасилось отнюдь не бессмысленными дуэлями. Тогда же Альмейда убедился на собственном опыте, что волны, в том числе живущие в его крови, сдержать не суждено и ему самому, — и все хитроумные изобретения человечества могут лишь отсрочить, но не предотвратить неизбежное. Стремление снова и в полную силу пережить те ощущения, что бледной тенью пробежали по израненному телу в Хексберг, заставило его предложить эту игру, но рано или поздно он, с его огромной, почти нечеловеческой силой, забывшись, разрывал любые веревки. А Рокэ лишь смеялся как-то особенно звонко, повторяя знакомое:

— Ты — море, — с какими-то странными интонациями. Интонациями зрелого мужчины, что на мгновение вспоминает себя наивным юношей — и прожженный горьким опытом голос теплеет под бризом былого.

На излете года, когда упрямый неукротимый Данар каждый день снова и снова разбивал кромку льда, Рокэ однажды вечером жестом фокусника извлек откуда-то то, что назвал праздничным подарком.

— И что ты сделал с оружейником, который смастерил эту… вещь? — почти серьезно спросил Альмейда, рассматривая строгие кандалы из тех, что не были в ходу с гальтарских времен — короткая металлическая перемычка между браслетами, защелкивающимися к тому же на замок. Сколько стоила такая работа, сделать которую можно было только по старинным гравюрам и вряд ли с первого раза, даже подумать было страшно.

— Спровоцировал ссору, вызвал на дуэль и убил, — отмахнулся Рокэ, но потом все-таки пояснил: — На самом деле просто подарил ящик «Черной крови» и рассказал, что это — современная версия пояса верности.

— И не мечтай.

— Не мечтаю, — очень веско ответил тот. — Это всегда было лишним, а уж теперь… — Он тряхнул головой, словно отгоняя каких-то призраков, и снова сменил тон на легкий: — Просто невинные желания стоит удовлетворять, верно?

— Невинные? — фыркнул Альмейда.

— Кхм… Да, неудачный выбор слова. Но я давно уже бросил марать бумагу. — Рокэ произнес это так, что сразу стало ясно: «оговорился» он вполне сознательно. — И если ты не хочешь…

— Ты просто неприлично швыряешься золотом, — усмехнулся Альмейда. И веско добавил: — Хочу.

Щелчок замка показался треском разверзающейся земли, которая, будто любопытствуя, решила на мгновение уподобиться воде и вдруг пришла в движение, что навсегда изменит привычную картину гор, равнин и долин. Рокэ ничего не спрашивал и ни о чем не просил — просто жалил поцелуями-укусами кожу, и до синяков сжимал пальцы на бедрах, и уже привычно не столько ласкал, сколько дразнил языком головку члена, чтобы потом почти сразу втянуть глубоко в рот, впустить в самое горло. Странно, казалось, именно теперь Альмейда уже ничего не решал — и все же именно он решал все. Волны, скованные до поры металлическими кольцами, текли все так же стремительно и свободно — только смертоносная ярость с каждым инстинктивным тщащимся разорвать путы движением засыпала все глубже, убаюканная солнцем, и ветром, и пением уверенной в своей твердости земли.

И когда Альмейда совсем бездумно недвусмысленно развел ноги в стороны, Рокэ, послушно положив руки на внутреннюю поверхность бедер, на мгновение подтянулся выше и прошептал ему в самые губы:

— Ты — море.

— Или мориск-убийца, — беззвучно выдохнул Альмейда — не любовнику, а самому мирозданию, — и, почувствовав у входа скользкие пальцы, резко подался вперед.

— Не хочу, чтобы ты случайно утопил такую… гм, ценную вещь, — сказал Рокэ после, — но ключ пусть останется у тебя.

— А если я его утоплю? — лишь наполовину шутя спросил Альмейда. — Случайно, разумеется.

— Ты меня недооцениваешь. Я отношусь к резервам с бергерской основательностью. А ты свой ключ сможешь носить на цепочке. Вдруг хоть это тебя немного охладит?

Рокэ, как всегда, смеялся серьезно — и очень точно. Холод металла не способен притушить или заморозить огонь, но бури и ураганы, проносившиеся по долинам рек и поверхностям морей, не вызревали ни наводнениями, ни селями, ни цунами. Альмейде часто снились сады Эпинэ, в которых зацветали каштаны и сирень и, вторя весенней песне их пьянящего аромата, смеялись легкие игривые воды Данара.

***

В ночь с шестого на седьмое Осенних Молний 399 года ему снова приснилась Данарская дамба. Потоки кроваво-красной воды перехлестывали через заграждение, дробили камень, гигантской приливной волной растекались по долине, не разбирая дороги и сметая все на своем пути.

Утром, едва придя в свой кабинет, Альмейда подошел к стене, из которой торчал всаженный туда накануне кинжал, и надавил большим пальцем на ту часть лезвия, что выступала из деревянной панели. На коже показалась кроваво-красная, словно вышедшая из сна, полоса. Боль по-прежнему отрезвляла, но холод металла под шеей казался призрачным, бесплотным, неосязаемым. И ничто уже не могло сдержать все-таки взбунтовавшийся Данар.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.