Целебный бальзам

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: tigrjonok
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Жермон Ариго/Леонард Манрик
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance Drama
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Лето 397 года Круга Скал. Леонард Манрик пока еще служит в Торке. Придирчивый и раздражительный, он зачастую вызывает недовольство и насмешки младших по званию и остается для окружающих закрытой книгой. А вот генерал Ариго прекрасно осведомлен о его секретах. И уже ничему не удивляется.
Комментарий: 1. ER. Ну, в каком-то смысле. 2. Автор позволил себе лингвистическую вольность в отношении выбивающегося из эпохи и кэртианской этимологии слова «мазохизм», но, строго говоря, «Кэртиана не Земля» (тм), т.е. мы не знаем точно, как там развивалась лингвистика и некоторые другие науки, а также какие именно персоны с какими именно именами участвовали в оном развитии =) 3. Написано на Фандомную Битву 2014.
Предупреждения: порка, связывание, DS

Торка

месяц Летних Скал 397 КС

— …В этом случае, разумеется, принесу свои извинения. Полковник.

— Генерал, теньент, — жестко отрезал знакомый баритон, и Жермон Ариго сбился с шага.

— Разумеется, — фыркнул теньент, — генерал. — Тон голоса был таким, что и в самом деле граничил с нарушением субординации, а новоиспеченному генералу Леонарду Манрику в последние дни хватало и меньшего, чтобы сорваться с цепи.

Жермон не знал, в чем была суть конфликта — и была ли вообще, с Леонарда сейчас сталось бы просто прицепиться к какой-нибудь мелочи, — но понял одно: теньента надо выручать, пока не загремел на гауптвахту.

При его появлении и Леонард, и смутно знакомый молодой теньент в мундире с дикой кошкой — «фульгат», только этого не хватало — сразу замолчали.

— Мой генерал! — «фульгат» радостно отдал честь и звонко щелкнул каблуками. Леонард побагровел и сжал в кулаке новенькую перевязь.

«Генерал Манрик» за какую-то неделю успел стать в Западной армии притчей во языцех. Экстерриор и дипломатический корпус еще утрясали с дриксенцами разные мелкие формальности, но основные плоды Марагонской кампании можно было распробовать уже сейчас: Талиг получил плоскогорье Гельбе, а Западная армия — традиционный звездопад орденов и повышений. В числе последних оказалась и зеленая перевязь, которую сжимал в кулаке Леонард. И, положа руку на сердце, Жермон не мог не признать, что это вполне заслуженно. Вот только молодняку, особенно разведчикам, этого не объяснишь: нужно прослужить не один год и в чине, повыше теньентского, чтобы научиться ценить слаженно работающий штаб. А Леонард неожиданно оказался хорошим штабистом: вдумчивым, дотошным, внимательным, скаредным — одно слово, сын тессория, шутили в авангарде, но как раз шутки офицеров авангарда не были злыми: на этой должности без жадности никуда, — и осторожным. Вероятно, в этом, последнем, и была проблема, а может, дело в имени или в поведении — вздернутый к потолку нос, сжатые зубы, резкие, скупые фразы, строгая формальность приказов, — а, скорее всего, во всем сразу. Лихому рубаке простят вельможного папеньку и приверженность этикету, простому парню из штаба простят осторожность и скрупулезность, но Леонард, оставаясь, в общем-то, неплохим офицером, каким-то непостижимым образом сочетал в себе все раздражающие черты вместе взятые. И, слыша за спиной насмешливый шепоток, только выше задирал нос да кривил губы, старательно делая вид, что ему все равно. Большинство верило.

Разумеется, не прошло и недели, как младшие офицеры Западной армии уже наперебой гадали, сколько заплатил вельможный папенька за свеженькое генеральство для сынка, а оный сынок щедро раздаваемыми дисциплинарными взысканиями да привычкой бесшумно возникать из ниоткуда в самый неподходящий момент только подливал масла в огонь.

Услав теньента от греха подальше с пустячным поручением к полковнику «фульгатов», Жермон повернулся к застывшему каменным изваянием Леонарду.

— Что происходит? — задал он самый дурацкий вопрос из всех возможных. В последние дни Леонард смотрел на всех волком и срывался так часто, что нечто неладное заметил даже фок Варзов, хотя, разумеется, ни за что не описал бы происходящее словом «срыв». Никому, кроме Жермона, не пришел бы в голову подобное определение. Придирчивость Манрика была делом обычным, хотя сам он считал, что просто досконально следует протоколу. И даже был в чем-то прав, просто жизнь военного лагеря никогда не идет настолько рука об руку с формальностями. И никто, кроме Жермона, не обратил бы внимания на сжатые сильнее обычного губы и еще более прямую, чем всегда, спину.

— Мой генерал? — Леонард выразил свое удивление не столько словами, сколько мимикой — поднятые брови, вытянувшиеся в тонкую линию губы, холодный блеск голубых глаз, — но при этом умудрился остаться в рамках протокола. Жермона затрясло от какого-то восхищенного бешенства.

— Я спросил: что происходит? — таким жестким тоном он не отдавал приказов даже на поле боя.

Леонард вздрогнул, как он удара, и быстро опустил глаза, но Жермон успел увидеть в них разгорающееся пламя, и от этого зрелища его самого привычно бросило в жар.

— Я… — Леонард прокашлялся, скрывая хрипотцу в голосе. — Я не заметил ничего необычного, мой генерал.

Жермон возвел глаза к небу, решая знакомую дилемму: надавить сильнее или остановиться? В некоторых обстоятельствах ответ находился очень быстро, но здесь и сейчас не место для подобных игр. И даже не потому, что Жермон никогда не питал к ним пристрастия.

— Твое дело, — махнул он рукой. — Не хочешь говорить — не надо. Пока, — добавил он многозначительным тоном и собирался присовокупить, что, если так пойдет и дальше, через несколько дней все равно придется объясниться, если не с ним, то с маршалом фок Варзовым, но Леонард поднял глаза, и слова застряли у Жермона в горле.

Не важно, сколько пройдет лет, — он никогда не сможет привыкнуть к этому взгляду. Как будто хмурое сумеречное небо оборачивается вдруг ясным полуденным. Глубокая синева, яркая до боли, уже готовая, отвергая законы мироздания, потемнеть до красок летних рассветов, пряных, пьяных и свободных. Как небо меняет цвет в зависимости от положения солнца, так и глаза Леонарда вбирали весь спектр оттенков синего и голубого и меняли их со скоростью, не доступной ни одному светилу. Здесь, на севере, Жермон среди прочих вещей забыл и то, какого цвета бывает южное небо, и вспомнил, только взглянув в эти глаза. И в тот день воспоминания о покинутом доме впервые не отозвались болью.

Леонард подошел ближе. Жермон в панике осмотрелся по сторонам, но Леонарду, кажется, не было до возможных свидетелей никакого дела. Когда в его глазах загоралось южное солнце, его было совершенно невозможно урезонить. Высокомерный офицер, все еще больше похожий в лучшем случае на столичного гвардейца, чем на торского солдата, куда-то исчезал, а то невообразимое нечто, которое приходило ему на смену, Жермон пытался понять вот уже не первый год. И даже нельзя сказать, чтобы совсем безуспешно.

Леонард встал вплотную, провел — скорее ласково, чем игриво — пальцами правой руки по губам Жермона, а потом, улыбнувшись мальчишески, от чего его лицо каким-то образом приобрело одновременно и непристойное, и невинное выражение, аккуратно подкрутил ему усы. Жермон усмехнулся. Сам он не обращал никакого внимания на эту деталь своей внешности — как и на большинство других, впрочем, — но Леонард упрямо вмешивался в его привычки. Жермон не сомневался, что когда-то это началось как своеобразная насмешка: Леонард защищался всегда и ото всех, даже от собственного любовника, — но потом превратилось в жест куда более интимный, чем любые «ночные» сигналы.

— Плох тот унар, который не мечтает стать Первым маршалом, — заметил Леонард так, будто это что-то объясняло. Жермон, слегка «поплывший» от этого прикосновения, а еще больше — от глубокого светлого взгляда, не сразу понял, о чем идет речь, и только потом заметил, что рука, лежащая на его правом плече поверх зеленой перевязи, немного подрагивает.

— А бывает иначе? — спросил он. И, увидев, как стремительно гаснет свет в глазах напротив, ответил сам себе: — Вероятно, бывает.

Леонард промолчал. Некоторые вещи — например, словесное признание собственной уязвимости — были выше его сил.

— Тебя раздражает повышение? — не сдержал удивления Жермон.

Леонард отступил на шаг назад, пожал плечами и ответил уже совсем другим, почти официальным тоном:

— Тессорий, надо полагать, в восторге.

— Сомневаюсь, что он имеет к этому какое-то отношение.

— А хоть бы и так! — Леонард зло рубанул рукой воздух. — Все равно… — Он оборвал сам себя на полуслове и дернулся, словно собираясь обхватить собственные плечи, но в последний момент сдержался и только усмехнулся, криво и горько. — Не важно. Пусть будет, как будет.

Они никогда не говорили об этом — об отношениях Леонарда с отцом. И только по обрывкам разговоров и сплетен, а еще больше — по некоторым привычкам и пристрастиям Жермон не столько понимал, сколько чувствовал глубину и болезненность неведомой раны, суть которой неизменно ускользала от его осознания. Возможно, именно это невысказанное, скрытое, постоянное, живущее в крови, вросшее в кости нечто и привлекло их когда-то друг к другу.

О покойном графе Ариго они тоже никогда не говорили.

— Ты занят сегодня? — спросил Леонард. И, словно испугавшись этого вопроса — легкий момент разбился об утес воспоминаний, а Леонард как никто трудно снимал свою оборону, по крайней мере, вне постели, — добавил: — Как дела в авангарде?

— Ты это знаешь лучше меня. — Жермон сцепил руки за спиной, сдерживая желание просто по-дружески — подбадривая — прикоснуться к чужому плечу. — Ты же исполняешь обязанности моего начальника штаба.

— Тогда?..

Голубые глаза снова вспыхнули отгоревшим рассветом, и Жермон, привычно среагировав не на слова, а на взгляд, быстро огляделся вокруг, придвинулся к Леонарду ближе и выдохнул ему прямо в губы:

— Да.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.