Л-Э-А

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: snou_white
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Лионель Савиньяк/Арно Сэ/Эмиль Савиньяк
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance Drama
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

все у Камши
Аннотация: для beatlomanka
Комментарий: нет
Предупреждения: слэш. Да, все трое, я приддупредила

395 г. Круга Скал, месяц Летних Скал, поместье Сэ

Сэ. Сияющее на рассвете озеро, флюгера в виде оленей, башенки, розы и розы вдоль дорожек. Графиня Савиньяк любит это поместье больше всех остальных, и ее младший сын — тоже.

Арно, виконт Сэ, хотел бы, конечно, чтоб его отец был жив, чтоб мама чаще смеялась. Но сам он плохо помнит человека с портрета в гостиной, и у него есть Лионель и Эмиль, старшие братья, каких только можно пожелать. В раннем детстве он был уверен, что они вообще самые лучшие в мире, да и сейчас, в четырнадцать, думает примерно так же.

Правда, они бывают дома довольно редко и еще реже приезжают вместе, но сегодня как раз такой случай. От предвкушения верховых прогулок вместе, купаний, уроков стрельбы и длинных вечерних разговоров по телу бегут радостные мурашки, и он сбегает вниз — встречать.

С ними в дом врывается ураган — начинается веселая круговерть объятий, смеха, подарков, рассказов... К вечеру вихрь стихает, оставляя их втроем в малой гостиной.

Арно сидит на полу, обняв колени, и смотрит на братьев. Свечи горят на столе, золотя волосы и делая глаза еще темнее, тенями обводя контуры лиц. Раньше он никогда не задумывался, красивы ли они. Близнецы просто были, большие, надежные, лучше всех на свете. Раньше он никогда не задумывался, красив ли сам, и в зеркало смотрелся только перед тем, как показаться матери после очередной проделки, — он же не девчонка. Да и девчонок до недавних пор как-то не замечал...

Он разглядывает старших, будто в первый раз. Неужели кто-то их путает? Конечно, похожи, но ведь совсем разные, — у Ли правая бровь чуть сильнее изогнута, будто от привычки ее вскидывать, у Эмиля губы чуть крупнее, а может, так кажется оттого, что он улыбается чаще...

Словно уловив его мысли, близнецы смотрят на младшего совершенно одинаково и говорят хором:

— О чем задумался?

— Может, о девушке? — подмигивает Эмиль.

Арно краснеет, будто его застали за чем-то... не неприличным, но слишком откровенным.

— Эх, где наши четырнадцать, — нет, губы у них одинаковые, когда Ли смеется, это заметно.

— Держи бокал.

— Может, хватит ему? — Нель смотрит с сомнением.

— Это третий всего, и от «Слезы» ничего не будет. Так рассказывай, что там у тебя за сердечные тайны? — братья одновременно тянутся к нему бокалами, пьют, глядя в глаза, и так же одинаково ставят на стол. При своих они любят этот фокус — зеркально повторять друг друга. Арно раньше нравилось наблюдать такое, и момент сейчас подходящий, чтоб действительно рассказать и расспросить кое о чем, что его давно интересует... но глядя на них, он вдруг чувствует себя одиноким. Близнецы понимают и чувствуют друг друга лучше, чем сможет он, даже когда вырастет. От этой мысли разнеженность после двух бокалов «Слезы» сменяется холодком — окна раскрыты, а ночь свежая.

Он утыкается подбородком в колени и тоскливо смотрит на пестрый красно-коричневый рисунок бордонского ковра. Но с двух сторон разом становится тепло, руки ложатся на спину и плечи.

— Арно, нет, правда, ты что?

— Ничего, — мотает он головой, — ничего, — потому что все равно не рассказать словами, как хорошо вот так, рядом с ними. И придумывает то, чем можно объяснить:

— А вы скоро опять уедете...

— Не грусти, — Эмиль обнимает крепче, — к зиме надолго приедем. А там еще пару лет, и сам отправишься в Лаик. Когда начнут отпускать, будешь навещать нас... или не нас, а дам, — слегка толкает в плечо, на красивом лице играет улыбка. Какие, мол, беды могут быть у младшего... Это царапает, но совсем чуть-чуть, притаившись в душе до самой ночи.

Лионель Савиньяк блаженно потягивается, падая на постель. Все в комнате привычно с детства, — гравюра с бегущими оленями над холодным камином, тяжелые витые подсвечники, письменный стол с бронзовой чеканкой по углам... Покой, почувствовать который можно только здесь, и все же что-то задевает, не дает уcпокоиться крови, подогретой вином.

Он встает и выходит в коридор — отоспится потом, завтра или в Олларии. Если родной дом зовет, с этим лучше не спорить.

Тишина. Пятна лунного света на полу в ловушках оконных перекрестий, застывшие сцены на гобеленах... тень впереди.

Арно сидит в глубоком оконном проеме, так же обняв колени, — от белой рубашки, от белокурых волос и лунной бледности выглядит как привидение. Лионель подходит, нарочно шагая громче, чем может, чтоб не напугать.

— Видом любуешься или стихи сочиняешь? — в голосе точно отмеренная доля шутливости. А брат вдруг глубоко вздыхает и поворачивается:

— Ли, а ты тоже думаешь, что я еще ребенок?

Вот оно что. Арно, Арно, не торопись взрослеть... сам еще не понимаешь, какое счастье, — беззаботность и жизнь одним днем. Но сказать это — все равно что ответить «да».

— Нет. Не думаю, — он сгребает в охапку младшего, дует в макушку, чуть светлее и кудрявее, чем у Эмиля и у него самого.

— Эх, жалко, остригут все это, — весело вздыхает он. Арно прижимается к нему спиной и затылком, а потом вдруг выскальзывает из рук.

— Я пойду, — и исчезает почти неслышно. Шаги у него легкие, растет слишком быстро, худой и немного нескладный, похожий временами на щенка, который не знает, что делать со слишком длинными лапами. И в душе, должно быть, карусель, — Ли хорошо помнит себя в этом возрасте. Кажется, именно тогда они с Милем в первый и единственный раз по-настоящему ссорились... какими важными в юности кажутся всякие глупости.

— Хорошее было время, — тихо улыбается он в темноте.

— Смотри, заряжаешь: открыл крышку, насыпал порох, закрыл, курок на боевой взвод... Держи.

Арно становится вполоборота к цели, как показывает Лионель.

— Левое плечо не поднимай. Руку заложи за пояс или вообще опусти. Не зажимайся. Так.

Пуля ударяется о камень — не там, где намечено, но близко же!

— Тоже хорошо. Теперь сам все с начала, давай...

Рука уже устала, но выстрелы наконец ложатся в цель. Солнце начинает припекать, заставляя рубашку прилипнуть к лопаткам.

— Молодец. Выйдешь из Лаик в первой десятке — подарю тебе пистолеты.

— Морисские?! — загораются глаза у Арно.

— Дриксенские, — уголки губ приподнимаются, — зато самые точные.

— Ли, а покажи еще раз, как ты с левой стреляешь?

Лионель поднимает руку, лицо становится замкнутым, безукоризненным и холодным, как у статуи. С левой, снова с правой, с обеих...

— Захочешь, — научишься, — отвечает он на безмолвное восхищение брата.

— Миль не умеет...

— Он и не старается, ему шпаги и стрельбы с одной хватает. Я вот не умею так, как Алва. Смотря по кому мериться.

«Алва — это, конечно, Алва... — думает Арно. — Но Лионель все равно лучше!» Этого он не говорит, само собой, просто сияет навстречу улыбке старшего-старшего.

— Отдыхай! Жара спадет, посмотрим, чему тебя со шпагой Морель научил.

Эмиль расправляет плечи и поднимает клинок, приветствуя. У Арно в груди вспыхивает радостное предвкушение боя, натягиваются внутри звенящие струнки, — как всегда в такие моменты, пропадает все вокруг. Только шпаги, своя и чужая, и противник. «Не смотри на оружие, — угадывай движение по глазам», — учили его с самого начала. Глаза Эмиля подзадоривают, смеются, а шпага будто сама встречает, связывает, отбрасывает, — Арно постепенно начинает злиться. Зная за собой привычку терять голову, он пытается сохранить хладнокровие, но неожиданно брат оказывается за спиной, а чужой клинок — у горла.

— Спокойнее, играй, а не иди напролом! Смотри, как это делается — медленно... Теперь ты!

Он повторяет еще и еще, пока не улавливает суть движения. Поединок продолжается, и Арно уже без улыбки следит — глаза в глаза, поймать направление... Играть, да? Рискованно, но... и колпачок его шпаги неожиданно касается груди Эмиля — пальца на два ниже ключицы.

— Ничего себе, — удивленно кивает наблюдающий Лионель, а он сам чувствует себя именинником, — зацепить кого-то из братьев удается ой как нечасто.

Полное счастье, — то, которое не осознается, но несет вперед, выпуская крылья. День, в который уложились уроки стрельбы и фехтования, сумасшедшая скачка по тенистой дороге, — пригнулся чуть позже, чем надо, и поймал в волосы тонкую веточку с узкими зелеными листьями, Лионель шутит, что с таким украшением он похож на лесного духа. Солнце, блестящее озеро, брызги, мокрая лошадиная шерсть, мокрая рубашка, смех и ни капли горечи на донышке...

Ужин. Арно уже трет глаза невзначай, но сидит со всеми за столом. Приветы от друзей и их дела обсудили еще вчера, речь зашла просто об Олларии. Мать хочет что-то спросить, но переводит взгляд на младшего.

— Арно, иди-ка ты спать, пока в тарелке носом не задремал.

Ну вот опять! Четырнадцать, а все как с ребенком. Но близнецы, и те редко спорят с графиней Арлеттой, и его приучили к тому же. Он немного дуется, встает подчеркнуто аккуратно и высоко поднимает голову.

— Спокойной ночи.

Выходит, держа спину как можно прямее, и слышит за дверью вместе с негромким смехом:

— Мама, он в самом деле уже не ребенок.

— Успеет еще узнать столичные гадости...

Еще несколько таких же дней, полных радости, как бокал — «Слезы». Наверно, таким, звенящим голосами, был дом при отце. Весело всем, от матери до последнего поваренка, о виконте Сэ нечего и говорить. Но дни летят, близнецам пора уезжать.

— Не скучай. До зимы!

Обнять обоих как можно крепче, запомнить это ощущение. Но нельзя вечно держаться за братьев — отстраниться самому и даже улыбнуться:

— Счастливого пути!

Лионель смотрит одобрительно, Эмиль — понимающе. И вот уже всадники летят вперед, и ветер треплет перья на шляпах, и фигуры превращаются в точки, а потом вовсе пропадают на белой дороге...

397 г. Круга Скал, конец месяца Летних Молний, поместье Сэ

Забытая свеча растеклась лужицей воска. Он потрогал мягкую поверхность и обжегся — значит, потухла только что, наверное, шипение фитилька его и разбудило. Приглядевшись, Арно увидел даже сероватый вьющийся дымок.

Было невыносимо жарко. Он дернул раму, высунулся в окно, не стесняясь того, что раздет, — кому заглядывать сюда в такое время? Но ночь тоже была жаркой, душной, ощутимо-вязко облепляла, не позволяя ни остудить голову, ни усмирить тело.

Раньше он слишком скучал по братьям от приезда до приезда, представлял их как можно ярче — теперь старался не думать, но не мог. С некоторых пор горячий клубок появлялся внутри и разливался по жилам, едва память подкидывала ощущение объятий, просто случайных прикосновений.

Он высунулся в окно еще дальше. В такие ночи хорошо зреет виноград. Эмиль любит виноград... Теперь вспомнилось не случившееся, а приснившееся, и это было еще хуже. В снах его не просто обнимали, гладили по спине или голове, — прикосновения были знающими, горячими, от них становилось невероятно хорошо и невероятно страшно. Страшно еще и потому, что во сне он не мог различить братьев, не мог понять, кто из них целует скулы, губы, а кто обнимает сзади...

Со всеми вопросами и тайнами он всю жизнь шел к ним. С этим, самым важным, невероятным и стыдным пойти было не к кому.

Арно то зарывался в книги, ища в сонетах и тайно взятых из библиотеки романах намеки на что-то подобное, то жадно вслушивался в разговоры приезжающих гостей, даже если для этого приходилось «нечаянно» задержаться под окнами. Может... может, само по себе оно и не было так необычно, хоть в это и верилось с трудом, но кем надо быть, чтобы желать собственных братьев?! Даже на исповеди, даже под угрозой сию же минуту гореть в Закате он не признался бы ни одной живой душе ни в самом желании, ни в грезах, надежно отгоняющих сон на весь остаток ночи.

Мать беспокоили круги под его глазами, но доктор не нашел ничего особенного и объяснил все слишком быстрым ростом. Вскоре близнецы приедут, чтоб отвезти его в Лаик. Он ждал и страшился этой встречи: ждал в надежде на то, что она вернет все на прежние места, боялся — потому что как жить, если нет?!

Над темной листвой сада густо синело небо, его то и дело расчерчивали пролетающие огоньки — всегда в конце лета падают звезды. Как раз недавно наставник про это объяснял...

Какое желание загадать? Забыть? Или — подумалось вдруг, заставляя зажмуриться, прижаться, будто прячась, к стене, — хоть раз узнать, как было бы на самом деле?

Нет, ни за что, никогда. Это все от жары. С неба спорхнула очередная искорка.

— Пусть...

Что «пусть», он так и не договорил.

Утром Арно поднимался, словно на казнь. Внизу уже слышались голоса, наверно, они уже приехали... а он едва заставил себя хотя бы натянуть штаны, руки не шевелились, ленты не завязывались. Когда шаги послышались совсем близко, он только беспомощно уставился на дверь, не в силах ни открыть, ни запереть.

— Арно! — Эмиль влетает и подхватывает его, едва не отрывая от пола. — Ну ты и спишь!

Горячая радость омывает волной, он поднимает глаза — такое родное, такое любимое лицо. И тут же вслед за ней охватывает отрезвляющий страх: не выдать, только не выдать себя!

— Я сейчас, — отворачивается, хватает вещи, а они расползаются из рук, как живые, — а Ли где?

— Ждет, пока ты глаза протрешь. Ладно, одевайся, есть и пить хочу — сил нет, с утра без завтрака выехали, чтоб скорее.

Эмиль выходит, а Арно опускается обратно на кровать и сидит, не шевелясь, дожидаясь, пока утихнет хоть немного бешено колотящееся сердце, потом все же одевается и идет вниз. Под дверью столовой останавливается, — просто невозможно самому ее открыть и шагнуть навстречу. Но стоять под дверью тоже нельзя, — то-то удивятся слуги, что молодой хозяин замер, будто наказанный, вместо того чтоб наскочить на долгожданных братьев. Он делает глубокий вдох, открывает и жмурится от слепящего света.

Заспанный Арно останавливается на пороге и жмурится: столовая выходит на восток и вся залита утренним солнцем. Опять вытянулся, — невольно отмечает Лионель, обнимая младшего, — еще год, и точно догонит. Брат вжимается в него, будто год не виделись, потом вновь протирает глаза.

— Все проснуться не можешь? — мягко улыбается он. — Пойдем за стол.

Лучи играют на хрустале, стекле и серебре посуды, пускают солнечные зайчики, мешая разглядеть семью.

— Сегодня и завтра еще побудем, — Арно вдруг равняется цветом лица с накрахмаленной салфеткой, — а через два дня выезжаем. Отправляемся все вместе? — Лионель вопросительно смотрит на мать.

— Конечно, — кивает графиня Савиньяк. — Ради такого я как-нибудь переживу одно посещение столицы.

— Хорошо.

Эти два дня младший бродит, словно потерянный, то буквально цепляется за него и Эмиля, то прячется, вздрагивая, словно застигнутый врасплох, когда к нему подходят. Лионель вспоминает себя перед Лаик: нет, они уезжали как-то спокойнее. Может, у брата здесь симпатия? Тоже нет, он бы старался с ней увидеться на прощание... Накануне отъезда Ли решает поговорить, благо на Арно нашел очередной приступ нежностей, и он сидит рядом в своей любимой позе, обняв колени.

— Ну что ты так беспокоишься? Зато — Оллария! Тебе понравится, и мы будем рядом. Да и в «Загоне» бывает весело, — усмехнулся он воспоминаниям.

— Вы с Милем там были вдвоем, — влез под руку, уткнулся в бок.

— А у тебя будут друзья. Салина тоже в этом году отправляется, например. Ну куда ты лезешь, может, тебя, как маленького, на колени взять и покачать?

— Давай, — смешок сдавленный, будто всхлип, змейкой скользнул выше, прижался лицом к шее, вздрогнул. Да что с ним, в самом деле, неужели настолько боится ехать?

Губы вдруг прошлись по щеке и на мгновение задержались на его собственных. Он замер, потом отодвинул младшего, практически удерживая на весу — отпустить, свалится на пол, — вгляделся в полыхающее лицо.

— Арно, это еще что?

— Ничего. Ничего, я случайно. Пусти.

Пусти. Можно подумать, его тут силой держат. Арно исчез, а он еще долго сидел в задумчивости, пока не пришел Эмиль.

Ранний подъем, едва рассвело, зевающие горничные носят коробки в экипаж, конюх выводит лошадей. Арно прячет глаза и старается держаться от него подальше. Лионель держится спокойно, как обычно, только когда они поднимаются на пригорок, подъезжает и трогает за плечо, отмечая про себя дрожь при этом прикосновении.

— Обернись хоть, посмотри. Кто знает, когда в следующий раз вернешься.

Младший вспыхивает и оборачивается. Ли тоже смотрит на аллею, ведущую от кованых ворот, розы вдоль нее до самого крыльца, дом, настолько памятный, что видится даже с закрытыми глазами. На миг отчего-то становится больно, но Арно дергает повод и рвется вперед.

Дорога постепенно развеивает неловкость, Арно перестает шарахаться, чуть что, и он вздыхает с облегчением. В Олларию приезжают как раз накануне.

Последний общий ужин. После они просто сидят молча вчетвером, графиня Савиньяк держит младшего сына за руку. Сейчас она кажется старше своих лет, и даже желтоватый блеск свечей не скрадывает морщинки в углах рта.

— Что мы как на похоронах? — сбрасывает с себя оцепенение Эмиль. — Эх, Арно, завидую, у тебя еще столько всего впереди...

— А у тебя уже все? — поддевает Лионель. — Ты уже пожилой маршал с подагрой?

Слушая их шутливый спор, матушка и Арно невольно начинают улыбаться, и остаток вечера проходит безо всякой скорби.

Лионель повязывает шейный платок, собираясь выходить, когда в комнату проскальзывает уже полностью одетый Арно.

— Ли, — и замолкает, застыв в шаге от порога. — Ли... пожалуйста... — в огромных глазах надежда мешается с отчаянием, — поцелуй меня, только один раз! А то пора... — его ощутимо трясет, и Лионель, поддавшись стремлению успокоить, согреть, шагает навстречу и берет лицо в ладони. Он не собирается целовать Арно по-настоящему, еще чего не хватало, но младший вжимается в него с такой готовностью, так горячо отзываются губы, так дрожат вцепившиеся руки, что хваленое самообладание графа Савиньяка летит к кошкам...

Где-то на грани сознания стучится мысль, что все это надо прекратить немедленно, но ни она, ни даже скрип двери не доходят сразу. Зато увиденное краем глаза побелевшее лицо Эмиля мгновенно приводит в себя. Он отстраняет Арно, — младший еще цепляется за него, но следит за взглядом поверх и заливается краской хуже прежнего.

— Арно, выйди, — голос Эмиля напряжен, будто он боится что-то расплескать.

— Миль, это все я...

— Выйди.

От такого тона вышел бы даже он, Лионель, только ему-то как раз и не предлагают. Арно испаряется, близнец смотрит так, будто кто-то умер, и бьет кулаком по лицу. Лионель не пытается закрыться от удара, потому что его мир тоже только что сгорел и рассыпался.

— Ли, ты... ты... как ты... — Эмиль задыхается, не в силах высказать все, что бьется в горле.

Лионель смотрит на брата, читает его слова по губам, но не может их услышать. Вокруг пустота, и в ней с шорохом пересыпаются песчинки. Кровь отливает от лица точно так же, как у Эмиля, собирается где-то в груди — он почти чувствует этот черный, ядовитый, жгучий комок.

«Ну я. Я, и дальше что? Прекрасно представляю, как это выглядело... Что ты мне скажешь такое, что я не скажу себе сам? Ты думаешь, это не горит сильнее, чем след твоего удара?»

Глаза Эмиля — отражение его собственных. Ярость, растерянность, непонимание, боль. Наконец брат хлопает дверью так, что эхо отдается по всему этажу.

О том, как объяснить матери расцветающий синяк, Лионелю даже думать не хочется.

Впервые в жизни Арно мечтает умереть на месте. Невозможно представить, как теперь смотреть в глаза братьям.

В любой вине он раньше старался признаваться Эмилю, если была такая возможность. Старший младший ругался, но как-то не всерьез, а потом помогал скрыть результаты проделок и даже подсказывал, как лучше сделать в следующий раз. Однажды только Арно видел его злым — когда захотел покрасоваться верхом и порвал удилами рот коню.

Тогда Эмиль наорал на него. Сегодня он говорил тихо и был... в ярости.

Арно поднес руку к пылающему лицу. Посмотреть им в глаза — не самое страшное. Близнецы поссорились. Поссорились впервые на его памяти и из-за него. Из-за того, что он не удержался и полез к Ли...

Губы зудели, и он коснулся их кончиками пальцев.

Наверно, он в самом деле заслуживает Заката, но... Даже если б он знал заранее, чем это закончится, все равно бы пришел ради того, чтоб случился этот поцелуй.

— Арно! — послышался материнский голос.

Лицо то холодило, то обжигало. К счастью, с матерью он простился еще в доме. Каждый раз, когда она оглядывала сыновей, чуть прищуриваясь, Арно замирал от страха: казалось, что мать вот-вот обо всем догадается. Но все обошлось, и впереди уже виднелся Загон, — они скакали молча, на некотором расстоянии друг от друга.

Словно в дымке, промелькнули лица краснорожего капитана и слуг, быстро и безразлично он принес клятву унара. Осталось только попрощаться с братьями на несколько месяцев.

По своей воле он бы не подошел сейчас к Лионелю ни за что, — ни к нему, ни к Эмилю. Присутствие посторонних было просто спасительным, но посмотреть в глаза все же пришлось. Оба глядели на него с тревогой. Арно просто кивнул и вышел вслед за серым слугой чуть ли не с облегчением.

В Лаик было скучно. Землеописание, история, стихосложение, — он не ленился особенно, но и не рвался вперед, позволяя урокам занимать голову, оживая по-настоящему только в фехтовальном зале. Бой все еще приносил чистую радость, надежно прогоняя грызущую тоску.

Когда в двери скрежетал, запирая, ключ, Арно падал на кровать и позволял себе выпустить на свободу спрятанное весь день. Глаза бездумно скользили по потолку, изучая рисунок, в который складывались трещины побелки. Пятна лунного света перемещались, открывая дорогу воспоминаниям. Круглое пятнышко в углу, похожее по очертаниям на озеро в Сэ; длинная извилистая трещина, будто дорога; излом застывшей извести, напоминающий олений силуэт...

Ночью за ночью он перебирал свою жизнь день за днем, пытаясь найти истоки того больного и уже понятного, что жило в нем. Отвергать это чувство было бесполезно, а принять — невозможно.

Что будет, если он не сможет вернуться к прежним отношениям с братьями? Если он примет, а они — нет? Арно почти согласен был продать душу Леворукому, но должен был иметь хоть примерное представление о том, что получит взамен. Однако выяснить это было возможно, только встретившись с близнецами, и он учился ждать.

Лионель и не пытался что-то объяснить брату: как пересказать словами то, что не можешь понять сам?

Честь Савиньяков, долг перед семьей, — все эти понятия и множество других оставались правильными, но незыблемость вдруг утратили. И другого, на что можно было бы опереться, чтоб не свалиться в презрение к себе, у него не было. Больше того, теперь у него не было и Эмиля, а он-то думал, что нет таких вещей, которые их разделили бы.

Неважно, что Арно, строго говоря, начал сам. В шестнадцать лет какое только безумие не придет в голову, но он — он должен был понять раньше, поговорить, выяснить, а не идти на поводу.

Что может быть хуже, чем поцеловать брата? Только отреагировать на этот поцелуй так, как не должен был ни в каком случае.

В юности он провел однажды вечер с бывшим однокорытником — из чистого любопытства, — и обоих это не впечатлило. Для себя Лионель сделал тогда вывод, что гайифские дамы, должно быть, совсем плохи, раз их кавалеры предпочитают друг друга. Он даже Эмилю не рассказал, — стыдился, хотя тайн у них никогда не было, и действительно почти не вспоминал этот случай. Но и в тот раз не было ничего похожего, — не с чем было сравнить ощущение высоких, чуть бархатистых скул в ладонях; внезапно распахнувшихся глаз, в которых страх сменился сиянием и тут же отчаянным смущением при виде Эмиля в дверях.

Если Арно не успокоится, а он пойдет навстречу, это будет катастрофой. Даже тень слуха о подобном была бы не просто скандалом — лавиной, способной похоронить их всех. Значит, надо держать Арно от себя как можно дальше, доказать, что его это не интересует, завести уже наконец постоянную любовницу вместо интрижек с придворными дамами..

Эмиль никогда не пытался чувствовать других, как Ли. Но уж они-то всегда понимали друг друга без слов, действительно деля и боль, и радость на двоих.

Сейчас Ли было очень больно. Эмиль мог злиться на него, но не переставал ощущать эту грозовую тяжесть и только догадывался, как она должна была давить на брата. Впервые в жизни они были рядом, но почти не общались, — странное ощущение, будто... будто хватаешься за шпагу, чтоб отразить нападение, а в руке — пустота.

Он не мог понять: почему? Как Ли мог хоть на мгновение захотеть Арно? Как мог младший так потянуться к нему?!

На Арно, однако, злиться по-настоящему не получалось. Младший все еще воспринимался младшим, в очередной раз сунувшимся куда не следует. Ему можно было дать подзатыльник, отругать, но долго сердиться на него не выходило никогда. Не у Эмиля, по крайней мере.

Вероятно, стало бы легче, если б они могли поговорить об этом. Но начать было просто невозможно, а Нель молчал. И, признаваясь самому себе, он понимал, что тоже не хочет такого разговора, будто брат мог сказать что-нибудь такое, что бесповоротно изменило бы и его.

Они слишком походили друг на друга. Что, если и он, — Эмиль вздрогнул, — мог увидеть Арно иными, не братскими глазами?!

О таком лучше было не думать и не знать.

— Сегодня Арно свободен, — ровным голосом сказал Лионель, глядя на мечи, висящие на стене позади Эмиля.

Брат вскинул на него недоверчивый внимательный взгляд.

За четыре месяца повод раздора не то чтобы позабылся, — то ли Эмиль отошел, то ли просто они научились заново общаться, будто и не было ничего. Но это походило на хождение по речному льду, когда под гладкой поверхностью прячется темный холод. Имя младшего между ними еще не произносилось.

— Ради Создателя, хватит смотреть на меня, как на чудовище. Хочешь, я вообще уеду во дворец на весь день?

Теперь они стояли на краю полыньи, из-под ног разбегались тонкие белые трещинки. Он не пытался убрать с лица горькую гримасу, — во-первых, притворяться перед Эмилем было почти бесполезно, во-вторых, хотел быть честным, насколько мог. Несколько удивительно долгих секунд брат смотрел изучающе, потом кивнул:

— Не надо, я тебе верю. Поехали, а то разминемся с ним.

С невероятным облегчением он почувствовал, как исчезает тяжесть, давившая его все это время.

— Поехали.

Выезжая за ограду Лаик, Арно едва мог усидеть в седле от волнения. Накануне он перебирал все варианты, — и тот, что за ним вообще никто не приедет, и тот, что будет только Ли или Миль. Когда впереди показались два знакомых силуэта, от радости он едва не завопил — значит, близнецы помирились! Но сразу вслед за этой мыслью пришла другая: а как подойти к ним?!

Чужие взгляды вокруг были и проклятием, и спасением. Наверно, надо обнять братьев после долгой разлуки?

Эмиль улыбался, как всегда, открыто и радостно, Ли — сдержанно, уголками губ. Отстраняясь от него, Арно попытался заглянуть в глаза, но в черноте не отражалось ничего.

Неловкость первых минут прошла, но прежняя свобода не возвращалась. Он рассказывал о Салине, Окделле, Катершванцах, о Сузе-Музе и ночи в Старой галерее, — братья то смеялись, то хмурились, расспрашивали. Минутами казалось, будто все как раньше, но это ощущение быстро пропадало.

Раньше они бы потрепали его по остриженной голове, после обеда он сидел бы не в кресле — на ковре, обнимая колени, может быть, попробовал бы шутливо побороться...

Теперь незримая, но четкая линия разделяла их. Лионель не то чтобы избегал его, но сторонился, к Эмилю Арно сам не решался подойти.

Время летело быстро, до возвращения оставалось всего ничего, а он так и не мог ничего придумать, чтоб остаться с Ли наедине, еще раз заглянуть в глаза, спросить... что спросить, он и сам не знал, но не мог же Ли действительно забыть или вовсе не придать никакого значения?! Эмиль постоянно был рядом, а минуты все бежали. Арно уже с ужасом думал, что так и уедет, ничего не спросив и не сказав, но Леворукий, видимо, сжалился над ним, — в дверь постучали и позвали графа Лэкдеми. Старший младший на миг остановился на пороге, бросил на Лионеля короткий непонятный взгляд и вышел.

— Ли! — рванулся он навстречу, но холод в глазах остановил не хуже вытянутой руки.

— Сядь.

Он растерянно плюхнулся обратно в кресло.

— Меня это не интересует, — беспощадно и откровенно сказал старший брат. — Могу сводить тебя к куртизанкам.

Лицо загорелось, будто от удара. Он молча смотрел, не в силах поверить в услышанное; ледяное, безупречно-каменное лицо Лионеля надежно удерживало на расстоянии. До сих пор Арно видел у него этот взгляд, только когда Ли целился, и в страшном сне не мог представить, что так посмотрят на него...

В голове мелькнула догадка.

— У тебя кто-то есть? — заставил он себя произнести.

Брат кивнул с секундным, еле заметным промедлением.

— Да. Но ты и так должен понимать...

Жар на щеках сменился холодом. На смену растерянности всколыхнулась бешеная гордость, отодвигая на время боль.

— Понимаю. Надо было раньше спросить, — он чуть склонил голову, все еще безуспешно пытаясь уловить в глазах что-то живое, теплое, — извини. Кстати, мне, наверное, пора, не хочется слушать вопли Арамоны.

На этих словах вернулся Эмиль. Арно только надеялся, что все его чувства не написаны на лице.

Обратная дорога была поздней и темной. На прощание он снова ограничился кивком.

Арно то и дело одолевал нервный смех. В день отъезда в Лаик ему казалось, что хуже быть не может, но тогда оставалась хотя бы надежда. Теперь не было ничего, кроме фамильных гордости и упрямства, заставляющих высоко держать голову и не подавать вида, будто что-то случилось. Менторы хвалили за неожиданное прилежание, а вспышки отчаяния он превращал в злость, срывая их на Колиньяре с его компанией, — поводов хватало, Эстебан не упускал случая цапнуть Окделла. Благодарность и доверие Ричарда грели, хоть кому-то в мире было на него не наплевать...

В глубине души Арно понимал, что несправедлив. Не могли братья перестать беспокоиться о нем, даже Ли, не говоря уж об Эмиле.

В следующий свободный день он остался в Загоне, послав записку, что очень занят уроками. Поверят или нет, было почти все равно. Его сумасшествие, — только его, а раз другим оно не передается, незачем выставлять себя на посмешище.

Все, кому было, куда ехать, исчезли, обрадовавшись свободе. Ричард тоже остался на этот раз, может, решил составить ему компанию. На улице было ветрено и холодно, они сидели в одной из пустых классных комнат. Дик, никуда не выезжавший раньше из своего Надора, расспрашивал о Сэ, он отвечал сначала коротко, но потом увлекся воспоминаниями. Как наяву, перед глазами вставали картины совсем недавней жизни. Счастливой жизни — теперь он это понимал. Конечно, нельзя было рассказывать о доме и не упомянуть братьев, говорить о них было больно, но не говорить — невозможно.

Растревоженный разговором, перед сном он закрыл глаза, и снова поплыли-закрутились грезы: оба близнеца, Лионель, Эмиль... Веселые лица, одинаковая гордая посадка головы, теплые руки... Вот случай из самого детства — залез на дерево и не может спуститься — Миль становится на плечи старшему, тянется и снимает его, и шутит необидно насчет некоторых вроде котят... Вот он, уже старше, пришел к ним перед сном рассказать, что переплыл озеро, — за это могут и похвалить, и поругать, но на середине истории он случайно смотрит в книгу, оставленную Эмилем на подушке, и краснеет от увиденной картинки. Ли закрывает книгу и убирает подальше под смех брата... Вот он не может освоить фехтовальный прием, а Миль заставляет повторять раз за разом, и Ли кивает, — Арно уже злится на обоих, но очередная попытка удается, и он готов прыгать от радости... Вот их любимая игра — одинаковые жесты, зеркальные движения, взгляды, которыми они обмениваются, понимая друг друга без слов. Арно это нравилось, но иногда заставляло чувствовать себя одиноким. Близнецы были ближе друг к другу, чем к кому-либо еще, и он с детства, хоть и не понимал тогда, стремился дотянуться, стать лучше, заслужить не просто их любовь, принадлежащую ему и так, — уважение, внимание, стать наравне, стать — как они.

Проскочившая мысль показалась сперва невероятной, но царапнула слишком больно, чтоб ее можно было сразу выбросить из головы.

Близнецы всегда были вместе. Когда он думал о них, то всегда сперва о двоих, а потом уже о ком-то отдельно. Может... неужели может быть, что им достаточно друг друга и в постели?

Думать так было невыносимо стыдно, он казался противен сам себе, но что-то внутри ухмылялось: «Если ты хочешь братьев, почему они не могут желать друг друга»?

«Нет! — спорил он с собой, — нет. Они не...»

«А ты сам? Ты из той же семьи, той же крови, — может, ты просто ревнуешь?»

Ревность жгла, заставляя сжать кулаки до боли и глубоких лунок от ногтей. Отчетливо представилось, как Ли с тем же выражением, которое помнил он, Арно, берет в ладони лицо Эмиля и целует...

Братья снова были вдвоем, в своем заколдованном круге. И ему за эту грань хода не было.

Лионель чувствовал себя последней сволочью, когда бил словами больно и жестко. Но так было надо. Уже по короткому встречному объятию поняв вдруг, что его собственная сила воли не безгранична, он поспешил поставить надежную преграду. Пусть Арно обижается на него, думает что угодно, но не смотрит сияющими, невозможно доверчивыми глазами, не тянется навстречу, сам того не замечая.

Без привычных светлых кудрей открылась точеная линия шеи, сошел летний загар, немного осунулось лицо, — младший сейчас был похож на ранние портреты Альберта Рихтера с их неуловимым очарованием.

Он держался за присутствие Эмиля, цеплялся за его взгляд, заставляя себя обходить Арно и даже не смотреть в его сторону лишний раз. А самому невыносимо хотелось сгрести, как раньше, брата в охапку, глядеть, отмечая новые появившиеся черточки, быть рядом и не отпускать. С одним только отличием: раньше на этом бы все и закончилось. Сейчас он не был в себе уверен и потому, когда Эмиль вышел, поспешил оттолкнуть первыми пришедшими в голову словами, солгать и ударить вернее, чем пощечиной.

На расстоянии он еще мог сохранять хотя бы внешнюю невозмутимость. И, глядя на резкую бледность, на то, как сжимались губы, менялось, замыкалось лицо Арно, вдруг понял, как будет выглядеть младший, когда повзрослеет.

Преграда спасла от одного страха. Но вместо него нахлынули боязнь потерять брата совсем и острое презрение к себе. Хороша добродетель, которую не искушают...

В следующий свободный день младший не приехал. Вместо того, чтоб радоваться, Лионель все больше сомневался, правильно ли поступил. Может быть, стоило не отталкивать так резко, а справиться с собой и поговорить? Оберегая себя, не загнал ли он брата в тупик, кто знает, что еще придумает тот от одиночества и молодой дури?

К закатным кошкам все, но выдавать собственную трусость и слабость за благородство он больше не намерен. Лионель Савиньяк ждал встречи и разговора, чем бы они ни закончились.

Брат приехал и держался почти спокойно, это даже пугало. Младший шутил, рассказывал унарские истории, явно наблюдая за ними, а во взгляде то и дело отражалась болезненная злость. Нет, Арно, тебе еще далеко до умения улыбаться не только губами, но и глазами, ты еще не повертелся во дворце, чтоб держать лицо в любой ситуации...

К его удивлению, когда выпала возможность остаться наедине, Арно начал разговор первым.

— Можно задать тебе один вопрос?

— Конечно.

— Тебе не нужен я, — вспыхнул и умолк, не решаясь сказать, но все же продолжил, — потому что нужен Эмиль?!

— Что?! — Лионель уставился на него, пытаясь понять, то ли услышал. — Если ты сходишь с ума — не равняй других по себе! Я тебе уже говорил, мне это не...

Злость на непредсказуемый ход мыслей брата подвела, заставив нарушить проведенную им самим границу, схватить за плечи и посмотреть в лицо.

То, как его тряхнуло от соприкосновения, было бы заметно и так, что уж говорить о почти объятии, когда и глаза, и дыхание, и невольно сжавшиеся пальцы...

— Плохо врешь, — выдохнул Арно и прижался к нему.

Лионель невероятным усилием воли разорвал наконец поцелуй, замечая и тяжелое дыхание младшего, и блеск в глазах, черных, как никогда, от расширившихся зрачков.

— Прости, Арно.

— Почему?! — потянулся, целуя, но он сжал зубы и вновь отстранил его от себя.

— Потому что не всегда можно взять, что хочется, запоминай, — с болью вглядывался в лицо, видя, как в нем наконец проступает понимание, как краской покрываются щеки.

Арно ушел, обернувшись напоследок и посмотрев с надеждой: вдруг... Но он не пошевелился, и младший исчез за углом. А Лионель сперва долго стоял, закрыв глаза и прижимаясь лбом к стене, потом пошел к себе и налил вина.

Он понятия не имел, сколько времени сидел один, не помнил, запирал ли дверь. Наверное, не запирал, потому что в комнате неожиданно оказался Эмиль, — надо думать, ездил провожать, — и по нему было понятно: знает. То ли видел, то ли догадался, то ли спросил...

— Ударишь? — усмехнулся он.

— Нет, — брат сел рядом и сжал голову руками, — если б это помогло...

— Верно, — с закрытыми глазами в висках стучало меньше, — не та дурь, чтоб выбивать.

— Нель, — почти жалобно, — ну как так, а?

Он поднял ресницы. Эмиль все еще надеется, что однажды станет как раньше... Накатила пьяная злость за то, что для брата все было однозначно и понятно.

— Как? Рассказать, как? — и сам поразился, сколько яда было в голосе.

Он говорил, не отводя взгляда, рассказывал все от начала до конца, и больше того, — о сплаве пронзительной нежности и темной жажды, о том, что снилось пару раз, о том, как презирал себя, как ошибался и надеялся, вопреки всему. Эмиль слушал с изумлением, ужасом, жалостью, на бледном лице загорелись и не гасли алые пятна; слушал молча, не перебивая.

Слова не то чтобы успокоили — усмирили. Жгучая боль притупилась как раз настолько, чтоб с ней можно было жить. Подумалось вдруг трезво, не начнет ли теперь и Эмиль шарахаться от него.

— Иди спать, — вдруг услышал он.

Лионель открыл глаза — и когда только успел закрыть? Близнец стоял рядом, протягивая руку.

— Пойдем.

— Сам справлюсь, — он попытался встать, и по комнате заплясали зеленые ызарги.

— Хватит с тебя на сегодня, — качнул головой Эмиль.

— Подожди. Меня завтра можешь хоть бить, хоть посылать к кошке в..., но Арно не трогай, — и понял, что эти слова были едва ли не худшим из всего сказанного. Брат усмехнулся болезненно.

— Ну да. А так я его загрыз бы.

— Миль...

— Молчи уже. Пошли, доведу до спальни, и лучше в самом деле молчи.

Уложив Лионеля на кровать и стянув с него хотя бы сапоги, Эмиль сел тут же на пол и вновь сжал гудевшую голову руками.

Злиться было просто. Видеть, как землетрясением рушится и переворачивается все, что казалось постоянным и единственно возможным, — невыносимо.

Кого-то иного он бы возненавидел сейчас. Но ощутить себя отдельно от брата все еще не выходило, и ненавидеть его было все равно что себя самого.

Он слышал едва ли половину слов Неля, воспринимая вместо них прямо-таки хлеставшую боль, горечь, жажду; чувствовал себя отравленным, понимая, что не сможет теперь не замечать в глазах младшего отражение того же безумия.

Что делать с этим, Эмиль не знал. Лионель будет держаться, в этом сомнений не было, но бесконечно проверять себя на прочность нельзя. Арно, скорее всего, уедет после Фабианова дня из Олларии — может быть, время вылечит... а может, и нет.

Им всем некуда было деться друг от друга. Общая кровь, которая сводила и разделяла, больно стучалась в виски.

В следующий раз Эмиль поехал встречать Арно один. Младший, увидев его, просиял:

— А Ли где? — спросил и вспыхнул.

— Во дворце сегодня.

— А... — сияния поубавилось. — Куда мы сейчас?

— А ты куда хочешь?

— Может, поездим? День хороший, а я Олларию еще мало видел.

День, честно говоря, был не очень-то хорошим, низко нависали свинцово-серые тучи, которые все не мог разогнать ветер, но хоть дождем не поливало. Дома у камина было бы уютнее, конечно, но он представил себе разговор, когда двое тщательно избегают упоминать отсутствующего и от этого думают о нем постоянно, и согласился.

— Давай.

Арно вертел головой, рассматривая улицы. Они уже проехали мимо особняка Алвы, Приддов, где столкнулись и раскланялись с Валентином.

— А это дом Капуль-Гизайлей, о, а вот и хозяйка...

Прелестная Марианна собиралась сесть в карету, но увидев их, задержалась.

— Баронесса, — Эмиль поцеловал пальчики, пахнущие розами, — позвольте представить вам моего брата, виконта Сэ.

Очаровательница подала руку Арно, и брат, без того румяный от холодного ветра, вспыхнул.

— Мы будем рады видеть вас, виконт, — забил крылышками маленький барон. Арно, все еще проглотивший язык, молча поклонился, Эмиль посмеивался про себя.

— Не проголодался еще? — спросил он, отъехав чуть подальше.

— Немного.

— Тогда давай через Старый парк, а потом в «Солнце Кагеты», тебе там должно понравиться.

У Драконьего источника они постояли. Арно бросил в воду несколько монеток, пробежала рябь, серебро на дне сверкнуло рыбьей чешуей.

— Замерз?

— Нет, — и тут же чихнул. Эмиль, не спрашивая, накинул на него полу своего плаща, плотно прижав к себе, младший дернулся, но он удержал.

— Грейся, грейся.

Арно затих под плащом.

— Помнишь, — извернулся и глянул в лицо, — помнишь, в позапрошлом году весной ездили в Гайярэ? И на обратном пути дождь пошел, и мы в старом амбаре пережидали... так же.

— Помню.

Он помнил, конечно. Помнил веселые капли, пятнающие дорогу, быстрые тучи, так непохожие на эти нависшие груды, то, как смеялся и ловил воду ртом, и Арно мчался следом, а Лионель звал обоих под крышу, в пропахшую сеном полутьму, и то, как они тогда укрывали младшего плащами вместе... Непроизнесенное сжало сердце, и он отпустил плечо брата, позволяя отойти.

— В «Солнце Кагеты»?

Красное вино и горячее мясо были в самый раз. Арно снова улыбался, — до тех пор, пока после очередной лаикской истории Эмиль не вспомнил похожую из их времен. И не упомянуть в ней Ли было, конечно, невозможно. То ли в комнате потемнело, то ли на улице начинались сумерки...

— Кстати, — младший допил свое вино, — я в следующий раз не смогу приехать, наверное. Мы с Альберто... собираемся кое-куда.

— Ладно, — Эмиль не стал уточнять, куда, чтоб не ловить младшего на лжи, если это было ложью, и неловко пошутил, — места подсказать?

— Какие? — изумленно распахнулись глаза.

— С девицами, конечно.

Арно не ответил, — не покраснел, просто перевел взгляд на окончательно засиневшее окно. Эмиль выругался про себя и бросил деньги на стол.

Фабианов день. С площади расходятся Люди Чести и Лучшие Люди со своими оруженосцами. Удаляется впереди спина Росио и прямой, будто шпагу проглотил, Окделл.

Энтони Давенпорт, душа-человек, подходит к ним вместе с Арно.

— Виконт, сегодня я отпускаю вас, но завтра прошу не задерживаться.

Они кивают почти одновременно. Взбудораженный младший сверкает глазами и улыбкой, готовый скакать вперед лошади, не знающий, что сделать: не то повиснуть на братьях, не то мчаться в опор...

Дома Лионель берет со стола длинный футляр, клейменный пылающим «Ф» на дриксенском, и подает Арно.

— Держи, заслужил.

Брат смотрит чуть удивленно, потом в глазах вспыхивает понимание, открывает и восхищенно ахает,- на темной ткани поблескивает металл пистолетов. На рукояти — сплетенные «А» и «С».

— Спасибо! — на секунду прислоняется к плечу Ли и тут же отшатывается.

Шальное счастье Арно, кажется, захватывает всех троих. Проверяют бой во дворе, и от удачной стрельбы младший радуется, как именинник. И все хорошо, если не замечать, как по лицу Ли временами проскальзывает тень.

За ужином старший пьет больше обычного, и Эмилю это не нравится. Арно и без того будто пьян, и тоже усердно прикладывается к бокалу. Он отодвигает свое вино, — хоть у одного человека в этом доме должна быть ясная голова. Ли замечает и на миг улыбается горько.

Непонятно когда общее веселье перешло ту грань, за которой оно становится лихорадочным. Когда устраиваются в гостиной, старший и младший явно избегают друг друга, стараясь расположиться так, чтоб он оказался между ними, и Эмиль чувствует себя очень не в своей тарелке, потому что воздух потихоньку начинает звенеть от несказанного, от хмельного напряжения и взглядов, о которые хоть фитили подпаливай. В разговоре то и дело возникают паузы, в которых слышно, как трещат свечи, и когда он ловит откровенно голодное выражение в глазах Ли, то не выдерживает.

— Арно, бутылки закончились. Сходи-ка распорядись, пусть еще принесут, и еды тоже.

— А почему я?

— Потому что ты младший, — белозубо и беззаботно улыбается он.

— Вот всегда так, — фыркает Арно и выходит, а он думает, что надо бы не наливать ему больше... но это сейчас не самое важное.

— Нель, это уже ни на что не похоже.

— Знаю, — брат кивает. — Можешь ударить, авось поможет, — уголки губ пытаются сложиться в улыбку, но как-то не получается.

— Не думаю.

— Я сейчас уеду.

— Арно расстроится.

— Предлагаешь остаться и утешить? — в голосе прорезается злость.

— И куда ты на ночь глядя?

— К Алве. Спрошу, что за представление сегодня было, может, хоть он даст по морде, раз ты отказываешься.

— Может, и даст. Даже тебе в такое время Росио вряд ли обрадуется и без вопросов про Окделла.

— Тогда во дворец. Я глава королевской охраны или нет?! Проверю, что там творится, когда меня не ждут.

— В таком виде?

— В каком? — Лионель коротко усмехается, встает и натягивает черно-белый мундир, застегивая его до последней пуговицы воротника. Несколько раз проводит по волосам, приглаживая выбившиеся пряди, прижимает ладони к лицу на минуту и выпрямляется.

Почти ничего не изменилось, и изменилось все. Исчезла пьяная тоска, злость, — лицо спокойно, без легкой улыбки было бы равнодушным, а так просто вежливое. Нель на глазах превратился в графа Савиньяка, капитана личной королевской охраны.

— Ну и кто из нас сильнее пьян?

В эту минуту он уважает брата, как никогда в жизни.

— Если дышать ни на кого не будешь, сойдет, — прячет он сожаление за подковыркой.

— Шадди запью, — Лионель уже со шпагой и шляпой.

— Присмотри за ним, — тихо просит старший, выходя, и Эмиль понимает, что вот теперь-то у него и начинаются настоящие сложности.

Сложность, разумеется, почти тут же возникает на пороге и врезается в Ли.

— Ты куда?!

— Надо отлучиться, — служба, — Нель улыбается, нет, честное слово, улыбается.

— Ты вернешься?

— Н..не знаю. На всякий случай, если не смогу, удачи, Арно, — и тихо после небольшой паузы, — храни тебя Создатель.

Так они не говорят даже друг другу на прощание. Эмиль смотрит в стену, краем глаза видя два застывших в объятии силуэта, и, хоть уши затыкай, слышит отчаянный шепот:

«А если б я еще задержался, ты бы так и уехал, да, и ни слова не сказал?!» В какой-то момент он жалеет, что начал все это, понимая, что иначе все равно нельзя.

В свете факела, бьющегося на ветру, видно, как всадник выезжает за ворота и пропадает в густой темноте. Эмиль знает, что отсюда не услышать, но кажется, будто цокот копыт раздается совсем рядом. Арно вжимается лбом в стекло, потом отходит к столу и пытается открыть бутылку, но руки у него дрожат.

— Давай лучше я. А вообще тебе сегодня достаточно.

— Мне семнадцать, — огрызается Арно. Наверное, он ждет резкости в ответ, но Эмиль просто пожимает плечами:

— Во-первых, ты все равно еще чуть-чуть, и уснешь. А во-вторых, так хочется с утра трястись в седле с больной головой?

Губы у брата подрагивают, и он, чувствуя смутную вину, обнимает и гладит напряженную спину. Младший в кои-то веки не дергается, зарываясь в плечо, и глухо спрашивает:

— Миль, ты очень плохо обо мне думаешь?

— Дурной, — невольно усмехается он в кудрявую макушку, — нет, конечно.

— Знаешь что? — поднял лицо. — Пойдем наверх... и расскажи про вас? Про что-нибудь, когда я был маленький, про Лаик...

В прошлый раз они старались не говорить про Ли. Сейчас — наоборот. Так вспоминать и рассказывать намного проще, потому что все детские и юношеские истории у них общие, потому что говорить о себе — почти то же, что о близнеце. Арно сидит опять на ковре, весь превратившись в слух, впитывая и запоминая, хоть многие истории, ставшие семейными легендами, он слышал и раньше. Бутылку у него он больше не отбирает, пусть уже скорее уснет и забудется.

— Не помню, хоть убей, сколько нам было, но ты еще точно не родился. Мэтр нам рассказывал как раз про Багряные земли, и мы решили стать морисскими пиратами, — Арно смеется вместе с ним, — сначала до Кэналлоа, а там пробраться на какой-нибудь корабль.

— И почему не сбежали? — фыркает брат.

— Мы все для побега прятали в старой липе, в дупле, а ее вдруг решили спилить, — тут и нашли, ну и догадались, конечно, чье. Отец сказал, что раз мы собрались в пираты, должны сначала научиться быть матросами, приказал развесить в саду веревочные лестницы и канаты, — пару высоких, правда, матушка снять заставила, — и гонял нас по ним с утра до вечера несколько дней. А потом посадил учить корабельный такелаж, до сих пор помню все названия снастей.

— И поэтому вы передумали, — ехидничает младший.

— Нет, не поэтому, — он тоже чуть улыбается, — сообразили, что коней на корабль не возьмешь, а без них жалко как-то...

— Расскажи еще... — в который раз за вечер это звучит?

— Про Загон я тебе уже много рассказывал всего... а, вот, просто было, но смешно: не помню, кто из нас придумал, но натерли мы ночью доски во всех классных комнатах мылом. Начинает с утра мэтр Верро — геометрию преподавал, вредный был, жуть, — чертить, и ничего понять не может, — брат хохочет и явно жалеет, что не успел повторить такое сам.

— Миль, а как вы... к девушкам... в первый раз, — Арно краснеет до кончиков ушей, и ему тоже становится немного неловко.

— А, это вскоре после Лаик. Мы спросили у Росио насчет... мест, и он тоже пошел с нами. Заведение как заведение, девушки были красивые...

Он вспомнил волны смеха и голосов, плывшие над залом, и еще кое-что, разлитое в воздухе, незримое, но ясно ощутимое, отчего даже у Ли загорелось лицо... Заведение действительно было хорошим, кого попало туда не пускали.

— А вы кого выбрали? — не нравится ему голос... Не надо было отвечать с самого начала, но теперь уже придется договорить.

— Марианну Капуль-Гизайль помнишь? Ну вот примерно такую же, темненькую, и подержаться было за что.

— То есть... одну?

— Да.

Да, как-то само собой получилось, что девица у них оказалась одна на двоих. Росио потом подшучивал, что даже в этом они не могут разделиться. Трудно сказать по шлюхе, но, кажется, и ей понравилось... нет, подробности сейчас точно лучше не рассказывать.

Он переводит взгляд с портьеры на Арно. Тот все еще сидит, обняв колени, но ничего расслабленного в этой позе уже нет, наоборот, готовность к рывку, только дай знак, и в глазах то же откровенно зовущее, что недавно было у Ли. Видно, как бьется жилка на шее сбоку, вздох, и губы младшего чуть раскрываются, будто в ответ поцелую. В голове предупреждающе зазвенело.

— Арно, — тот уже рядом. Не пытается поцеловать или прикоснуться, просто ждет, но близко, слишком близко, только чуть наклониться, чтоб вдохнуть запах, прижать, пробовать на вкус губы, шею...

Ледяной ужас окатил и привел в чувство, когда он понял, на какой грани стоит. Эмиль только порадовался, что не стал пить днем, и посмотрел настолько серьезно, насколько мог.

— Арно, иди спать.

Разочарование младшего было более чем явственным, но он уже взял себя в руки и не поддался. Хватит этих игр на сегодня.

— Иди спать.

Арно глянул на него из-под ресниц, поднялся, слегка пошатываясь, и стал расстегивать пуговицы.

— Ты что делаешь?

— Спать ложусь, как ты сказал, — улыбка была бы невинной, если б глаза так не блестели, — раздеваюсь.

Эмиль отвел взгляд. Он мог, разумеется, не глядя представить Арно хоть в одежде, хоть так, но смотреть на него сейчас было чересчур...

— Помоги, а?

Пришлось все же повернуться. Арно полулежал, пытаясь развязать тесемки воротника.

— Ты пьян, как теньент.

— Я еще не теньент, — нетрезво засмеялся брат, — но буду. Скоро.

— Будешь, будешь, — вздохнул он и взялся за узел, — и теньентом, и капитаном, и...

Затянулось действительно так, что хоть зубами.

— О чем думаешь? — поинтересовался младший.

— О том, куда катится мир. Я, Эмиль Савиньяк, укладываю собутыльников по постелям...

Арно улыбнулся и немного повернул голову, открывая шею, чтоб ему было удобнее, кожа на горле вздрогнула от прикосновения. Неожиданно руки младшего легли на спину, притягивая ближе.

— Арно! — как можно более грозно рявкнул он, высвобождаясь. — Это я, а не Ли.

— Тоже скажешь, что тебе это неинтересно? — братец стянул развязанную наконец рубашку. Эмиль встал, но его поймали за руку:

— Больше не буду, честно. Сядь, ну пожалуйста.

Эмиль чуть поколебался и сел на пол возле кровати. Арно приподнялся на локте, так, что лица оказались на одном уровне.

— Я вас никогда и не путал, ты же знаешь, — язык у него слегка заплетался. — Мне без него плохо. И без тебя тоже.

Младший смотрел открыто, словно в душу давал заглянуть, — до самого донышка. Захотелось дать себе по рукам, которые так и тянулись обнять. Выбирая меньшее зло, он погладил светлую лохматую голову. Арно вздохнул и закрыл глаза.

— Я помню. Нельзя взять все, что хочется.

Молчание, короткие пушистые волосы под рукой.

— Я тебя люблю, — полусонно.

Можно было только смеяться или плакать. Эмиль не сделал ни того, ни другого, просто укрыл свернувшегося клубочком Арно, тронув нечаянно плечо. Пальцы прикипели к теплой коже на несколько мгновений, потом он поправил одеяло, дунул на свечи и вышел.

День был пасмурным и дождливым, после обеда он даже зажег свечи. Трепет золотистых огоньков, колеблющихся от сквозняка, словно от дыхания невидимых губ, как-то успокаивал.

Шаги он узнал раньше, чем увидел вошедшего. Волосы брата намокли и потемнели, одежда, сапоги, — все было сырым.

— Арно уехал?

— Утром.

Нель снял мокрый мундир и сел рядом. Можно было смотреть в него вместо зеркала, чтоб понять, как выглядит он сам: бледность бессонной ночи, напряженное спокойствие, — не тронь, прольется, — черная тоска в глубине зрачков.

Брат ни о чем не спрашивал, а Эмиль не хотел и не мог рассказывать о дразнящей пьяной улыбке, мягких волосах, сонном признании...

Ли тронул пальцами лоб. Только опуская руку, он понял, что повторил жест. Иногда привычная шутка становилась не игрой, — единственно возможной реальностью. Горячее сочувствие поднялось в душе и затопило: так или иначе, Лионель оставался для него дороже всех, и этот застывший взгляд был хуже открытой горечи. Он сам шагал бы сейчас из угла в угол, может, вылетел бы бешеным кентером в поля за городом, а брат просто сидел и молчал. Весна же, почему так холодно?

— Нель...

Близнец посмотрел рассеянно, будто забыв, кто перед ним, и легко провел пальцами по его щеке.

Полгода назад Эмиль, мягко говоря, удивился бы. Четыре месяца назад- скорее всего, ударил бы, добавив словами. Месяц назад — просто отвел руку. Сейчас он только глядел, как тает дымка в глазах. Кто из них первым качнулся навстречу — не понять.

Волосы, рубашка, спина под ней были влажными и холодными. Эмиль не задумывался ни о чем, просто делился собственным теплом, стараясь отогреть. Без слов, внутренним знанием, рожденным одновременно с ними, знал, что сделать, и как на это ответят, как целовать, когда настаивать, когда отступить... Он не предсказал бы, далеко ли хватит этой уверенности, но Нель отстранился сам, хоть и не разрывая объятия. Лицо оставалось бледным, и потемневшие сжатые губы на нем выделялись четко:

— Арно спрашивал про нас... — тихо, бесцветно, глядя за плечо. — Не хочу... чтоб получилось, будто я солгал.

Он понял. Тело ныло и требовало своего, но заноза в душе была острее.

— Наверное, я все-таки чудовище. Прости, Миль. Тебе больно, Арно больно...

— Перестань, — и притянул его снова к себе, обнимая уже не со страстью, просто зная: их ощущение единства никуда не делось. А то, что они теперь друг друга еще и хотят, — с кем не бывает... Осознав эту мысль, он не смог удержаться от смешка, а Ли, глянув с удивлением, засмеялся в ответ. И стало немного легче.

Оллария, Вараста, Торка...

Незачем обсуждать что-то еще. Они знают, что встретятся рано или поздно. На Зимний Излом младшему обещан отпуск.

Арно ждет и надеется.

Эмиль ждет и страшится.

Лионель просто ждет.

Надор, Гаунау, Фельп, Бордон, Торка...

Война — не время для личного.

На разных концах большой страны, — только во сне и встретиться.

Летят иногда через хорны и месяцы торопливые письма с короткими росчерками в конце: «Л», «Э», «А». В них нет ничего, что не пишут родные братья, только пара строк временами зачеркнута густо, так, что не разобрать.

Близнецы знают, что воспримут рану или гибель друг друга на любом расстоянии. Арно впервые в жизни не завидует их общности и старается не думать, почувствует ли, если с ними что-то случится.

Конец первой части

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.