Чего боится наследник дома Волн?

Загрузить в формате: .fb2
Авторы: Сказочка., maurice_l
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Жермон Ариго/Валентин Придд
Рейтинг: R
Жанр: Angst Drama
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: написано на «Отблески Этерны» — кинк-фест на заявку 1.18: «Жермон/Валентин. Валентин — мазохист и вообще на пути к саморазрушению. Жермон пытается что-то с этим сделать, как последнее средство использует секс. Рейтинг желательно от R».
Все герои совершеннолетние.
Предупреждения: нет

Чего боится наследник дома Волн? Правды или лжи, закрытой или открытой двери? Валентин Придд не знает ответов, но страх стелется липкой лентой от затылка к лопаткам, пробирается под сердце, сбивает дыхание. Когда умирал его брат, темные комнаты замка стали колодцем с глухим эхом, не выбраться, не докричаться. Валентин не знает, зачем Джастин бросился под пули, Валентин не знает, зачем Джастин остался с Вороном, Валентин не знает, зачем Джастин приехал к отцу.

Что чувствует загнанный под пули лис? В Лаик им говорили: лисы не бросаются на охотников, лисы бегут до конца. Но в северных лесах Придды предпочитают охоту на волков, а те выбирают смерть.

В библиотеке темно, страницы книг шуршат под пальцами, тени от свечей пляшут по стенам. Третий день Валентин читает генеалогические свитки, третий день мелькают имена — он не хочет продолжать, но страх не даёт остановиться.

Герб в большом зале протирают каждый день — во влажном воздухе серебро чернеет быстро. Валентину почти смешно — холодные Спруты, глубинные воды. Что сказал бы Ричард Окделл, узнав соотношение лисов и волков в их роде?

Валентину страшно — Джастин летит под пули, отец идет на казнь, троюродный кузен принимает вызов Алвы. Каждый год — новое имя.

Легко вешать штаны Арамоны под потолок, трудно не выйти вперед час спустя. Валентин Придд молчит и смотрит перед собой, Валентин Придд не признается и не пойдет в старую галерею. Лучшее испытание — то, которое устроишь себе сам. Стать лисом сложно, еще сложнее перестать быть волком.

— Да, — говорит Валентин Августу Штанцлеру, — я согласен быть оруженосцем Килеан-ур-Ломбаха.

Кансилльер кивает, но удивление не скрыть. Кансилльер ждал горящих глаз и слов о мести, кансилльер ждал возражений и готовился убеждать.

Не пить вино, не играть на деньги, не участвовать в дуэлях — как еще цепляться за жизнь?

Но страх тут, страх не отступает ни на миг. Королева Талига сжимает руки под шалью и опускает глаза — полюби Валентин, отомсти, Валентин. Но наследник Приддов слишком привык к собственной маске, чтобы верить в чужие. Он передаст письмо Ричарду Окделлу, он выслушает рассказ о Беатрисе Борраска, он засмущается в ответ на вопрос о брате.

Валентин не знает, говорил ли Джастин с королевой. Валентин не знает, читал ли Джастин старые книги. Валентин не знает, бросался ли Джастин под пули или пули бросались на него.

— Я люблю жизнь, — твердит он сам себе в ночной темноте Багерлее, — я люблю жизнь, я люблю жизнь.

— Не страшно страдать ради Чести, — говорит отец перед собственной казнью, — а уж умереть тем более не страшно.

Валентин спокоен, и взгляд его холоден. Валентин не знает страха, Багерлее не доставляет Валентину особых проблем.

Дверь за отцом захлопывается, он садится на край кровати и смотрит в серую стену. Сон крадется на мягких лапах, успокаивает и утешает.

Валентину снится Придда, снятся лес и долгий вой. Снег скрипит под ногами, ветки скрипят от ветра, валуны темнеют в стороне. Вой уже ближе, и Валентин видит волка, старого, потрепанного, бурого от долгих лет и тощего от долгих зим. Нет тропы — и Валентин идет по толстому насту, вот-вот провалится.

Склоняется к волку, смотрит в желтые глаза.

Просыпается.

Жермон заподозрил недоброе не сразу. А когда заподозрил, тут же себя обругал. Последними словами. Потому что Излом Изломом, но такого рода мнительность простительна только охочим до страшных сказок девицам.

Но генералу талигойской армии романтической бледностью глаз не отведешь, и все с молодым герцогом Приддом в порядке. Должно быть. И все же куда проще было бы, окажись Валентин разговорчивей.

Мальчишкам свойственно нарываться. Себя-то хоть вспомни. С чего, скажите на милость, ты взял, что этого конкретного нужно спасать? Где один раз обжегся, уже не полезешь, если хоть капля мозгов есть. Хотя погоди-ка, вот оно. Валентин не дурак, и с каждым днем это все яснее. Не дурак и не любитель рисковать, так почему же с таким упорством идет навстречу опасности?

Это может быть доводом разума — добрать недостающего опыта в оставшийся срок, но разум ли?

Разум ли?

Жермон никогда не бывал в родовом замке Приддов, равно как и в столичном их особняке, но о последнем слышал, и многое. О глухих стенах, занавесях, задернутых даже в ясный день, о запахе пыли, когда самой пыли не давали даже осесть. Судить человека по дому предков — глупость, такая же, как судить его по самим предкам. Но особняк в столице строился позже замка на Севере, а старость редко красит.

Жермон знал, что бунт Эгмонта Окделла оставил от Надора лишь стылый остов. Но что можно сказать о людях, живущих в склепе не по воле несчастья, а по душевной склонности? О людях, воспитывающих там детей?

О самих детях?

Ариго не назвал бы свое детство счастливым, не назвал бы и несчастным. Детство как детство. Он не мог сравнивать, не мог примерить на себя, а как бы хотелось! Понять, удостовериться, успокоиться. Хотя, что это может дать — чужую жизнь представить можно, чужую кровь не понять никогда.

Старая Придда осталась позади, и вот несет подо льдом свои воды скованная Хербсте. Ночь, тусклый свет луны и разведчик, на поверку оказавшийся Валентином. За какими кошками тебя туда понесло? Повелитель Волн чувствует воду — или думает, что чувствует, Повелитель Волн уверен, что пройдет. А если бы не прошел?

Один нарушенный приказ следует за другим, и то, с каким изяществом находятся в армейских правилах лазейки, то, с каким спокойствием парируются упреки, говорит о чем угодно, кроме глупости и горячности.

А Бруно между тем все ближе, и вот-вот тронется лед.

Можно наложить десять запретов, измыслить, наконец, тот, который не сумеет обойти даже Валентин. Но что делать с желанием эти запреты обходить? И что будет тогда, когда война отнимет даже тот шанс уследить, что еще есть?

Граф Васспард, выехав на передовую, пытался покончить с собой, говорили злые языки. Но знал ли он сам, что вынесло его туда?

Лед желтеет, мысль все отчетливей. Может, Валентину лишь кажется, что у него есть выбор?

Валентину чудится, что старый форт с каждым днем подступает все ближе. Стены смыкаются в кольцо, нависают. Валентин не хотел ехать на Север, Валентин собирался отбивать Олларию. Только вот последнее в планы герцога Алва не входило. И Валентин поехал к холодным ветрам и низкому зимнему небу.

Здесь слишком тихо и почти нечем себя занять. В Олларии все было проще: играй в Сузу-Музу, играй в Павсания, играй в спасение Первого Маршала. Как отгородиться от мыслей здесь, Валентин найти не может.

Сбиться с пути в ночном обходе легко, но он идет уверенно: темнота вокруг похожа на старые коридоры — захочешь, а не заблудишься. Снега вновь намело выше пояса, он хрустит и сминается под ногами, хоть Весенний Излом и близок. Валентину холодно, так, что сводит пальцы, но он лишь крепче сжимает эфес шпаги. Луиджи Джильди, Ротгер Вальдес, Жермон Ариго, Олаф Кальдмеер, фок Варзов; для всех них герцог Придд — образец молодого полковника. Нельзя дать им увидеть правду.

К нему прислушиваются, с ним фехтуют в полную силу, ему не делают поблажек. В детстве он меньше всего любил тренировки на деревянных мечах. В зимнем лесу так не хватает яркого красного цвета.

До отъезда на Хербсте руководящий состав проводит почти каждый вечер за обсуждением грядущей кампании. В комнатах сильно натоплено, и Валентин ничуть не путается в обозначениях, хоть пламя от свечей и камина слабое. Казалось бы, разговор идет исключительно о стратегии, но никогда раньше Валентин не был настолько среди людей. И отец, и мать ограничивались принятыми в семье традициями воспитания. Джастин всегда был старше. Лаик? Смешно.

Про столицу вспоминать бессмысленно — там Валентин вообще старался лишний раз ни с кем не говорить. Ни подруги, ни возлюбленной. Это даже забавно — впору язвить о приверженности дома Приддов гайифским обычаям. Так ли уж язвить?

Замечая на себе взгляд Жермона, Валентин вдруг понимает, что тот смотрит слишком пристально.

Он ничего толком не знает о брате Катари. Лишь то, как гремела когда-то на весь Талиг весть о его изгнании. Сколько мостов сжег за собой старший из братьев Ариго? И летит ли за ним пепел этих костров?

Старая Придда осталась позади, дальше только война и Бруно.

Дриксы стоят за рекой. Дриксы стреляют, и земля вздрагивает каждый раз, принимая новое ядро. Но сегодня орудия замолкли рано. Взорвалась пушка? Вот и отлично.

А они с молодым Приддом ужинают. Не так уж и плохо ужинают. Случись дриксам перебраться на эту сторону, было бы много хуже. Но главное в вечерней трапезе не это. Полковник Придд был готов уделять время шпагам, он ничего не имел против тренировок, из разговоров же он выскальзывал как... Как Спрут.

А разговорить Валентина Жермон хотел. Он с трудом припоминал, когда в последний раз хотел чего-нибудь настолько сильно. Когда-то важнее всего для него было доказать свою невиновность. Не доказал, не услышали, не сумел. Потом — решил, что должен стать своим в Торке. Предложение регента и приказ Фок Варзов нарушили наступивший покой, но не в том смысле. Ариго искал путь к отступлению, а не разведывал дорогу вперед. А сейчас поблагодарил бы и Леворукого, вернись хоть один разъезд не пустым.

Почти нетронутый стакан Валентина обрекал на неудачу последний способ. Последний ли?

— Пейте полковник, пейте. Может статься, больше спокойных вечеров не случится, — Жермон невесело усмехнулся и подлил себе вина. — Если вы, разумеется, не слишком устали. Тогда я, конечно, пойму.

Придд устремил взгляд на стол. Если бы не рассказанная пятью минутами раньше история про великого исследователя гальтарского этикета Павсания, он непременно бы ушел. Извинился и сказал бы, что и правда устал. Но смех, даже если чужой, сближает. И если бы не Павсаний, Жермон решил бы, что ошибся.

— День, конечно, был долгим, но не настолько, — отозвался Валентин. Сомнение исчезло с бледного лица, сменившись скупой, но все-таки улыбкой. Он поднял стакан. — За Талиг.

— И за его короля, — согласился Ариго.

Сомнения рассеялись. Мальчишка опять что-то задумал. Останется, допьет свой стакан до дна — или не совсем — может, даже расскажет что-нибудь. А потом поднимется и уйдет, якобы спать. Но генерал не станет хватать бегущую лису за хвост, генерал найдет способ ее прикормить. Жермон подкрутил усы и подпустил в голос бодрости.

— Вы правильно сменили тему, полковник. То есть, как оказалось, не сменили, а стоило бы. У нас, конечно, война, но, если только о ней и говорить, свихнуться можно. Как новый герцог, расскажите мне о ваших землях.

Тема наследных владений была Жермону неприятна, но он имел на то причины, и право о них забыть тоже имел. Что вопрос окажется щекотливым и для Валентина — не ожидал. Не хотел ожидать. Потому что это значило, что он был прав.

Такое непривычное внутреннее равновесие разбилось вдребезги, когда Ариго спросил о Старой Придде. Меньше всего Валентину хочется сейчас учтиво кивать на расспросы о родителях и ностальгировать по Малому Западному парку. Да и смог бы он? Валентин не знает, как ответить, как свернуть разговор. Уж лучше бы о войне.

Он берет стакан, вертит в руках и да, предпочитает выпить, а не говорить. Впервые за долгое время ему становится сложно подобрать слова.

— Северная Придда не очень сильно отличается от здешних мест — те же снега, холода и замерзшие тропы.

Ответ ни к чему не обязывает, ни на что не намекает, тем и плох. Валентин не замечает ошибки. Слишком привык, что кроме нарочитой закрытости от него ничего не ждут. Но Жермон Ариго не Ричард Окделл и не Робер Эпинэ. Он спрашивает не для поддержания разговора.

— Вы не тоскуете по дому, Валентин? — интересуется он.

Вот бы сейчас улыбнуться насмешливо, приподнять брови: «А вы, генерал»? Но Ариго наверняка и сам не любит разговоры на эту тему. Так зачем же? Усмешка выходит вымученной:

— Я скучаю по сестрам. Они пишут мне, все в порядке, разумеется.

— Это добрые вести, особенно в теперешнее время, — Жермон говорит тихо, спокойно, и Валентин снова тянется к стакану.

— С вашей сестрой все тоже в порядке, — слишком резко он переходит к прежней сухости, слишком громко звучит вызов.

— Это тоже добрые вести, — Жермон свою насмешливость скрыть и не пытается, чуть качает головой, отводит взгляд, — налить вам еще, герцог?

Неожиданное обращение режет слух.

— Налейте, вечер и впрямь располагает. Генерал, — подчеркнуто обращается Валентин, — я буду с вами откровенен. Если вы хотите поговорить со мной о прошлом, по крайне мере, о прошлом моей семьи — придется вас разочаровать: хорошего собеседника из меня не выйдет, смотреть назад я предпочитаю исключительно в исторических интересах.

— Не любите родовых привидений? — снова усмехается Жермон.

И рука у Валентина дрожит, и пустота внутри просыпается, рвется наружу, царапает когтями. Беги, Валентин, беги. Круг по восточной галерее — и ты вернешься обратно. Потому что отсюда не уйти. Пыль со старых гардин оседает на плечах, давит, тянет за собой. Столица? Война? Ты снова в зимних сумерках, Валентин, ты снова слышишь вьюгу за окном. А страх ждет, и будет ждать, сколько нужно.

Герцог Придд допивает вино, напряжение в висках растет.

— А вы?

Валентину хочется разозлить Жермона, хочется заставить его не спрашивать и не думать. Не дать усомниться в том, что наследника Волн заботит исключительно будущее. Прошлому не место среди живых.

— В Придде нет призраков, — продолжает Валентин, — в Придде остались только тяжелые портреты да черненое серебро в чехлах лилового бархата.

Чтобы дойти до комода у дверей — три шага, пара мгновений — чтобы взять кувшин с пряным вином взамен опустевшему.

А ведь Валентину действительно не хочется об этом говорить. В то, что дело в семейной Приддовской скрытности, не верится уже совсем. Это фамильное, но не скрытность. Не только скрытность. Тогда что?

Жермон смотрит молодому герцогу вслед, пока тот идет за вином. Валентину слишком мало лет, иным случается прообалдуйничать чуть не до седых волос, пока они получат то, что свалилось на него сейчас. Тем более, в такое «сейчас», как у них. А этот не принял бы помощи, даже если бы предложили.

Был ли брат похож на Валентина? Говорят, нет. Но, может статься, Алва увидел именно то, чему не может отыскать названия Ариго. И не просто взял смазливого ошалевшего мальчишку из древнего рода себе для забав, а углядел в древности червоточину.

Валентин, рискуя собой, вызволил первого маршала из тюрьмы, но тот остался в столице, жаловал герцогу полковничью перевязь и отправил его воевать. Не разглядел, счел, что сделал для Дома Волн уже достаточно, или знал, что даже на Севере будет безопаснее, чем рядом с ним? Но, в конце концов, на Рокэ Алве свет клином не сошелся.

— Похоже, я зря поднял эту тему, — говорит Ариго, когда Валентин вновь занимает свое место за столом. Вино наполнило стаканы, но пить никто не спешит. — Вы говорите, что скучаете по сестрам. А больше ни по кому?

Тон вопроса предполагает женщину, но Жермон был бы рад услышать и о друзьях. Даже он, почти не выезжая из Торки, встретил Ойгена, и даже бергер, со всей своей отмороженностью, оказался способен на дружбу. А столица куда богаче на людей — настолько же, насколько молодость богаче на встречи. Но он знает ответ. И он уже решил.

Свет на герцоге Алве и впрямь клином не сошелся. Но сумеет ли он? Должен суметь.

Сейчас, в теплой комнате, с человеком, от которого не надо ежесекундно ждать удара, собственная холодность оборачивается изнанкой. Она неправильна, она нездорова. Но слишком поздно что-либо менять.

— Вы правы, Жермон, — слова даются Валентину еще сложнее, чем раньше, — мне некому писать, кроме как сестрам, и скучать не по кому.

Жермон не отвечает, и для Валентина его молчание хуже любой издевки. Будто стройная схема сражения летит к Леворукому из-за одного забытого щита. Так и проигрывают битвы. Анфилада замка пуста, Валентин, слева стены и справа стены — попробуй не дойти до конца.

— Уже поздно. Я все же предпочел бы отправиться спать.

Валентин ставит так и не выпитый стакан на стол, идет к двери. Оползай за ним пол, было бы легче. Но по-другому он не поступит, потому что по-другому нельзя.

По-другому действительно никак. Жермон поднимается, в два шага настигает герцога. Просто догнать того, кто, быть может, не хочет уходить.

Прикосновение обжигает Валентина. Он настолько не привык к чужим рукам, что вздрагивает. Жермон держит его за локоть крепко, жестко. И вся эта беседа уже не кажется просто странным напоминанием о собственных страхах. Нервы у Валентина на пределе, но вырвать руку он не пытается. Злость на непрошенную настойчивость вспыхивает, раздраженно стучит в висках. Слишком близко они стоят, и Валентин чувствует ровное дыхание Ариго собственной кожей, мир вокруг сужается, натягивается стальной струной воздух.

— Отпустите, генерал, — цедит слова Валентин.

— И не подумаю, — Жермон все так же уравновешен. Или только кажется?

Валентин чуть поворачивает голову, смотрит на него исподлобья: выбившаяся прядка, сжатые губы, прямой взгляд в ответ.

Анфилада пуста, но не закрыта, лиса убежит от охотников, а волк проживет в чащобе не одну зиму. Валентину не хватает воздуха, он теряется под этим напором:

— Какого Леворукого вам надо, Жермон? — голос срывается, не удержишь.

Валентин и сам не знает, что хочет услышать в ответ. Пауза затягивает, и становится понятно, что Ариго и не собирается отвечать. Напряжение растет, и пальцы на руке сжимаются еще сильнее. Жермон будто решает что-то для себя, еле заметная морщинка на лбу разглаживается, и он делает шаг вперед. К Валентину.

Герцог Придд отступает, натыкается спиной на холодную стену. Хочет отступить уже от нее. Жермон хватает его за плечи, останавливает. Но нервы срываются к закатным тварям, и Валентин улыбается, безрассудно, ярко, зло.

Губы жесткие, сухие, они целуются ожесточенно, резко. Кожа накаляется, плавится под быстрыми прикосновениями. Валентин скользит ладонью по шее, держит Ариго за подбородок, углубляет поцелуй.

Это должно быть непривычно, должно быть странно. Это и есть непривычно и странно. Но думать нет времени. А потом оба замирают, и ширится, ширится тишина.

В серо-голубых глазах Валентина — злость и растерянность. Но куда больше в них другого; он касается пальцами губ Жермона — холодное на горячем — и злость таки вырывается вперед. Взгляд блестит сталью, герцог отводит руку для удара. Он хочет удержать реальность на месте, хочет не дать ей упасть. Не успевает.

Перехватить, вывернуть, сжать. Мыслил ли ты когда-нибудь, генерал Ариго, как используешь свои умения? Как будешь прижимать чужое тело к стене, желая не победы? Того, как это понравится, точно бы не предположил. А нравится не только тебе.

И снова они целуются, но в этот раз Валентин останавливается первым. Из чехарды мыслей выныривает одна, она цвета пылающего заката. «Ты хотел жизни, герцог Придд? Так живи!» Вино оставило его трезвым, сейчас он пьян.

У генерала Ариго сильные плечи, да и сам он не слабого десятка. Дерись они, он бы победил. Но Жермон угадывает, что можно отпустить. Валентин сосредоточенно, будто и не у него горит лихорадкой лицо, берется за чужие застежки; потом за шнуровку. Путается, дергает нижнюю рубашку вверх. Желание прикоснуться древней разума, оно приходит из глубин.

На секунду Жермон понимает всю безумность затеи. Что он делает здесь, целуя Повелителя Волн? Кому пытается помочь? Поможет ли? Но крупные мурашки бегут по всему телу, жар не отпускает, раскатываясь от затылка до пяток.

Валентин вжимается в Жермона, упирается затылком ему в подбородок. Ариго проводит рукой по острой ключице, поднимает лицо герцога и снова целует: медленно, влажно, тягуче. Откуда это у него, столько лет назад запершего себя в Торке? Запереться просто, сложней признать, от чего.

Валентин шарит руками по чужому телу: запах вина мешается с потом, а самого его знобит.

— Ближе... — это и приказ, и просьба.

Жермон наклоняется, скользит губами по открытой коже, впивается в шею. Щетина чуть царапается, это заводит еще сильнее.

Валентин сдергивает, наконец, генеральский сюртук с перевязью, отбрасывает в угол, снова поворачивается к Жермону. Он решился, он пойдет до конца. Это так не похоже на обычное его равнодушие, что к сухому жару примешивается торжество. Неужели удастся? Жермон стягивает с Валентина сорочку, тянет за собой, а руки дрожат, предательски дрожат.

Пара шагов — и вот они уже на середине комнаты. Валентин прерывисто дышит, отбрасывает намокшие волосы с лица, поднимает взгляд. Но какое там, стоит натолкнуться на ответный, и все по кругу: жесткие губы, сильные руки.

Герцог чувствует, что Жермон возбужден не меньше — так близко они друг к другу. У самого Валентина в жизни так не стояло, ему почти больно от плотной ткани. Не ему одному.

Долгий поцелуй выбивает последний воздух из легких, руки не слушаются, мечутся по поясу, обнажая. Касаясь полоски открывшейся кожи, Валентин обжигается, смыкая пальцы вокруг члена, чувствует, как тот отзывается на прикосновение. Валентин почти нежен — неизвестно откуда взявшейся нежностью — но забывает о ней, стоит лишь Жермону повторить его маневр.

Генерал и хотел бы быть бережным — не смог. Не привык, разучился, потом. Он стонет, убыстряет темп сам, подает пример Валентину. Грубые руки на чуткой коже лучше самых ухоженных, беспорядочность — гонит вперед. Валентин упирается лбом генералу в плечо, кусает губы, стонет едва слышно. У него совсем сбилось дыхание, восстановить невозможно, как ни старайся.

Когда привык к одиночеству, присутствие заставляет нервы звенеть. Касание — высекает искры не хуже фамильных молний. Крепче, резче, плотней. И вот уже поднимается впереди темный вал наслаждения, нависает, вот-вот готовый упасть. Не сейчас. Прижаться щекой к щеке Валентина, зажмуриться, стиснуть зубы. Темнота обнимает, в ней лишь ощущения.

Герцог не выдерживает первым, дергается вперед, сбивается с ритма. Жермон не видит лица, Жермон чувствует пульсацию и теплую влагу на своих руках. Но выдержка Валентина дает о себе знать, он не позволяет себе остановиться. Последний раз вверх, последний раз вниз. Вал оглушает, рассыпавшись осколками брызг, темнота озаряется светом.

Некоторое время они так и стоят, прижавшись друг к другу. А потом Валентин отшатывается, одергивает сорочку, бросает беглый взгляд на сюртук. Он не знает, что делать, что сказать, и надо ли вообще говорить. Жермон просто смотрит на него, и тишина теперь так отчетлива, так неизбежна. Валентин склоняет голову, отводит глаза. Усталость наваливается на него.

Все так же, молча, он отходит, поднимает сюртук, торопливо одевается. Садится на край кресла, трет виски. Жермон неторопливо заканчивает с застежками, затем идет к столу, берет стакан с вином, выпивает залпом. Происходящее кажется сном, небылью, бредом.

Вьюга за окном беснуется, ударяет в стекла. Уже глубоко за полночь и ночной караул давно на страже. Валентин тоже допивает вино, жадно, большими глотками. Он уже успокоился, только руки дрожат. Жермон замечает это, но что тут скажешь? Он и сам сейчас отчаянно выравнивает дыхание.

Валентин встает, не глядя, идет к двери, говорит:

— Доброй ночи.

Но перед тем как выйти — улыбается еще раз. И Жермон заставляет себя не пытаться его удержать.

Завтрашнее утро принесет новые вопросы, ответы на которые найти будет еще сложнее. По дороге к своей комнате герцог Придд чуть слышно ругается, сжимает кулаки. От горячки не осталось и следа, сейчас ему зябко.

Уснувший форт спокоен, в нескольких милях все так же несет свои воды Хербсте, но Излом близок и лед тронулся.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.