Кто держит щит

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: seane
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш Джен
Пейринг: Рокэ Алва/Марсель Валме
Рейтинг: PG-13
Жанр: Romance Drama
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Написано на OE-fest на заявку: "Марсель/Алва. После дыры или в дыре" Рокэ спасет Кэртиану, Марсель спасает Рокэ.
Комментарий: нет
Предупреждения: нет

Трепетал в каменной чаше лиловый огонек — словно пламя незримой свечи в несуществующей руке — и Одинокий смотрел, не в силах двинуться с места.

Это было проще простого — сделать шаг, протянуть руку и погасить огонек. Проще простого, и сложнее сложного.

Погасить мир, что дарил тебе радость, — все равно что убить друга. В бесконечной войне Одинокому приходилось делать всякое, но не такое. Он медлил.

Можно было уйти. Кэртиана висела на волоске, пламя рано или поздно погасло бы самостоятельно. Люди оттянули гибель своего мира, но их сил хватило бы ненадолго. Люди изгнали раттонов, но раттоны всегда возвращаются. Рано или поздно раттоны сожрут Кэртиану без остатка. И перекинутся на другие миры.

Одинокий шаг вперед, протянул руку — и хриплый голос разорвал тишину, царившую тут веками:

— Стой!

Его остановил не голос — барьер, вставший вокруг каменной чаши. Плохонький барьер, слабенький, неумелый, но он все же задержал руку, способную уничтожать миры.

— Стой! — усталый хрип человека, явно страдающего от давней жажды. — Отойди!

Одинокий обернулся.

В лиловом свете человек, стоявший перед ним, казался тенью, вышедшей из глубин Лабиринта. Дрожащие тени почти скрывали грязь и пыль, превращая пропотевшую рубаху, продранные на коленях штаны и сапоги с подвязанными подметками в причудливые одеяние призрака.

Одинокий видел этого человека совсем недавно в сиянии сил, но те силы ушли. Остался только нелепый меч в руках — и чудовищная усталость.

— Это ты протащил Кэртиану через Излом, — сказал Одинокий.

Ухмылка у человека была неприятная. Он отшагнул в сторону и поднял меч, и нелепый короткий клинок с массивной рукоятью засветился в его руках собственным светом, меняясь, удлиняясь. Отсвет лег на лицо, высветив провалы глаз, обтянутые грязной кожей скулы, потрескавшиеся губы.

Сколько же он блуждал по Лабиринту, прежде чем добрался до Храма?

— Я не хочу с тобой драться, — сказал Одинокий.

— Тогда уходи, — было ему ответом.

Человеку тяжело давались слова. Казалось, он с трудом выталкивает их из пересохшего горла.

И как он такой собирался сражаться?

Но противник ждал боя, и Одинокий пошел вперед, ступая мягко и вкрадчиво. Обнажать меч он не спешил.

К чему все это? Исход схватки был предрешен. Этот человек — со всей его силой, со способным меняться мечом — оставался лишь обычным смертным.

— Послушай, — сказал Одинокий. — Я видел тебя во время ритуала. Совсем недавно. Ты призвал сюда вассалов, ты удержал мир на краю. Но рано или поздно ваш мир сорвется в пропасть. Он обречен. И ты с этим ничего не сделаешь. Пламя Кэртианы гаснет. Пойми, нет смысла продолжать агонию.

Огонек в каменной чаше вздрагивал и трепетал на несуществующем ветру. Тени метались меж колонн, поддерживающих низкий свод.

От магического удара Одинокий отмахнулся, почти не заметив. Чужой клинок пропустил мимо себя. Легко развернулся, обнажил свой меч.

Однако первая попытка достать противника не увенчалась успехом. Реакция у того, даже измученного, едва живого, оказалась все же неплохой.

Некогда черная, а теперь серая от пыли рубаха повисла неровными лоскутами, исчерченную шрамами спину пересек длинный порез — и только.

Что-то царапнуло память.

Сирень, кошка, сияющие глаза влюбленного, кровь на полу и на стенах, спина молодого мужчины, расписанная чужим страхом и его собственной глупостью.

Невозможно было узнать лицо. Почти неузнаваемой стала сила. А вот шрамы он узнал.

Для этого я тебя спасал, глупыш?

— Тебе не победить меня, пойми. И Кэртиану тебе не спасти. Она все равно погибает, но если я не погашу ее сейчас, она может погубить и другие миры. Зараза, которую ты изгнал, вернется и распространится повсеместно.

В ответ он получил лишь молчание. Тяжелое дыхание, неумелые магические удары, неловкие выпады.

Мечник из человека был посредственный, маг так и вовсе никакой. Но он держался. Минуту, вторую, третью. Время шло, и Одинокий бил в полную силу, а человек держался против одного из воинов Этерны.

Хватал ртом воздух, и черные волосы липли к запыленному лицу. На каменном полу оставались кровавые следы, они высыхали, становясь частью мозаики — темные мазки среди лиловых спиралей. Будто лепестки несуществующих роз.

Если б не ритуал, свидетелем которого Одинокий невольно стал, если б не сиянии почти знакомых в своем неистовстве сил, озарявших этого человека еще совсем недавно, Одинокий бы так, пожалуй, и не понял, не заметил, что в его противнике текла кровь создателей Кэртианы — всех четверых, причудливая смесь, преимуществами которой он совершенно не умел пользоваться.

Своим мечом он пользоваться тоже не умел.

Человек был, очевидно, неплохим бойцом, но привычка к другому оружию, голод и усталость сыграли с ним злую шутку. А о том, что меч его оружие не столько физическое, сколько магическое, он, кажется, не догадывался вовсе. Трансформировать меч — это все, что он смог.

Человек был уже весь изранен, но ни одна из ран до сих пор не стала смертельной. Должно быть, он считал, что противник с ним играет.

Одинокий боялся смотреть ему в лицо. Не боль и не отчаяние выражало оно, не гнев, а всего лишь крайнюю степень изнеможения, когда даже лечь и умереть кажется за счастье. Сражаться с человеком, пребывающем в таком состоянии, не доблесть, а мерзость.

И напрасная трата времени.

Этому человеку все равно не выжить, он умрет в ближайшие дни — если не от кровопотери, то от голода и жажды. На то, чтобы выбраться из Лабиринта, сил ему все равно не хватит.

Он умрет, а следом умрет и Кэртиана. Не было нужды убивать их именно сейчас, пару дней Одинокий мог и подождать.

Но смерть от меча лучше и чище, чем смерть от обезвоживания или истощения.

От следующего удара человек еще сумел отпрянуть, но споткнулся. Он упал на спину, сильно ударившись затылком, и остался лежать. Меч отлетел в сторону. Причудливый клинок угас, превращаясь в нелепую, изукрашенную камнями железяку.

Человек пытался и не мог вдохнуть. Широко раскрытые его глаза в лиловом полумраке казались темными и пустыми, словно глаза мертвеца. То ли неудачно он ударился головой, то ли окончательно обессилел.

— Прости, — сказал Одинокий, занося меч для последнего удара, — я не могу спасти ваш мир. С тех пор, как погибла Этерна, мы больше не спасаем миры.

Запрокинутое худое лицо, пустые глаза. Иные несвежие покойники и то выглядят краше.

От первого удара человек смог откатиться, оставляя за собой кровавый след. Выставил очередной магический барьер, но сквозь этот барьер Одинокий прошел, даже не сбившись с шага.

Человек пытался встать, но сумел лишь немного приподняться, опираясь на локти. Волосы свесились до пола, закрывая лицо.

Он истекал кровью, он уже умирал, но сама мысль о том, что нужно его добить, добить хотя бы ради того, чтобы избавить от страданий, отчего-то вдруг сделалась невыносимой.

Погасить мир — это так просто. И при этом можно не смотреть в глаза всем, кого убиваешь.

Не то чтобы Одинокого пугали убийства, но именно это — конкретное — ему отчего-то претило.

Мир уничтожить было просто. Добивать хранителя этого мира, даже полуживого, измотанного долгими блужданиями по Лабиринту и проведенным ритуалом, — гораздо сложнее.

И дело было не в силе — уж что там эти силы против сил Одинокого, а в чем — не хотелось даже думать.

Проще забыть и не думать — о разбитых сапогах, об изможденном лице и пустых от усталости глазах. О крови и висящей лоскутами рубахе.

— Прости.

Клинок пошел вниз — в худую спину, в росчерки старых шрамов и новых ран.

Зря я тебя спасал. Лучше бы ты умер тогда, еще ничего не зная о гибели мира и о том, что твои усилия напрасны.

— Прости...

Меч ударил о меч.

Тот, с узорчатой рукоятью, украшенный драгоценными камнями, все еще валялся поодаль. Меч, парировавший удар Одинокого, был простым. И держал его обычный человек.

Смертный. Другой, незначительный, словно букашка. Никакой магии, кроме упрямства. Светлые волосы, светлые глаза.

Одинокий даже не заметил, откуда он взялся.

Но он был, и он парировал удар, пнул в колено, атаковал, вынуждая отступать. Отводил подальше от своего товарища.

Достойно уважения — и в то же время до чего нелепо! Он почти не умел обращаться с мечом. Убить его было проще, чем раздавить муравья.

Одинокий видел, как первый его противник пытается ползти. Куда? Зачем?

Чего они оба добивались?

Им не спастись.

Никому не спастись.

Одним движением он отсек противнику руку выше локтя, хлынула кровь. Одинокий оттолкнул человека магическим ударом. Тот все еще держался на ногах, ошеломленный внезапной болью.

Все вдруг озарилось лиловым светом, тьма отступила, съежилась по углам. Магическое поле Кэртианы вздрогнуло, принимая в себя нежданное вливание сил, и снова выровнялось, но на каком-то ином уровне.

Одинокий опустил меч.

Пламя в каменной чаше было теперь не свечой, а костром, оно танцевало и билось, ярое и молодое, словно на заре Кэртианы. И мертвый человек полусидел, уткнувшись лбом в кромку чаши, бессильная рука свешивалась через край.

Что он сделал? Напоил пламя своей кровью?

Что такого он сделал, если Кэртиана вдруг обернулась одной из самых крепких бусин Ожерелья?

Если б добровольно отданная жизнь и впрямь могла бы спасать миры!

Но ведь что-то произошло...

Другой человек, сжимая здоровой рукой кровоточащий обрубок, рванулся назад, к чаше. Упал на колени, заглянул в грязное изможденное лицо мертвеца, прижался щекой к щеке.

Кровь из обрубка текла в чашу, мешаясь с недавно пролитой кровью его товарища — и пламя принимало эту кровь.

Одинокий чувствовал, как Кэртиана перенастраивается.

Снова! Это было немыслимым.

На ином, не физическом уровне, там, где пламя Кэртианы было не огнем, а энергией, где струились потоки четырех сил, оплетая весь мир, вокруг едва не угасшей, изъеденной раттонами бусины формировался щит и опора для этого щита. Механизмы, оставленные создателями Кэртианы, все еще действовали, но поверх них выстроилась новая система обороны, доселе не существовавшая.

Что произошло?

Что они сделали?

Еще живого человека не волновали ни пламя, ни Кэртиана, ни собственная жизнь. Одинокий почти слышал имя, которое тот повторяет мысленно, имя, похожее на пропетую ноту и на удар клинка, но вслух человек произнес совсем другое, и имя это упала камнем.

— Теперь ты доволен? — сказал он хрипло. — Теперь ты доволен, Ринальди Ракан?

И стало вдруг очень тихо.

Когда-то Одинокий надеялся, что однажды кто-то узнает его в толпе. Он никогда не менял обличье, словно жили еще где-то люди, которые...

Не было таких людей.

Тоска была, а людей не было и не могло быть.

— Кэртиана не мой родной мир, — сказал он почти равнодушно. — Ты ошибся, смертный.

— Да неужели? — язвительность прорвалась сквозь усталость и горе.

Одинокий чувствовал, как мешаются в его недавнем противнике ярость и боль, а за ними — словно за траурной завесой — таится мир человека, который любил жить.

Но больше, наверное, уже не полюбит.

Слишком многое он видел в последнее время, слишком много такого, что заставило его страдать. Смерть его друга была последней каплей.

— Ты ведь хотел вернуться и посмотреть, как сработает твое проклятье? — сказал человек, поднимая голову и глядя на Одинокого снизу вверх. Усталое грязное лицо превращало его в родственника умершего, усталость делала их схожими, как братья. — Ты хотел вернуться, вот и вернулся. Ну и как тебе? Последний от семени твоего брата, предавшего тебя тысячелетия назад, наконец-то умер. Он через все прошел, на что ты его обрек. Ты доволен?

И что-то дрогнуло. Сила Кэртианы, его собственная сила — все сплелось воедино и вывернуло его наизнанку. Так просто, так страшно. Пол ушел из-под ног.

"Ты хотел вернуться и посмотреть..."

"Ты хотел вернуться..."

"А я вернусь и посмотрю..."

Плясало лиловое пламя...

В Палате Правосудия было солнечно, и цветные отсветы витражей ложились на лица...

Пламя Этерны лилового цвета. Пламя Кэртианы тоже.

"Я вернусь и посмотрю, как он проклянет вас..."

— Ты ведь всю жизнь за ним наблюдал? — яростно продолжал человек. — Это же ты его спас тогда! И как тебе? Ты каждое предательство смаковал, каждый удар в спину? Твой брат был прав, пытаясь от тебя избавиться! Да ты просто больной! Большинство мстят как-то попроще.

В палате Правосудия было солнечно, а ему казалось, там царит глухая ночь.

"Пусть твое последнее отродье четырежды пройдет то, что прохожу я..."

Пламя Этерны отнимает память навечно.

Навечно ли?

"Кровью своей я проклинаю тебя..."

"Я вернусь и посмотрю..."

Поэтому он возвращался в Кэртиану? Поэтому?! Белые свечи сирени, всадник, едущий на погибель, мертвые глаза, разбитые сапоги, отданная кровь...

"Ты доволен, Ринальди Ракан?"

Кто я? Доволен ли я?

Кэртиана будет жить. Что до остального...

Кровь Эридани, меч Раканов в руках...

Ринальди споткнулся на ступенях.

Человек больше не смотрел на него. Сидел, прижавшись лицом к лицу мертвеца, и светлые волосы мешались с черными.

Кажется, он даже не заметил, что исцелился от ран, что обнимает друга обеими руками.

Ринальди встал перед пылающей чашей. Он чувствовал себя оглушенным. Лиловое пламя танцевало перед глазами.

Память...

Ее не должно было быть, а она была.

И жизнь была. Может быть, глупая, нелепо растраченная на пустяки, на войны, на девиц и пирушки. Была жизнь, а потом вся вышла.

Значит, человек, протащивший Кэртиану через этот Излом и не давший ее погасить, в каком-то поколении потомок Эридани. Значит, и от Эридани могло произойти что-то хорошее.

Ринальди сумел бы потянуть чужую память за ниточку и посмотреть — на все то, что он обещал когда-то увидеть.

А впрочем, зачем смотреть? Он видел результат.

Умерший за Кэртиану обладал силой ее создателей, но не умел этой силой пользоваться. Он отыскал Храм Абвениев в Лабиринте только после долгих блужданий. Он ничего толком не знал ни о себе, ни о собственной силе, ни о Кэртиане, но, очевидно, был заранее уверен, что умирать ему придется.

Что за человеком нужно быть, чтобы добровольно пойти на смерть? Праведным? Милосердным?

Проклясть праведника — это было даже смешно.

И этот его друг!

Насколько же странно и неприятно это — видеть, как твоя судьба повторяется в этих людях, словно в кривом зеркале.

Твоя жизнь — она ведь только твоя.

И винить, кроме себя, больше некого. Сам отдал свою жизнь другим людям, словно рубаху — носите, пачкайте, рвите.

Вот они и носят, как могут. Как получается.

— Когда меня судили, — заговорил Ринальди негромко, — мне казалось, что я остался абсолютно один. Казалось, будто весь мир был против меня. Но у меня были друзья. Один из них, человек, которого я почти не знал до суда, решил меня спасти.

Светловолосый человек заметно вздрогнул.

— Без его помощи я бы не выбрался, — сказал Ринальди. — Его звали Диамни Коро. Видишь ли, я вышел из Лабиринта. Если твой друг повторяет твой путь, он тоже должен выйти.

— Он мертв.

— Он отдал себя Кэртиане. По-настоящему мертв он не будет никогда.

Человек медленно повернул голову и взглянул на Ринальди.

По чертам лица часто можно прочесть, любит человек улыбаться или гневаться. Этот был улыбчив, словно Анэм.

Но только не сейчас.

Немного бы магической силы, и этим взглядом он бы запросто убил.

— Что это значит?

— Он еще может прожить смертную жизнь, но после смерти он навечно останется щитом Кэртианы.

Смертный странно повел плечами, словно эта новость не нравилась ему категорически.

— Потому что он последний из Раканов?

— Раканов больше нет?

— Ну ты же этого хотел, — и снова такая язвительность в голосе.

Хотел ли...

Ринальди смотрел в огонь, разожженный кровью создателей Кэртианы. В жилах Раканов текла эта кровь, но Ринальди отчего-то сомневался, что Кэртиана приняла бы ее от любого Ракана.

Праведностью своей он это, что ли, заслужил — последний из Раканов, единственный оставшийся родственник Ринальди.

Или дело не в праведности?

— Я не знаю, как он это сделал, — сказал Ринальди. — Я не уверен, что Раканы раньше были на это способны. Для Кэртианы по большому счету ничего не изменилось, она лишь обрела дополнительную защиту. Но эории по-прежнему будут питать Кэртиану своей силой, и Раканы по-прежнему...

— Ты прослушал? Их больше нет.

— Будут, думаю, — ответил Ринальди рассеянно. — Кажется, твой друг не монах.

— Он мертв!

— Ты можешь это исправить.

— Как? Мне умереть вместо него?

Ринальди снова взглянул на человека, на сей раз — с большей заинтересованностью.

— А ты бы умер?

Ринальди с трудом мог бы представить, чтобы Диамни согласился обменять свою жизнь на его. Помочь — да. А умереть?

— А зачем я здесь, по-твоему? — сказал светловолосый почти раздраженно. — Нужен какой-то ритуал, или мне достаточно просто зарезаться?

Даже интересно, если сказать "да", он это сделает? Или в последний момент отступит?

Человек так до сих пор ничего и не понял. Не заметил, что Кэртиана встроила в свою систему обороны не только его друга.

Если есть щит, то должен быть и щитоносец.

— Просто позови его, — сказал Ринальди.

Он так и смотрел мимо, пока не услышал тихий шепот:

— Росио...

Имя словно нота или удар клинка.

— Росио, пор фавор виве... Регресе...

То ли человек думал, что Ринальди не поймет, если заговорить на другом языке, хотя для Одинокого все языки всех миров звучали понятно, то ли...

Живи. Вернись. Пожалуйста.

Росио...

Казалось, что для говорившего есть в этом что-то интимное. Словно в другое время для него это был еще один способ прикоснуться, приласкать, сделать приятное.

Сколько же тоски крылось сейчас в его "Росио, виве"!

Не верит, что тот вернется?

— Росио...

Потомок Эридани захлебнулся кашлем.

Согнулся пополам, уткнувшись в колени своего друга. Тот осторожно потянул его за худые плечи, помог сесть, напоил из фляги.

По виду она была легкой, похоже, что полупустой. Руки у державшего ее тряслись.

Ринальди не знал, хочет ли смотреть в глаза тому, кого проклял. Снова отвернулся к пламени.

Лиловый свет успокаивал.

— Я не прошу прощения, родич, за то, что с тобой сделал, — сказал наконец Ринальди, немного овладев собой. — Такое не прощают.

— Отчего же... — услышал он тихий сиплый шепот.

В шепоте этом ему почудилась слабая насмешка. Ринальди на миг прикрыл глаза.

Потомок Эридани в своем праве и может насмехаться, но как с ним разговаривать?

Да и как вообще после всего — разговаривать?

Сам он с Эридани разговоров не вел. Эридани спустился в Лабиринт, чтобы убить его, но их желания совпадали. Ринальди жаждал его смерти.

И утолил свою жажду, обойдясь без долгих разговоров.

— Я полагаю, ты желаешь мне смерти, — сказал Ринальди. — Но убить меня ты не сможешь. Так случилось, что я обладаю силами большими, чем твои. Даже большими, чем те, которые ты обрел сейчас. Я мог бы... — Он перевел дыхание. — Я мог бы пообещать, что больше не вернусь в Кэртиану, чтобы не напоминать тебе о пережитом по моей вине, но...

— Это твой дом, — сказал потомок Эридани.

— У меня не должно быть дома. И памяти быть не должно. Я сражаюсь за все миры, не за один.

— Странный подход. За дом сражаться куда проще.

— И больше шансов победить. Армия войны всегда бьет армию мира, а те, кто защищается, и есть армия войны, — пробормотал второй человек, и получил в ответ усталый смешок.

— Я знаю, что ты полководец, — сказал Ринальди. — Если б огни Этерны еще горели, тебя бы увели — точно так же, как увели когда-то меня. И со временем ты стал бы Стратегом или Архонтом. Но Этерны больше нет, и... Впрочем, это все неважно. Я знаю, что прощения мне нет и не будет...

— Ринальди, — голос все еще тихий и какой-то безжизненный, словно Кэртиана выпила из потомка Эридани все без остатка. — Только мне решать, что я могу простить, а что нет. Я не держу на тебя зла.

Да.

И ведь веришь, что и впрямь не держит. Иные умеют мстить так, что никаким проклятьям с их местью не сравниться.

Ринальди поймал холодный светлый взгляд поверх склоненной черноволосой головы. Один из двоих, только что переставших быть смертными, его прощал, зато второй — точно нет. И от этого почему-то стало легче.

Впрочем, не настолько, чтобы задерживаться рядом с человеком, с которым он обошелся в разы хуже, чем некий анакс Эридани Ракан обошелся со своим братом Ринальди — когда-то давным-давно, еще до пламени Этерны и бесконечной войны.

---

Марселю казалось, он окончательно утратил чувство юмора. Да и чувство меры тоже. Раньше он не закатывал монологов в стиле Дидериха, да и называть Рокэ уменьшительным именем себе тоже не позволял.

Но раньше — это было раньше.

Как Рокэ сказал тогда, возле Кольца Эрнани? "Год назад мы жили в другом мире и занимались милой ерундой". Ерунда и впрямь была милой. Оставалась такой даже после прыжка Рокэ в проклятую дыру. Политика, война, скверна, Излом — все это было мило и не страшно, но Рокэ все не возвращался, и его уже списали со счета все, кому было до него хоть какое-то дело.

Чтобы не лезть на стенку, Марсель полез в Гальтару. И притащил с собой тридцать алвасетских стрелков.

Из тридцати выжили только пятеро, оставшиеся на поверхности. Впрочем, их тоже мог кто-нибудь сожрать.

Марсель подозревал, что его чувство юмора осталось где-то там позади, в бесконечных коридорах. Там умерли люди, за которых он отвечал, и каждая из смертей была нелегкой.

И юмор его, и умение давить в себе сентиментальность тоже скончались. Если что-то и сохранилось, от взгляда в мертвые глаза Рокэ испарилось и оно.

Теперь было несколько неловко.

Интересно, слышал Рокэ или в самом деле был мертв?

Рокэ так и сидел, уткнувшись лицом в плечо Марселя. Он и с Ринальди так разговаривал, почти не поднимая головы. То ли сил совсем не было, то ли желания смотреть на вновь обретенного родственника.

Раны, нанесенные Ринальди, давно затянулись — и на том спасибо. Если бы Рокэ до сих пор истекал кровью, было бы сложнее.

Или проще — это с какой стороны посмотреть.

Ведь надо с ним теперь заговорить, а как?

Как вообще говорить с человеком, который только что отдал все и стал щитом для целого мира? А заодно простил того, кто сломал ему жизнь.

Марсель с удовольствием бы сам проклял этого Ринальди Ракана. Впрочем, Ринальди и без того выглядел настолько печальным, словно его уже прокляли.

Марсель бездумно запустил руку в спутанные черные волосы, погладил склоненную голову — и тут же мысленно дал себе пинка. Так и до "Росио" снова докатишься и не заметишь.

Впрочем, Рокэ и впрямь будто не заметил. Спросил только:

— Это была последняя вода?

— Твой прапра-сколько-то там еще "пра"-дядюшка, кажется, говорил, что здесь должна быть река.

Кивок, который Марсель не увидел, а почувствовал. Рука так и тянулась снова погладить. Марсель прикусил щеку изнутри. Надо было срочно на что-то отвлечься.

— Зато у меня еще остались сухари, — сказал он.

— Ты мне их вместо воды решил предложить? Очень смешно.

Голос у Рокэ был измученный, но былая легкость интонаций вернулась, и у Марселя сжалось сердце. До чего легко порой можно утратить самообладание. Достаточно пары слов, привычной насмешливости тона, и ты уже не знаешь, как держать себя в руках.

— Можешь даже не врать, что не голоден, — сказал Марсель мягко. — Ты пока что не призрак. Уж поверь моему опыту, призраки пахнут иначе.

Сухой смешок куда-то в шею.

— Ну извини. Придется тебе потерпеть.

— Да я не против, — заявил Марсель. — Живым свойственно пахнуть. Ты живой и настоящий, и это прекрасно.

— Если учесть, сколько я не мылся, боюсь, это не так уж прекрасно.

Марсель поймал себя на том, что снова гладит склоненную ему на плечо голову, и что Рокэ снова ничего не замечает.

— Где там твои сухари?

Сухарей оставалось два. Марсель скормил Рокэ оба. Заставил его надеть свой колет поверх изрезанной в лохмотья рубахи. Собрал разбросанное по храму оружие — свою бесполезную шпагу, меч Раканов, еще один меч. Тот самый, что возник в руках Марселя словно по волшебству, когда ему потребовалось защитить цель своих поисков.

Даже забавно.

А он-то всего лишь собирался заслонить Рокэ собой и дать ему хотя бы пару лишних мгновений на то, чтобы собраться с силами.

Вместо смерти он получил меч, жизнь — и Росио.

Могли ли все это оказаться неправдой, очередным видением? Могло? Или все-таки нет?

По крайней мере, раньше его видения так не пахли.

— Ты сказал, что я настоящий, — неожиданно сказал Рокэ. Будто мысли читал. — Значит, были и другие?

Марсель посмотрел на него. Лицо Рокэ в отсветах лилового пламени казалось чудовищной маской. Темные провалы глаз, острые скулы, серые губы. Его бы накормить по-настоящему, искупать и уложить спать в кои-то веки не на камнях, а в нормальной кровати, и чтоб море шумело за окном.

Марсель успел побывать в Алвасете за то время, пока...

Пока.

— Понимаешь, — сказал Марсель, — я спустился в Лабиринт не один. А дошел один. Много было — всякого. И ненастоящего тоже.

— Кэналлийцы?

— Да. Алвасетские стрелки. Эчеверрия мне поверил.

Рокэ понял сразу.

— А Диего нет?

Марсель пожалел, что об этом заговорил. Отказ Диего Салины посылать людей на поиски двоюродного брата вряд ли имел что-то общее с нежеланием возвращать власть над Кэналлоа, но...

— Много времени прошло?

— Полтора года, — сказал Марсель. Ему было неловко. — Я должен был начать искать тебя раньше.

— Ты вообще не должен был меня искать, Марселито.

Все так.

Не должен был.

Не то чтобы Марсель обижался, хотя будь он моложе лет на двадцать, то обиделся бы смертельно.

А если на тридцать с лишним, так вообще.

В те годы его, пожалуй, и впрямь задевало, что сыновья Алваро Алвы не обращают внимания на мелюзгу вроде него или близнецов Савиньяков. Но смешно в почти тридцать шесть чувствовать то же самое, что чувствовал в три года

Сколько же им было тогда? Рокэ шесть, Карлосу тринадцать, а Рубен был уже взрослым и только что приехал из Лаик. В следующем году он погиб. Двухлетки Савиньяки везде ходили, взявшись за руки, и еще толком не умели говорить. Зато прекрасно могли отмутозить, насев с двух сторон. Пьер-Луи Ариго приехал со своим старшим сыном. Жермону тогда было десять, а Катарина тогда еще не родилась.

Кажется, после того визита маменька и воспылала ревностью к Арлетте Савиньяк, а, возможно, это было позже.

Жизнь всех разводит по своим местам. Сколько их было и сколько умерло, и как мало в жизни значит, кто с кем играл в золотистом детстве у Савиньяков в гостях. Рубен мечтал стать адмиралом, а умер теньентом. Карлос мог бы жить, стать маршалом, заменить отца, если бы не заслонил собой Рудольфа Ноймаринена.

Умерла герцогиня Долорес и герцог Алваро, умер маршал Арно и Пьер-Луи Ариго. Жермона изгнали в Торку, его младшая сестра, родившаяся лет через пять после того приема, вопреки своим обещаниям вышла замуж за короля. Рокэ стал Первым Маршалом, потом регентом, Марсель почти загремел в принцы-консорты Ургота, а закончили они в Храме Абвениев посреди Гальтарского лабиринта.

И тут Марселя не ждали.

Как, впрочем, не ждали и в Нохе.

— Но раз уж я здесь, — сказал Марсель, — то давай я помогу тебе встать. Держись-ка за меня.

Присел рядом, перекинул безвольную руку Рокэ через плечо, обнял его за талию.

Горячий лоб ткнулся ему в ухо, волосы защекотали шею.

— Обиделся?

— Нет, — ответил Марсель с достоинством, одновременно прикидывая, как ловить Рокэ, если тот оступится. — В отличие от некоторых моих знакомых я делаю исключительно то, что хочу, а отнюдь не то, что должен. Поэтому когда я говорю, что должен был, то имею в виду, что хотел сделать это раньше.

— Понимаешь, Марселито, мы вряд ли отсюда выберемся.

На этот раз Марсель все-таки заметил обращение, но внимания почти не обратил. Он тоже устал.

— Хорошо, — сказал он покладисто. — Будем жить в Лабиринте. Когда проголодаешься, сможешь меня съесть.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.