Один плюс три равно два

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Rocita (Флигель-адъютант Хомяков)
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Валентин Придд/Арно Сэ
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

мир и персонажи принадлежат ВВК. Цукерня и кельнерша принадлежат В. С. Пикулю.
Аннотация: нет
Комментарий: все герои совершеннолетние.
Предупреждения: AU, ООС, графическое описание насилия

За два года до описываемых событий.

Все начинается довольно заурядно и потому почти нестрашно.

— Итак, граф. Я во второй раз спрашиваю: где в вашем доме находятся тайники с документами? Только, пожалуйста, не говорите, что не знаете, о чем речь!

Валентин Придд поднимает глаза на маркиза Сабве, а затем переводит безразличный взгляд на стену за его спиной. Разбитую губу немного саднит.

Когда ему на шею надевают герцогскую цепь, явно намеренно привезенную сюда из особняка и намеренно же вымазанную в крови, он до боли в челюстях стискивает зубы и по-прежнему молчит, хотя ему кажется, что все его внутренности превратились в расплавленный свинец. Серебряные звенья неприятно лязгают о камни пола, в лицо летит носок чьего-то сапога, и Валентин едва успевает прикрыть голову руками. Когда они уходят, он осторожно проверяет языком, целы ли зубы, и думает о том, что скоро это закончится. Очень быстро новоявленный герцог Придд понимает, что ошибся.

Это продолжается часами. Когда он теряет сознание, на него выливают ведро ледяной воды, и все начинается сначала. Валентин не помнит, когда ему начинает казаться, что боль заполняет его целиком, грозя растворить в себе, но именно тогда животная жажда хотя бы минутной передышки пересиливает в нем все остальные чувства, и он, едва разлепляя ссохшиеся в сплошную кровавую корку губы, шепчет:

— Я все скажу.

Он не произносит ни слова правды, но им удалось добиться своего — заставить его говорить.

Они должны понять, что он лжет, не более, чем через сутки, но на следующее утро случается новый переворот.

Валентин несколько суток лежит в горячке, по ночам ему слышатся какие-то голоса. Когда он, наконец, приходит в себя и открывает глаза, у его постели сидит герцог Вальтер.

— Теперь ты все понял, сын.

— Да, отец, — кивает Валентин.

Присягая на верность Альдо Ракану, Валентин Придд отстраненно думает о том, что Фернан Сабве, сам того не понимая, дал ему в руки опасное оружие. Боль может заставить любого открыться — этот урок он усвоил. Отец и старший брат за его спиной покровительственно улыбаются.

Пролог

Отношения двух бывших однокорытников складывались непросто и служили развлечением едва ли не для всего штаба Северной армии. Арно Сэ всячески демонстрировал Валентину Придду свою неприязнь, а тот отвечал холодным презрением. Возможно, именно это равнодушие заставило Арно однажды перегнуть палку и прилюдно оскорбить Придда, назвав регентской подстилкой. Позже Савиньяк ругал себя, даже хотел извиниться, потому что «вовсе не думал так, и вообще это Валентин виноват во всем, потому что он совершенно не обращает на Арно внимания и держится так высокомерно...» Но все же упрямство не позволило Савиньяку принести полковнику Придду извинения. Однако, как ни странно, Валентин проигнорировал это оскорбление, и дуэль, вопреки всеобщему ожиданию, не состоялась, и со временем об этом происшествии все забыли.

Битва на Хербсте оказалась весьма трагической для армии Талига, не только вынужденной отступить, но и понесшей большие потери в численном составе: сотни убитых и раненых, десятки офицеров разного ранга, попавших в плен. Среди последних оказался и теньент Сэ.

Плен для Арно продлился двенадцать мучительных в своей неопределенности дней, и, увидев нескольких солдат в лиловых мундирах, он готов был броситься к ним в объятия. Тогда Савиньяку даже в голову не пришло поинтересоваться, почему его почти сразу же отделили от остальных выкупленных из плена талигойцев. Следующие несколько дней дороги, которые он провел лишь в обществе шестерых хмурых «лиловых», он наивно верил короткому ответу на все его вопросы: «Это приказ генерала Давенпорта». Лишь, увидев встающий впереди одинокий замок, Арно понял, что его обманули.

Оказавшись в Васспарде наедине с хозяином замка, Савиньяк подумал, что Валентин решил отомстить ему за старое оскорбление, и держался соответственно, а именно сводил любой разговор к перепалке, дерзил, выказывая свое презрение «к дважды предателю». Это продолжалось до тех пор, пока однажды Валентин не заявил, со скучающим видом рассматривая свои ногти, что он устал от устраиваемого теньентом Сэ балагана.

Кандалы натирают запястья, и поднятые руки уже затекли так, что пальцы почти ничего не чувствуют, поэтому до сознания Арно не сразу доходит скучающий голос Придда.

— Вы, помнится, хотели, чтобы я сознался в том, что я предатель? Извольте, я сделаю это, и даже в письменной форме.

В следующую секунду Савиньяк ощущает несильную, но острую боль, а затем по лопаткам начинает стекать что-то горячее. Он кусает губы все время, пока острое лезвие ножа или кинжала неторопливо вспарывает его кожу, оставляя после себя кровоточащие порезы, складывающиеся в буквы. Можно не сомневаться, что тварь действительно пишет это проклятое признание!

Больно. Арно сжимает зубы и старается думать о том, что сделает с Приддом, когда выйдет отсюда. А он выйдет, во что бы то ни стало!

Наконец, это заканчивается, и Савиньяк уже готовится бросить в лицо ублюдку очередное оскорбление или язвительно заметить, что слишком неосторожно было оставлять такую явную улику, но изрезанную спину вдруг обжигает, словно кислотой, и Арно не сдерживает хриплого вскрика. Уксус?! Кажется, что в каждый порез на спине натолкали пылающих углей, и кожа обугливается, как брошенная в костер бумага. Савиньяк едва не прокусывает губу, сдерживая стоны, а Придд возникает перед его лицом и непередаваемо любезно спрашивает:

— Хотите еще вина, теньент? — и проводит ладонью по спине Арно, размазывая кровь и вино.

Арно молча дергается, пытаясь отстраниться, и опускает глаза, встряхнув волосами. Валентин подносит руку к его лицу, поглаживая по щеке, и Савиньяк резко вздергивает голову и пытается отвернуться, с ненавистью сверкнув на Придда глазами. В следующую секунду короткая, но сильная пощечина заставляет его голову мотнуться, как у тряпичной куклы. Арно смотрит на Придда в упор и с вызовом, а ледяная тварь, как ни в чем не бывало, подцепляет его двумя пальцами за подбородок и целует в губы, продолжая с нажимом поглаживать спину. Савиньяк с силой кусает Придда за язык и невольно прижимается к его груди, пытаясь уклониться от этой извращенной ласки, но почти сразу же стремится отпрянуть, насколько это позволяют прикованные руки. А Валентин тем временем свободной рукой проводит у него между ног, внимательно глядя в глаза. Арно испуганно отступает еще на два маленьких шажка, ему приходится стоять уже на цыпочках, но он все равно упрямо задирает подбородок, стараясь скрыть страх и безумный стыд за то, что прикосновения Придда не оставляют его безучастным.

— Это и требовалось доказать. Вы — обычная шлюха, теньент.

Брошенное оскорбление испепеляет поднимающийся в груди страх, вновь превращая его в ненависть, и Арно, презрительно прищурившись, плюет в лицо Придду. Это становится ошибкой, потому что тварь, протянув: «Вы очень дурно воспитаны» — , берет в руки хлыст. Арно закрывает глаза и до боли в челюстях стискивает зубы, поклявшись себе, что не проронит ни единого звука.

Он лишь вздрагивает от ударов, уронив голову на грудь. Пару раз он почти теряет сознание и приходит в себя от выплеснутой на голову ледяной воды. Наконец, Придд устает, Савиньяк слышит глухой стук, с которым хлыст падает на пол, и тихонько переводит дыхание. Но передохнуть ему не дают, потому что Валентин прижимается к нему сзади и шепчет куда-то в шею:

— Моя маленькая упрямая дрянь.

У Арно уже нет сил на то, чтобы что-то ответить или хотя бы попытаться отстраниться, хотя прикосновение грубой ткани к горящей после хлыста спине просто мучительно. Он даже не способен удивиться тому, как странно, вернее, безумно звучат эти слова, произнесенные бесцветным голосом Валентина Придда. Савиньяк внимательно изучает пустой угол комнаты, стараясь не думать о сумасшедшем Придде, представляя, что его нет вообще. Ни здесь, ни где-либо еще. Он просто не существует, никогда не рождался на свет...

Придд прикусывает кожу на шее Арно, явно стараясь оставить засос, и отходит. Савиньяк немного расслабляется, надеясь, что Спрут, наконец, оставит его в покое и уйдет, но его надеждам, по-видимому, не суждено сбыться. Что-то глухо звякает и шуршит за спиной. Арно каменеет, весь обращаясь в слух, и с трудом сдерживается, чтобы не обернуться. Через некоторое время он слышит все такой же убийственно ровный голос Придда, который сообщает ему, что он собирается оставить на Арно свою метку.

Настоящий, ничем не прикрытый страх приходит только теперь. Все, что было раньше — безумные разговоры, побои, перемежающиеся с поцелуями, даже изрезанная спина — все это казалось изощренным издевательством, отчасти игрой, и вызывало лишь ненависть, гнев и желание отомстить. Арно почему-то даже в голову не приходило, что Придд захочет по-настоящему его покалечить, или... убить.

Савиньяк, по-прежнему не оборачиваясь, тихо произносит:

— Зачем вам это?

— Чтобы вы никогда не забывали, чья вы собственность.

Арно дергается, как от удара, и презрительно бросает:

— Я просто срежу этот кусок кожи, и мне плевать, насколько большим будет этот лоскут.

— Великолепно. Я с удовольствием понаблюдаю за этим зрелищем, — равнодушно пожимает плечами Придд, снова возникший перед его лицом.

— Вы не доживете до этого момента, — со злостью цедит Савиньяк.

Впервые за этот день (или ночь?) Придд улыбается, вернее, кривит свои тонкие бледноватые губы, и от этой неживой улыбки у Арно мороз проходит по коже.

— Этот разговор мы продолжим чуть позже, потому что сейчас я сделаю то, что собираюсь. Я предоставляю вам право выбрать, на какую часть тела будет поставлено клеймо.

Арно смотрит на Придда в упор, слегка прищуриваясь, хотя сердце захлестывают волны страха, и как можно равнодушнее, в тон Придду, интересуется, что это за клеймо. Узнав, что это гербовой приддовский спрут, спокойно произносит:

— На лоб.

— Почему?

— А это уже не ваше дело! Вы хотели? Ставьте, — не сорваться на крик сложно, но Савиньяку это удается. Он закрывает глаза и старается не думать о том, что сейчас произойдет. Но ублюдок с рыбьими глазами медлит и произносит:

— Меня это не устраивает.

Арно открывает глаза, усмехается и спрашивает:

— Почему?

— Я не хочу, чтобы это клеймо видели все. Пусть это будет нашей маленькой тайной, — снова одаривает его своей ледяной полуусмешкой Спрут.

Савиньяк отвечает ему еще более язвительной ухмылкой и протягивает:

— А почему вы уверены, что клеймо в другом месте никто не увидит?

— Мне крайне любопытно знать, что будут чувствовать ваши любовницы или любовники, увидев клеймо, например, на вашей заднице.

— Вы этого не узнаете, — кривит губы Арно, — хотя лоб мне, право, предпочтительнее. Или... я хочу носить вашего спрутика под сердцем. Это будет даже забавно.

— Что ж, извольте.

То, что происходит дальше, похоже на страшный сон. Может быть, Арно кричит, может быть, только шипит сквозь зубы — он не помнит. Во всяком случае, нижняя губа прокушена до крови.

Пульсирующая боль разливается по груди, но запах горелого мяса, от которого начинает слегка подташнивать, немного отрезвляет и возвращает к реальности. Арно, собрав в кулак волю, поднимает голову и смотрит на Придда, желая доказать ублюдку, что его не так просто сломать. А ледяная тварь снова целует его истерзанные губы, словно тем самым ставя клеймо и на них. Савиньяк пытается отвернуться, но Валентин берет его лицо в ладони, и Арно остается только искусать губы Придда в кровь. Странно, но Спрут даже не пытается отстраниться или перехватить инициативу, а затем улыбается своей странной улыбкой и произносит:

— Ты все равно мой.

— Я все равно тебя убью, — презрительно цедит Арно.

Когда Придд расстегивает и сдергивает с Савиньяка бриджи и белье, тот отчаянно пытается брыкаться, но это бесполезно. Впрочем, то, что происходит далее, остается почти за гранью сознания Арно. Единственное, что он чувствует — это как кровь, перемешанная с потом, теплыми струйками стекает со стертых об острые края наручников запястий. Через какое-то время Савиньяк отстраненно понимает, что все закончилось. Придд щелкает замком кандалов, и Арно неловко оседает на пол. Первые несколько секунд он совсем не чувствует пальцев, потом их начинает болезненно покалывать. Когда к рукам полностью возвращается чувствительность, Савиньяк воровато оглядывается и, заметив, что Придд стоит к нему спиной, поднимает неосторожно брошенный на пол нож. На нем еще не засохшие красные пятна — что ж, он смешает свою кровь с кровью врага. Подняться, неслышно подойти, схватить за волосы, оттягивая голову назад, и перерезать горло. Именно так, и пусть сдохнет, захлебываясь собственной кровью. Только бы успеть... но Придд резко оборачивается и перехватывает нож голой рукой прямо за лезвие, а на лице у него абсолютно спокойное, почти безмятежное выражение. Арно в страхе отшатывается. Он хотел убить мучавшую его тварь, но ни секунды не думал о том, что Придд — сумасшедший.

— Я требую дуэли, — нервно выкрикивает он, отступая назад и отчаянно надеясь, что Валентин придет в себя, усмехнется презрительно или скорчит свою обычную рыбью физиономию.

— Нет, — произносит Придд, чуть склонив голову на бок.

Арно продолжает отступать, пока не натыкается на стену. Он роняет нож и слепо шарит руками по бокам от себя, словно не замечая того, что Спрут быстро подходит к нему. Когда Валентин осторожно касается губами его шеи, Арно запрокидывает голову, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и пытается вжаться в стену.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо, пожалуйста... — почти бессвязно шепчет он, незряче глядя поверх головы Придда.

А тот продолжает трепетно, словно невесту на брачном ложе, ласкать его, скользить губами по шее и ключицам, оглаживать плечи.

— Убей меня, я прошу тебя. Только не надо, не надо! Лучше убей меня, — Арно срывается с шепота на крик, его начинает трясти, и он не сползает на пол только потому, что Придд прижимает его собой к стене. Он с трудом понимает, что происходит, не знает, кого пытается оттолкнуть от себя, и только продолжает повторять это свое «не надо». А Валентин снимает с себя шейный платок и завязывает им Арно глаза. Проводит пальцами по кривящимся в судороге губам Арно, ласкает подушечками пальцев скулы и шею и шепчет:

— Тише, я с тобой. Я люблю тебя, всегда любил... Как я хотел целовать твои руки, а мог видеть лишь издали, лишь иногда... Засыпать, обнимая, и чувствовать, как бьется под ладонью сердце в твоей груди. Мой. Люблю. Обнимать твои колени — все, что захочешь. Стать твоей водой и твоим воздухом, ловить твои стоны. Укрыть тебя от всех страхов...

Арно мечтает исчезнуть, стать невидимым, горло раздирают беззвучные рыдания, и он все больше сжимается под прикосновениями безумца. Он уже давно не чувствует боли, и когда Придд начинает ласкать губами свежий ожог от клейма на его груди, не переставая шептать что-то о любви, Савиньяк из последних сил пытается его оттолкнуть. Это ему удается, и Арно садится на пол, закрывая руками уши, чтобы не слышать, только не слышать этих слов, таких безумных, но так похожих на правду. Придд замолкает и садится рядом с ним, кладет голову на плечо и пытается обнять, но Савиньяк отшатывается от него и забивается в угол, где, как ему кажется, его нельзя достать. Валентин берет его ладонь в свои и начинает увлеченно целовать пальцы, но Арно тут же отдергивает руку. Он сдергивает повязку с глаз и смотрит Придду в лицо.

— Что вам еще надо?

— Тебя, — отвечает Придд так, словно это единственно возможный ответ.

— Меня вы уже получили. Что-то еще? Если нет, то я прошу вас, оставьте меня одного, — на эту тираду уходят последние силы, и Арно обхватывает колени руками, сжимаясь еще сильнее.

— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Сам, — серьезно произносит Придд.

Арно почти механически подается вперед и отстраненно касается его губ, надеясь, что это все. Но Придд вдруг отталкивает его и поднимается на ноги.

— Мне казалось, что вы сильнее. Жаль, что я ошибся, — в этом презрительном, надменном голосе нет и следа недавнего безумия.

Арно вскидывается и с усмешкой холодно произносит:

— Поздравляю вас с этим открытием. Теперь вы уберетесь?

— Да. Вы меня разочаровали.

— А вы мне надоели. Вон!

Придд коротко смеется тихим хрипловатым смехом и выходит, наконец-то оставляя Савиньяка одного.

— Тварь! — шепчет сквозь зубы Арно и поднимается на ноги. Вновь вспыхнувшая ненависть придает ему сил, и он без тени сомнения шагает к жаровне. Угли в ней еще не остыли, Арно подцепляет один щипцами и прижигает проклятое клеймо на груди так, чтобы от него не осталось ни следа. Теперь — спина. Это сложнее, и он наугад водит щипцами с зажатым в них угольком по спине, чтобы ничего не осталось от «признания». Сочтя, что уже достаточно, Савиньяк отшвыривает от себя щипцы и почти тут же падает, теряя сознание от боли, ударившей почему-то только сейчас.

***

Арно с трудом выпутывается из сна, открывает глаза и пытается сесть, но эта попытка отдается невыносимой болью в спине. Он некоторое время лежит, не шевелясь, дожидаясь, пока боль утихнет, а потом осторожно поворачивает голову, рассматривая помещение, в котором находится. Уютная спальня с множеством свечей ничем не напоминает холодный мрачный подвал, и Савиньяк с облегчением прикрывает глаза. Грудь и спина туго перебинтованы, и от бинтов исходит слабый запах какой-то мази. Комната напоминает гостевую спальню в замке Придда. Как он здесь оказался, Арно выяснит позже, сейчас важно набраться сил. Но внезапно он вспоминает: клеймо! Нужно проверить, осталось ли оно заметным, а еще спина. Сжав зубы, Савиньяк садится на постели и оглядывается. Возле кровати на небольшом столике накрыт завтрак. Или ужин? В комнате почему-то нет окон, и который сейчас час — остается только догадываться. Арно берет со стола десертный нож и с его помощью избавляется от бинтов. Кое-где ткань присохла к ранам, и Савиньяк шипит сквозь зубы, отдирая ее. Затем он, держась за мебель, подходит к зеркалу у противоположной стены и придирчиво рассматривает уродливый, сочащийся сукровицей ожог на груди. Спину разглядеть труднее, но Арно все же изворачивается перед зеркалом и замечает, что над правой лопаткой порезы, проступающие через черно-фиолетовые синяки, все еще складываются в буквы. Вооружившись ножом, Арно превращает их в одну сплошную рану. Перед глазами расплываются красные пятна, и до постели он добирается почти на ощупь. Несколько минут лежит, стараясь отдышаться, затем подползает к краю кровати и жадно пьет из кувшина, что стоит на столе. У воды странный привкус и, когда у Арно неодолимо начинают смыкаться веки, он понимает, что это была маковая настойка.

В следующий раз он просыпается все в той же комнате. Постель явно застелена заново: пятен крови нигде нет, убраны и грязные бинты, которые Арно бросил на пол, а сам он снова аккуратно перевязан чьими-то заботливыми руками. Кроме него в комнате по-прежнему никого нет. На столе на этот раз также нет ни ножей, ни вилок. Арно с сомнением смотрит на чашку с едва теплым бульоном и отворачивается. Воспоминания о маковой настойке заставляют его задуматься: а действительно ли он в безопасности? Еще раз оглядев комнату, Арно берет со стола бронзовый подсвечник и идет с ним к зеркалу. Когда осколки с оглушительным звоном осыпаются на пол, Савиньяк испуганно замирает, ожидая, что сейчас кто-нибудь войдет. Но проходит какое-то время, и становится ясно, что его либо не услышали, либо намеренно оставляют в одиночестве. Тогда, вооружившись парой самых крупных осколков, Арно перебирается в кресло, предварительно развернув боком к двери, и готовится ждать. Ожидание оказывается долгим. Несколько раз Савиньяк проваливается в зыбкую дремоту, через несколько часов постепенно начинают одна за другой гаснуть свечи, и, в конце концов, он оказывается в полной темноте. А еще через какое-то время в замке тихонько поворачивается ключ, и дверь открывается. Но за порогом так же темно, поэтому того, кто вошел, невозможно разглядеть.

Арно напрягается и старается не дышать, по звуку шагов пытаясь определить, куда направляется вошедший. Через минуту слышится шорох ткани, словно отбрасывают одеяло. Кровать? Судя по звуку, он раздевается. Глухо стукает о пол пряжка упавшего ремня. А затем виконт слышит ненавистный голос:

— Арно, иди ко мне. Прошлой ночью ты обнимал меня, это было приятно.

Савиньяк вспоминает путаные обрывки снов, в которых был... в которых его...

— Нет! — выкрикивает он, крепче сжимая осколок зеркала.

Но Придд не делает попытки приблизиться и больше ничего не говорит. Вскоре Арно начинает различать его сонное дыхание. О том, чем вызвана подобная беспечность Спрута, он не думает, это неважно сейчас... Савиньяк осторожно сползает с кресла и направляется к постели, зажав в правой руке кривой острый осколок. Когда ему остается не больше пары шагов, Придд вдруг произносит:

— Услуга за услугу. В сердце.

Арно вздрагивает, но ничего не отвечает. Заговоришь со Спрутом, и он снова найдет способ унизить тебя — это правило он накрепко запомнил. И никаких услуг он ему оказывать не собирается. Савиньяк заносит руку, прикидывая, сможет ли с одного удара перебить жилы на шее, но в последний момент Придд перехватывает его руку. Ну, еще бы, ему сейчас ничего не стоит справиться с Арно!

— Что ж, будем считать, что это твой окончательный выбор, — очень тихо произносит эта закатная тварь и, оттолкнув Савиньяка, выходит из комнаты.

Просыпается он оттого, что в комнате кто-то громко разговаривает. Арно распахивает глаза и судорожно шарит рукой по постели в поисках своего единственного оружия, но его уже предусмотрительно у него отобрали.

Среди вошедших Придда нет, и это почему-то успокаивает. Настолько, что Савиньяк совершенно безропотно позволяет надеть на себя наручники, соединенные цепью, другой конец которой крепится к кольцу в стене над кроватью. Таким образом, у Арно есть некоторая свобода действий, но дальше чем на два шага он от кровати отойти не может. Затем какой-то человек, судя по всему, врач, осматривает его раны и заново делает перевязку. Савиньяк не сопротивляется. Если Придд хочет, чтобы он жил, он будет жить. Их разговор еще не окончен. Очень хочется есть, но Арно смотрит на расставленные на столе тарелки с деланным безразличием и не притрагивается к пище до тех пор, пока не остается в комнате один.

Отсутствие окон в спальне словно останавливает часы в ней, и Савиньяк может судить о времени суток лишь по времени явления слуг Придда. Его кормят три раза в день, на ночь гасят свечи, утром является врач и еще слуга, который приносит воду для умывания. Зеркал в комнате больше нет. Арно старается рассмотреть свое отражение в тазу с водой, но это почти бесполезно. Когда врач, осматривая его, бодрым голосом сообщает, что ожоги скоро начнут заживать, Арно молча кусает губы и думает о том, с каким наслаждением он вонзит кинжал или шпагу в грудь Спрута.

Так продолжается десять дней, может быть, чуть больше. А однажды ночью Савиньяк просыпается оттого, что с него срывают одеяло и грубо дергают за цепь кандалов. Арно едва не вскрикивает от ужаса — в первое мгновение ему кажется, что он снова оказался в подвале, и впереди новые пытки. Впрочем, он оказывается не так далек от истины. Придд молча переворачивает Савиньяка на живот, и тот с беспомощной злобой сжимает кулаки, понимая, что его ожидает унижение, которое немногим лучше проклятого клейма. Он пытается дернуться, но Придд тут же натягивает цепь и коленом раздвигает ноги Савиньяка. Арно еще какое-то время бьется в бессильной попытке сопротивления, а потом затихает и вцепляется зубами в простыню, обещая себе, что не позволит проклятому Спруту видеть его слабость.

Когда Придд берет его, Арно вжимается лицом в постель и стискивает зубы. Но не от боли — тварь позаботилась о достаточном количестве смазки, а от невыносимого унижения и чувства собственного бессилия. Это хуже, чем боль. Через какое-то время Придд кончает, и Савиньяк с облегчением думает, что пытка окончена, но ошибается. Спрут остается с ним на всю ночь и, когда он, наконец, уходит, Арно чувствует себя абсолютно обессиленным. Потом он засыпает, но через какое-то время его будят и заставляют поесть. Арно морщится, ему больно сидеть, но он не сопротивляется. Он должен копить силы и выйти отсюда, во что бы то ни стало.

На другую ночь Придд является снова. И на следующую тоже. Арно теряет счет этим ночам. Он кажется сам себе безмолвной игрушкой, которую можно трахать, как угодно. У него уже не остается сил для сопротивления, он послушно закидывает ноги Валентину на плечи, встает перед ним на колени, разводя бедра, ласкает ртом член, не замечая того, как семя стекает по его лицу. Все для него сливается в одну бесконечно длящуюся ночь, в которой Придд с жестким и совершенно равнодушным лицом берет его. И еще Арно с какой-то странной обидой думает о том, что Спрут больше не целует его. И не произносит ни слова. Вообще. «Как со шлюхой» — думает он, и болезненно усмехается, вспоминая тот бред о любви. Тварь! Пытающаяся сломать его тварь. Надменный и презрительный ублюдок, который запер его Валентина в том подвале, и теперь притворяется им. Однажды ночью Придд против обыкновения не притягивает Арно к себе за цепь, а садится рядом на кровать. Савиньяк, привыкший просыпаться от любого шороха, открывает глаза и молча смотрит на него, полагая, что Спрут придумал себе какое-то новое развлечение.

— Я устал, — каким-то странным голосом, словно у него жар, произносит Придд.

— Неужели? Впервые за все это время? — язвительно тянет сквозь зубы Арно, пытаясь понять замысел лживого мерзавца. При этом он смотрит на Придда очень внимательно — что-то в нем неуловимо напоминает настоящего Валентина, того, с горячими и чуткими пальцами. Но лишь на одно мгновение.

— А проще сказать, вы мне надоели, — интонации мгновенно меняются. Точно так же Придд произнес: «Вы меня разочаровали», — можете убираться, куда угодно.

Савиньяк не верит своим ушам, но Спрут, бросив на него последний непроницаемый взгляд, встает и уходит, а вместо него входит слуга, который расковывает Арно и кладет рядом с ним дорожную одежду. Затем Арно выводят во двор, где стоит его лошадь, уже заседланная.

***

— Арно, ты уверен, что хочешь на юг? Да еще и в Саграннский Пограничный корпус! Это дыра, там невозможно сделать карьеру! Туда не переводятся сами, туда ссылают за провинность, — генерал Давенпорт удивленно трет переносицу, глядя на своего бывшего оруженосца.

— Да, монсеньор. Я прекрасно осознаю все последствия своего решения, — чеканит стоящий перед ним на вытяжку теньент Сэ, застегнутый на все пуговицы, — и прошу вас подписать мое прошение.

***

Когда Арно Савиньяк приезжает на новое место службы, его сразу окружает ореол таинственности. Еще бы, брат двух знаменитых маршалов, подающий надежды молодой офицер по собственной воле уезжает в такую глушь, да еще и сторонится местного дворянского общества, предпочитая проводить свободное время в одиночестве или в компании своих кавалеристов. Сослуживцы вначале принимают «северного франта» и «мальчишку, не нюхавшего степных пожаров» довольно прохладно и настороженно, но лишь до первой ночной стычки с горцами. Патруль, который ведет юный теньент, нарывается на банду, в два раза превосходящую их по численности. Арно не только не теряется в этой ситуации, но и, совершив грамотный маневр, отражает налет, не потеряв при этом ни одного из своих людей. После этого Савиньяка принимают как своего и в шутку начинают называть «отцом-командиром». Арно лестно слышать подобное от бывалых вояк, и он старается оправдывать их ожидания во всем.

Его полуэскадрон, стараниями прежнего командира считавшийся невезучим, с теньентом Сэ становится одним из самых удачливых, и кто-то пускает легенду, что сам Арно — заговоренный.

Постепенно весь ужас прошлого начинает стираться из памяти. Арно не снятся сны, и образ Валентина Придда медленно, но верно тускнеет. Но забывать его совсем Савиньяк не хочет. Иногда, лежа без сна, он беззвучно шепчет, глядя в потолок:

— Смотри, я живу. Тебе не удалось сломать меня.

Порой Арно кажется, что только это стремление доказать кому-то свою силу заставляет его жить дальше. Он пьет и весело смеется с сослуживцами, вечерами слушает песни у костра, но лишь потому, что никто не знает его тайну.

В любую погоду на Савиньяке наглухо застегнутый мундир, в крайнем случае, колет поверх рубашки и туго затянутый шейный платок, даже перчатки он не снимает нигде. Он старательно избегает предложений прогуляться к девицам и никогда не ездит с товарищами купаться. Позволить кому-то увидеть свои шрамы — значит снова пройти через то унижение.

Со временем это становится неосознанным стремлением избегать любых излишних прикосновений. Арно начинает подташнивать, когда кто-то касается его обнаженной кожи. Исключения не составляет никто. Когда в Руаси, где квартирует Пограничный корпус, внезапно приезжает Эмиль, Арно ловит себя на том, что все время старается отгородиться от него, спрятаться за что-нибудь, будь то стол или коновязь. Отчасти из-за этого разговор получается трудным. Миль зовет его обратно, а если Арно не хочет служить на севере, то они устроят ему перевод на южные рубежи или в столицу. Что он забыл в этой дыре? «Ты же Савиньяк, Арно! Твое место — рядом с первыми!». «Да, я Савиньяк, и поэтому останусь там, где я действительно нужен». Эмиль горячится, то уговаривает, то начинает ругаться, но Арно отвечает тихо и очень твердо, и становится ясно, что его не переспорить. О причинах своего решения он упрямо молчит, и через несколько дней Миль уезжает ни с чем. В дороге его догоняет письмо младшего брата с извинениями за холодный прием и просьбой целовать от него мать.

Через месяц после этого виконт Сэ получает отпуск и едет в Олларию, чтобы уладить кое-какие дела, а по пути заезжает на несколько дней в Сэ. Арлетта пытается расспрашивать его, но Арно либо играет в молчанку, либо ловко переводит разговор на другую тему. Рассказывает о горах Сагранны, дарит матери тончайшую шаль из шерсти горных баранов, беззаботно улыбается, а однажды утром собирается и уезжает, второпях попрощавшись.

В Олларию Арно едет исключительно ради встречи с Рокэ Алвой. В Пограничный корпус поставляют лошадей из Эпинэ, которые плохо приспособлены для службы в предгорьях. Другое дело — дело местные породы. Они неказисты, но куда выносливее. К тому же, закупать лошадей в Эпинэ слишком дорого, но изменить этот дурацкий порядок без приказа Первого маршала никак невозможно. Все это молодой теньент с обветренным, загорелым лицом и яростно горящими черными глазами рассказывает глядящему на него с легкой насмешкой Первому маршалу.

— Ты лошадник, и тебе явно виднее, Арно, — пожимает плечами Алва и подтягивает к себе чернильницу и бумагу.

— Тогда подпишите приказ, — протягивает заранее заготовленную бумагу Савиньяк.

— Узнаю кровь Рафиано, — одобрительно усмехается Рокэ, пробегая глазами документ и ставя внизу размашистый росчерк, — я был прав, когда послал Ли к кошкам.

— О чем вы, герцог? — Арно, довольный тем, что его дело быстро решилось, дурачится, и, подражая Алве, удивленно приподнимает бровь.

— Он требовал, чтобы я перевел тебя в гвардию.

— Спасибо, — серьезно отвечает теньент Сэ.

Приехать в столицу и не нанести ни одного визита — верх неприличия, поэтому один вечер в Олларии Арно решает потратить на бал у Рокслея. Знакомых лиц немного, и вначале все идет неплохо. Музыка, шепчущиеся по углам парочки — все это навевает скуку, но не более того. До тех пор, пока Савиньяк, случайно обернувшись, не встречается глазами с Валентином Приддом. Он нервно сжимает ножку бокала и, выдержав несколько секунд, медленно отворачивается. То, что Арно почти привык считать дурным сном, почти нестрашной тенью почти не бывшего прошлого, вдруг предстает перед ним во плоти и едва заметно салютует бокалом с темным вином, похожим на кровь. Арно сует свой бокал в руки лакею, судорожно оглядывается и приглашает на танец ближайшую даму, толком даже не рассмотрев ее лица. В танце он сначала старается не поворачиваться лицом к Придду, но спину буквально жжет пристальный взгляд проклятой твари. Тогда Савиньяк в изящном пируэте разворачивает свою даму и теперь смотрит поверх головы Спрута. Когда танец заканчивается, он тут же приглашает какую-то смущенно краснеющую при виде его девушку.

Виконт Сэ, не переставая, танцует весь вечер, герцог Придд стоит в компании нескольких офицеров, разговаривает и пьет вино. Арно кажется, что на груди снова пульсирует нестерпимой болью клеймо, а окровавленную спину жгут удары хлыста.

У Савиньяка уже начинает слегка кружиться голова от бесконечных мазурок и кадрилей, когда он, наконец, замечает, что Придда нигде нет. Бал вновь становится скучным и, потеряв к нему всякий интерес, через четверть часа Арно уходит. Вечер теплый, и он думает, что небольшая прогулка поможет ему успокоиться, и, прощаясь с хозяином, Арно говорит, что пришлет за своей лошадью утром.

На улицах пусто, где-то невдалеке перекликается ночная стража. Когда до особняка с оленями на воротах остается пройти пару улиц, Арно совсем расслабляется и даже начинает что-то насвистывать. В этот момент от стены отделяется фигура в плаще и преграждает ему путь.

— Мы давно не виделись, — от этого спокойного, просто констатирующего факт, голоса Арно хочется сжаться в комочек, но он, не медля ни секунды, выхватывает шпагу и отступает на шаг. Спрут принимает вызов, и его клинок с тихим лязгом выскальзывает из ножен. Сначала Савиньяку кажется, что преимущество на его стороне, но он слишком нервничает, и вскоре Придд начинает его теснить, а затем и вовсе выбивает шпагу из рук. Арно машинально хватается за пояс, но кинжал он сегодня оставил дома. С яростью глядя на противника, он осторожно отступает назад. В следующую секунду шпага Валентина с громким звоном падает на мостовую, а сам Спрут прижимает Арно собой к стене и зло целует в губы. Это продолжается лишь несколько мгновений, потому что Савиньяк бьет его коленом в живот, а когда Придд сгибается пополам, отталкивает его и убегает.

На следующий день Арно получает шкатулку, в которой лежит кольцо. Оно абсолютно гладкое, но с внутренней стороны на нем выгравирован спрут. Арно отдает его ювелиру и просит вырезать из кольца ту часть, на которой сделана гравировка, а затем припаять ее с обратной стороны к другому перстню. Присланное кольцо он выбрасывает.

Всю дорогу до Руаси Арно вспоминает вкус губ Придда и то и дело трогает кончиками пальцев свежую царапину на плече. Когда она начинает затягиваться, он раз за разом сдирает с нее корочку.

Едва успев вернуться, Савиньяк узнает, что через два дня в собрании решено устроить бал, куда, разумеется, будут приглашены все местные эрэа. Эта новость кажется ему дурацкой насмешкой Создателя, тем более, что не явится на этот бал он не может. Арно приходится кружить в танце неловких, наступающих ему на ноги эрэа и белозубо улыбаться в ответ на их извинения. Это еще можно было бы вытерпеть, но одна излишне решительная девица решает, что подаренная ей улыбка является особым знаком внимания, и стоит затихнуть музыке, требует вывести ее на воздух. Савиньяк, с трудом сдерживаясь, чтобы не закатить страдальчески глаза, берет даму под руку и ведет на террасу, где она, явно наслушавшись баек о Ее Величестве Катарине, с томным вздохом падает в обморок точно на руки теньенту Сэ, пытаясь при этом повиснуть у него на шее. Когда девица рукой задевает скулу Арно, он едва не отталкивает ее, настолько противным, до тошноты, кажется это случайное прикосновение. Разом накатывает липкий страх того, что она могла заметить что-то, пополам с полубезумным желанием ударить, отшвырнуть от себя...

Положение спасает знакомый корнет, тоже вышедший подышать вечерним воздухом.

— Джеймс, даме плохо! Побудьте с ней, а я пока позову кого-нибудь! — юноша едва успевает раскрыть рот, когда Арно, буквально спихнув ему девицу, исчезает за дверью. Пройдя через кухню, он выходит к конюшне, выводит свою лошадь из стойла и уезжает к себе на квартиру.

Всю ночь Савиньяк пьет в одиночестве. Он думает о том, что никогда не сможет привести в свой дом жену, никогда не увидит своих детей. Проклятая тварь лишила его всего этого. Единственное, чего отнять не удалось — это его честь и долг офицера, его право служить Талигу. И он будет служить! Плевать, что там, за много дней пути отсюда блистательный полковник Придд, которому уже сейчас прочат головокружительную карьеру, будет купаться в воинских почестях, ласках самых прекрасных женщин двора, плевать! Арно представляет, как Спрут вводит в спальню красивую, немного бледную герцогиню Придд, как он слегка отстраненно целует ее приоткрытые губы и берет ее на широком фамильном ложе. А потом она заснет на его плече и никогда-никогда не узнает о том, каким чудовищем может быть так нежно обнимающий ее человек. Арно сжимает пальцы и со злостью ударяет кулаком по столу, так, что с тихим звоном вздрагивают стакан и бутылка.

***

Проходят недели. Савиньяк спорит с товарищами на то, что раздобудет языка, который знает родники заречной степи, и после трех одиночных вылазок привозит под утро в штаб старого пастуха, который после недолгих уговоров соглашается провести отряд к горам. Все это куда важнее мыслей о прошлом, и раны памяти вновь начинают затягиваться. Арно кажется, что он снова дышит полной грудью.

До тех пор, пока однажды он не просыпается среди ночи со связанными руками, чувствуя, как кто-то обнимает его сзади. Савиньяк начинает бешено вырываться, словно дикий зверь, пойманный в капкан, но его держат слишком крепко. Тяжело дыша, Арно затихает и с минуту лежит неподвижно, пытаясь понять, насколько туго затянут узел веревки, и вдруг все тело сводит судорогой, потому что его целуют в обнаженное плечо. Рубашка разорвана сверху донизу, и прохладные пальцы осторожно скользят по позвоночнику. Рот кривится в немом крике, и Савиньяк снова дергается в попытке освободиться.

— Тише, тише, — слышит он, а потом губы и обжигающе горячий язык начинают скользить по плечам, спускаясь к лопаткам, ласкать исчерченную шрамами спину.

Арно замирает, делает короткий вдох и очень спокойным голосом произносит:

— Полковник Придд, если вы сейчас же не прекратите, то утром я застрелюсь.

— Я не позволю тебе этого сделать.

— Уходите, немедленно.

— Я хочу тебя.

— А я вас — нет.

Савиньяк слышит тихий лязг вынимаемого из ножен клинка и напряженно сжимается, а через пару секунд чувствует, как острие касается его спины. Он закусывает губу, готовясь к боли, но кинжал скользит по коже, не царапая ее и лишь обводя старые шрамы. Пока это продолжается, Арно безучастно лежит, не издавая ни звука. Перед глазами у него встают темные стены из грубо отесанного камня и пляшущие на них тени. Кажется, что за спиной потрескивает огонь в жаровне. И нужно терпеть, терпеть, ничем не показывая свою слабость...

Наконец, Придд отстраняется, а затем Савиньяк чувствует, как ослабевает и спадает стягивающая руки веревка. Он начинает растирать онемевшие пальцы, а Спрут молча отходит к дальней стене, садится на стул и невозмутимо начинает раздеваться. Арно, словно завороженный, следит за тем, как падают на пол камзол, рубашка, бриджи, затем белье. Валентин смотрит на него в упор, ни на мгновение не отводя взгляда, медленно проводит рукой по груди, спускается ниже и начинает ласкать себя, чуть запрокинув голову. При свете свечи его кожа приобретает теплый золотистый оттенок, и это красиво. Проклятье, как же красиво! Гибкое стройное тело, видно, как напряжены мускулы под кожей, неторопливые движения тонких пальцев. Арно сжимает зубы, а потом начинает ласкать себя поверх белья в том же ритме. Медленно, затем быстрее, не отрывая взгляда друг от друга, почти забывая дышать. Они кончают почти одновременно, молча, без единого стона. Медленно выдохнув, Савиньяк поднимается с кровати, подхватывает висящие на спинке мундир и бриджи и выходит за дверь. У порога он на секунду останавливается и, оглянувшись через плечо, произносит со сдержанной любезностью: «Благодарю вас, полковник». Придд не пытается остановить его, кажется, что он превратился в сидящую на стуле статую.

Арно уходит в степь. Там он падает в траву и долго лежит, бездумно глядя в высокое, бархатно-черное небо с множеством звезд.

— Ничего не получится, — с тихой грустью произносит он, словно возражая кому-то.

Теплый ветер колышет метелочки травы над его головой, обдувает кожу. Савиньяк закрывает глаза и улыбается, подставляя ему лицо, затем поднимает руку и начинает медленно водить ей в воздухе, как будто гладя по щеке кого-то невидимого, отвечая на ласку.

***

Щурясь от яркого солнца, Арно распечатывает письмо, сидя прямо на ступеньках крыльца. В комнате в полдень находится просто невозможно, да и вряд ли кто-то поинтересуется, от кого получает почту теньент Сэ, достаточно близко он ни с кем не сошелся почти за год службы.

Первых строк достаточно, чтобы узнать автора письма, хотя аккуратный мелкий почерк совершенно ему незнаком.

Здравствуй!

До нас доходят слухи, что кагетцы подняли голову и небольшими шайками пытаются лезть через горы в Варасту. Случаются ли крупные столкновения? Я надеюсь, что ты осторожен и не рискуешь зря собственной головой.

А наша граница — все то же решето. Дриксы лезут в любую дырку, но проучить их, как следует, мы не можем — иначе обвинят в нарушении мирного договора.

Спасибо за то, что не прекращаешь сниться мне. Если бы не эти сны, я бы забыл, как ты улыбаешься. А мне очень нравится смотреть на твою улыбку, каждый раз хочется провести пальцами по губам, почувствовать их мягкость.

Сейчас, когда я пишу это письмо, у нас ранняя весна. Когда оно дойдет до тебя, уже, наверное, наступит лето. Если ты помнишь, наша первая встреча в Торке тоже произошла весной. Мы не виделись с самого Лаик, и я даже не сразу узнал тебя, (если пару мгновений можно считать «не сразу»). Я еще удивился, почему там я не замечал, какой ты... какой ты. Солнечный, яркий, наверное, так. Если хочешь знать, то с того дня ты стал моим талисманом. Я знал, что вернусь из любой атаки или разведки, потому что у меня за спиной остался ты. Неважно, что ты меня не ждешь, главное, что ты просто есть. Даже сейчас, когда ты так далеко, я знаю, что ты хранишь меня в каждом бою.

Я не умею писать длинные письма, к тому же не уверен, что ты дочитаешь его до конца. В любом случае, будь здоров и до свидания.

Твой В.

Через два месяца приходит еще одно письмо.

Здравствуй, чудо мое золотоволосое!

(Думаю, от этого обращения у тебя на лице должно возникнуть непередаваемое выражение, которое я очень хорошо себе представляю сейчас). Знаешь, вот уже несколько ночей подряд мне снится один и тот же сон. Как будто я блуждаю по улицам пустого города, стучусь в двери и заглядываю в окна домов, в которых никто не живет, и что-то ищу, но не могу найти даже следа. Неприятный сон, от которого у меня по утрам болит голова. Недавно Вейзель сделал очередную попытку переманить меня к себе в артиллерию. Мне кажется, что в его лице Талиг потерял гениального поэта, потому что свои пушки он воспевает, как даму сердца и иногда в рифму. Ты не пишешь о том, как у тебя идут дела, и мне приходится довольствоваться слухами. Слышал, что ты получил чин капитана, с чем я от души тебя поздравляю. Кто-то стучит в дверь, наверное, это посыльный от Ариго. Да, так и есть, меня зовут к генералу, так что допишу позже.

Ты не поверишь, но Ариго всерьез решил, что я поддался на уговоры Вейзеля и собираюсь уйти к артиллеристам, и уговаривал не делать этого. Мне пришлось долго убеждать его, что я вовсе не планирую подобного подлого предательства.

Ночью неожиданно ударил мороз, и утром все лужи были покрыты коркой льда. Но весна все-таки пришла, и теперь я с нетерпением жду лета, которое напоминает мне о тебе.

Целую твои пальцы.

Твой В.

Через неделю Арно все же решается ответить.

Мое почтение герцогу Придду.

Я не счел нужным отвечать на ваше первое письмо, однако теперь мое мнение на этот счет изменилось. Герцог, не могу не признать, что вы достойны уважения как противник. В каком-то смысле именно вам я обязан своим нынешним назначением. Вы помогли мне понять, что есть долг офицера в полном смысле этого слова. Отдать ум и сердце Талигу, полностью посвятить себя служению отечеству — что может быть прекраснее для дворянина? Полагаю, что вы, как никто, способны понять это.

Если вас интересуют последние новости нашего Юга, то извольте. Последние пару недель гарнизон скучает, и большинство солдат проводит время исключительно за картами и вином. Впрочем, моих людей это не касается, потому что я почти каждый день устраиваю им учения, хоть и в миниатюре. Слышал, что эскадрон разделился во мнениях на этот счет. Старики довольны, а новобранцы, которых, увы, почти половина, считают, что я просто издеваюсь над ними от скуки. Но я думаю, что первые же бои покажут, кто был прав. Затишье, вероятно, продлится еще дней десять — горцы перегоняют свои стада на более высокие пастбища. Поскорее бы вернулись! Потому что мирная жизнь начинает мне ужасно надоедать, чувствую себя провинциальным мелкопоместным дворянчиком. Местное общество только усиливает это чувство. Но хуже всего вот что: наш генерал собирается женить своего сына на дочери барона Т., и теперь неженатым офицерам просто опасно появляться в городе — их так и норовят пригласить на обед или ужин в дома, где есть юные эрэа.

Последняя строчка тщательно вымарана. Но если долго вглядываться в нее на просвет, то можно разобрать отдельные буквы. Валентину кажется, что они складываются в слова: «Ночная степь пахнет, как твои волосы. Я не могу избавиться от этого запаха».

Здравствуй.

Я целую ночь гадал, как ты писал это письмо. Второпях, где-нибудь на привале, положив планшет прямо на землю, или поздним вечером при свете единственной свечи? Переписывал несколько раз набело, или нет? Никогда раньше, даже в Лаик, я не видел твоего почерка. Однако же, лирическое вступление затягивается.

Маршал приказом по всей армии запретил офицерам в личной переписке хоть единым словом касаться политики. Угадай, что это может означать? Впрочем, менее всего я хочу говорить с тобой о политике. Рассказать тебе страшную историю?

Иногда, а, может быть, и очень часто, тебе снятся кошмары. Открыв глаза, ты переводишь дыхание и думаешь: «Как хорошо, что это только сон». Но тебе лишь кажется, что ты проснулся, на самом деле просто закончился один сон и начался другой. И кто сказал, что следующий будет менее страшным, чем предыдущий? Сны сменяют один другой, ты словно бы бродишь по зеркальному коридору, из которого нет выхода. Но может быть, все дело в том, что ты сам не хочешь просыпаться? Знаешь, я открою тебе тайну: по снам можно вернуться назад, ведь в них нет времени, и то, что кажется тебе прошлым, по-прежнему ждет тебя в темноте узких улочек Олларии.

Недавно мы с братьями Катершванцами вспоминали Лаик. Они дружно рассуждали о том, как по-разному сложилась судьба нашего выпуска. По моим наблюдениям, все бергеры, независимо от возраста, склонны к размышлениям о судьбе и смысле жизни, особенно после пары кружек крепкого пива (держу пари, ты уже успел отвыкнуть от него). Спросишь, почему мы ударились в воспоминания? Все дело в том, что не далее, чем две недели назад нас осчастливил своим явлением кавалер ордена Талигойской Розы корнет Ричард Окделл, герцог Окделл, Повелитель Скал (именно так он значился в подорожной, подписанной лично Первым маршалом). Окделлу была предложена должность при штабе (с повышением в чине), но наш герцог наотрез отказался и потребовал определить его в полк. Приятно знать, что есть в этом мире что-то неизменное, например, гордость Повелителя Скал. Однако Ансел, к которому отправили Окделла, на днях обмолвился, что у него потрясающее чутье и... выдержка. Последнего я в нем никогда не замечал. По-видимому, не все в Окделлах твердо и незыблемо.

Да, к слову о снах, вчера мне приснилось, что у меня пальцы в твоей крови, и это было дико и красиво.

Твой В.

Здравствуй.

Здравствуй, привет и еще тысячу раз здравствуй!

Твое письмо пахнет снегом, и это так здорово! Расскажи мне что-нибудь про снег, ладно? А то я скоро совсем забуду, какой он. Жаль, что нельзя прислать вместе с письмом пару снежков и сосулек. И не смей устраивать дуэль с Окделлом, ясно? Если вы друг друга покалечите, я вам обоим этого не прощу! А если говорить серьезно, то я очень рад тому, что Ричард служит на Севере. Уверен, это пойдет ему на пользу.

Далеко-близко, вчера-сегодня — это и правда не имеет смысла, а я верю всему, что ты говоришь. Знаешь, он ведь приезжал сюда однажды, и тогда я почти поверил ему. Хотел поверить. Так безумно хотел, чтобы это был ты, но все же сумел понять, что ошибаюсь. Прости меня.

Как хорошо, что Лионель сейчас в Олларии, и его приказ о личной переписке не касается, поэтому, благодаря ему я в курсе того, что творится в мире. Но не буду продолжать, иначе до тебя это письмо не дойдет.

Почему ты не приходил, когда мне было плохо? Мой Валентин. Мне нравится, как это звучит. Особенно тем, что на самом деле это означает, что я принадлежу тебе.

Твой А.

И слабый ручеек становится полноводной рекой.

Арно не сразу распечатывает письма — подолгу гладит кончиками пальцев и словно прислушивается к чему-то, полуприкрыв глаза.

Валентин целует шершавые листы бумаги, и на губах остается едва уловимый горьковато-пряный запах. Запах кожи Арно.

Разве можно стать еще ближе?

...а прошлой ночью была сильная метель и, когда я проснулся утром, за окном ничего не было видно — на карнизе была просто гигантская снежная шапка. Потом солнце поднялось выше, и снег засверкал, как хрусталь. Ты еще помнишь, как это бывает? Когда ледяные и острые, как осколки стекла, снежинки падают на лицо, почти царапая губы, обветренные и уже потрескавшиеся до крови. Помнишь, как это было?..

...капельки крови на потрескавшихся от холодного воздуха губах — это красиво. И тебе нравится, я знаю. Я хочу, чтобы ты целовал меня, просто целовал, но долго и выматывающее, не давая ничего большего, как бы мне этого ни хотелось. Хочу, чтобы смотрел на мои раскрасневшиеся, опухшие губы.

Знаешь еще, иногда он присылает мне письма. Я выкидываю их сразу же, потому что их очень легко отличить от твоих, хоть ему и удается копировать твой почерк.

Да, не уверен, что до вас дошли уже столичные новости, но Ли шлет мне почту со своими личными курьерами...

...Спешу поделиться с тобой невероятной новостью: полковник Придд, эта известная всем ледышка без сердца, по вечерам посещает некую даму, а, иными словами, завел любовницу. Капитан Н. клянется, что лично видел, как полковник шел вместе с этой дамой и даже целовал ей руки. Говорят, она значительно старше полковника и очень недурна собой. От себя добавлю, что это чистая правда. Вернее, было таковой в течение ровно двух дней. Красивая, очень. И страстная. А еще — жеманная и лживая насквозь. В этом не было смысла. Я брал ее и вспоминал, как вздрагивают под ударами твои плечи, как через плотно сжатые губы прорываются стоны. Ты был таким открытым, весь для меня. Это сводит с ума каждый раз, и, кажется, что есть лишь одна истина: ты — мой, я — твой. Близость, при которой уже невозможно солгать.

...мне нравится, когда ты делаешь мое тело натянутым, как струна. Тогда мне удается впитывать всю нежность твоих прикосновений, не потеряв не капли. Сильнее всего я чувствую тебя, вздрагивая под твоими ударами, мне кажется, это самая чувственная ласка, которую могли бы изобрести возлюбленные. Иногда мне хочется, чтобы ты всадил кинжал в мое тело по самую рукоять. Я представляю, как обмакнул бы палец в собственную кровь, и провел бы им по твоим губам. Это походило бы на языческий ритуал, но на самом деле значило бы лишь, что я люблю тебя.

Кстати, тоже поведаю тебе одну сплетню.

Сегодня корнет Р. рассказал мне, что среди местных юных барышень и их матушек (ты представляешь, их здесь целых пять!) ходит прелюбопытнейший слух о моей несчастной любви. Вообрази, оказывается, я без памяти был влюблен в племянницу дриксенского кесаря (интересно, где я с ней познакомился?), неприступная северная красавица тоже полюбила меня, и мы с ней собирались бежать в Багряные Земли (хотя я бы предпочел просить убежища в Кэналлоа), но жестокий дядя самолично отравил девицу. С тех пор я ужасно страдаю, не смотрю ни на одну девушку и ношу на пальце кольцо с мертвой головой в знак траура (откуда они вообще это выдумали?). Впрочем, меня устраивает эта история, потому что она избавляет от необходимости посещать местное общество. К тому же у здешних дам преклонного возраста есть отвратительная традиция — называть всех молодых офицеров: «сынок» и непременно целовать в лоб на прощание. А ты ведь знаешь, что мне неприятно, когда ко мне прикасаются ...

... Я хочу тебя. Всего тебя — себе. Впрочем, ты ведь и так мой: в каждой капле дождя, падающей на мое лицо, в каждом полете ястреба в закатном небе, в каждой дороге, ложащейся под ноги. Я наизусть помню: глазами, пальцами, губами, как напрягается твоя спина под вспарывающим кожу кинжалом, как ты запрокидываешь голову, болезненно кривя губы, как жадно ты дышишь, судорожно выталкивая воздух из легких...

...Весенний ветер приносит с гор аромат цветущего миндаля, а мне кажется, что он пахнет тобой. Я представляю, как сцеловываю этот запах с твоей кожи. Как хорошо, что это сон, а не явь, и я на самом деле чувствую бархатистую теплоту твоих губ...

...и, представь себе, Жиля П. недавно произвели в теньенты. Более того, его едва не определили под мое командование, взамен попавшего в лазарет М. Чтобы спастись от столь высокой чести, мне пришлось прибегнуть к помощи герцога О. (которого, как мне кажется, скоро тоже можно будет поздравить с повышением). Ричард с легкостью сумел убедить новоиспеченного теньента, что на его месте ни за что бы не согласился служить под началом человека, получившего чин за весьма сомнительные подвиги...

...степи горят... Как хорошо, что у меня есть ты. Кажется, что так было всю жизнь. Твоего клейма практически не видно под шрамами, но я все равно чувствую, что оно есть...

Огненные закаты, цветущая степь, осенние дожди, пыльный плац, ночные патрули, налеты горцев, короткий сон у костра, песни на чужом языке. Пять лет пролетают, словно один год, и некогда жаловаться на скуку. Но какая-то часть Арно живет лишь от письма до письма, каждое из которых — как глоток воздуха. В письмах другая жизнь. Там есть Валентин, любимый и любящий, а больше ничего и не надо.

И однажды здесь, в засушливой Варасте, Савиньяк начинает хандрить. Может быть, дело в затишье на границе, затянувшемся уже на несколько месяцев, может быть, в чем-то еще. Но все вдруг начинает казаться ему до безумия однообразным и наводящим тоску. Арно берет бессрочный отпуск и уезжает.

...в Гаунау. Спросишь, что я там забыл? В Талиге мне нечего делать, юг мне надоел (только не надо напоминать мне о том, что я сам из Эпинэ!), а в Гаунау живет моя двоюродная тетка Эмилия по линии матери. Ее выдали замуж за местного барона. Никогда не видел ее, но мама поддерживает с ней переписку, поэтому узнать, где она живет, было не трудно. По пути в Гаунау я буду проезжать через Равенсбург, пиши мне...

Двоюродная тетка и ее муж, барон Паульсен, встречают Савиньяка очень радушно. Земли барона расположены на севере Гаунау, близ побережья Полночного моря, а сам он живет в Эсбьерге — портовом городе недалеко от границы с Каданой, поскольку возглавляет местный Городской совет.

Арно приятно оказаться в большом, но не слишком шумном городе после отдаленного гарнизона, где перед глазами всегда одни и те же люди, и жизнь временами похожа на патоку.

...меня заставляли учить язык дриксов и гаунау, и наконец-то мне пригодился второй. Многое позабылось, конечно, но вспоминать язык куда проще, чем учить заново. В детстве я несколько раз гостил в Алвасете, но южное море совсем другое, ничуть непохоже на здешнее. Да что я тебе рассказываю! Ты ведь родился в очень похожих местах...

Через три месяца после приезда Савиньяка барон дает прием в честь именин своей супруги. Арно давно отвык от подобных светских вечеров, но обижать тетушку не хочется, поэтому он достает из сундука парадный мундир и приказывает слуге до блеска начистить все пуговицы и пряжки.

Начало вечера проходит для виконта Сэ спокойно: он не знает почти никого из многочисленных гостей и потому может позволить себе расположиться с бокалом вина на софе в углу зала и лениво разглядывать окружающих. Через некоторое время барон Паульсен представляет Арно одному пожилому генералу, который пожелал непременно познакомиться с талигойским офицером, а, узнав, что теньент Сэ — младший брат маршалов Савиньяков, просто вцепился в него мертвой хваткой. Следующие полчаса Арно слушает весьма остроумный рассказ о том, как они с «талигойским демоном» играли в догонялки по перевалам, словно горные бараны. Генерал оказывается занятным собеседником, и Савиньяк с удовольствием поддерживает беседу, в свою очередь рассказывая про бакранских козлов: «рогатых и безрогих, причем вторые скачут верхом на первых».

— В нашей компании военных явно не хватает дипломатов, и одного я, пожалуй, вам сейчас представлю. Прошу...

Арно оборачивается, и на миг у него перехватывает дыхание. К ним через весь зал идет, на ходу застегивая верхнюю пуговицу темно-синего мундира дипломатического корпуса, Валентин Придд. Савиньяк зажмуривает глаза, а когда открывает, понимает, что ему померещилось. Короткие волосы, шрам на щеке, явно очень старый... Да откуда Придду взяться в Гаунау?

— ...граф Людвиг Стеффен, представитель породы говорунов, мешающих нам честно воевать. Впрочем, следует отдать ему должное, один из немногих талантливых говорунов. Виконт Арно Сэ, капитан армии Талига.

Граф Стеффен вежливо улыбается и протягивает руку. Арно, машинально пожимает ее, и лишь через несколько секунд, ощущая прикосновение чужой, немного шершавой и прохладной с мороза ладони понимает, что забыл натянуть перчатку.

— Граф, а из вас никогда не получилось бы хорошего военного, — притворно строго говорит генерал.

— Почему?

— Потому что офицер начинается с формы, и вас я бы непременно посадил под арест за неправильно застегнутый воротничок, — смеется генерал, а Стеффен с улыбкой исправляет свою оплошность.

Арно тоже улыбается, но едва ли понимает, чему именно, потому, что ладонь у него словно горит после рукопожатия. Но, странное дело, ему совсем не хочется как можно скорее уйти, сославшись на какой-нибудь предлог, а граф Стеффен, напротив, кажется ему вполне симпатичным. В самом деле, молодой дипломат Гаунау вовсе не похож на талигойского полковника. Чтобы у Придда был криво застегнут мундир, что за нелепость?!

У графа едва заметный акцент, все слова он произносит немного резко, словно обрубая на конце, и, когда Арно обращает на это внимание, он поясняет, что родом из южной провинции, а в Эсбьерг приехал по делам службы. Стеффен говорит что-то еще, но Савиньяк не слушает его, почти неприлично уставившись на шрам, чуть наискось пересекающий щеку графа.

— Вы получили этот шрам в бою? — невпопад спрашивает Арно, и вдруг понимает, что граф только что о чем-то его спрашивал.

— Нет. В юности неудачно упал с лошади... но вы не ответили на мой вопрос, виконт. Вы были в Липпе?

— Лишь проездом, точнее сказать, всего одна ночь в гостинице, — торопливо отвечает Савиньяк и добавляет, — честно говоря, я даже здесь, в Эсбьерге, мало что видел.

— Я хорошо знаю город и мог бы устроить вам небольшую экскурсию, если хотите.

— Да, с удовольствием! — почти не думая, кивает Арно, пытаясь исправить получившуюся неловкость.

Как-то так само собой получается, что они не расстаются весь вечер, разговаривая о каких-то пустяках, почти сразу же выяснив, что они почти ровесники, и потому договорившись звать друг друга просто по именам.

Через день они встречаются снова, и Людвиг показывает Арно город, рассказывает жутковатую легенду о строительстве ратуши, в основание которой по древнему обычаю были замурованы двое живых людей. Савиньяк хмурится, и Стеффен тут же рассказывает другую историю, куда более забавную, и свидетелем которой он сам был на каких-то переговорах с каданцами. Арно ловит себя на том, что ему почти все время хочется улыбаться, а еще больше хочется, чтобы ему улыбался Людвиг. Они гуляют целый день, а когда вечером прощаются у ворот дома Паульсенов, Савиньяк с трудом сдерживается, чтобы не спросить о том, когда будет их следующая встреча, но боится показаться навязчивым. А через два дня Стеффен присылает ему записку, и на другое утро сам заезжает, чтобы позвать Арно на псовую охоту, которую устраивает его друг.

Галоп, от которого захватывает дух, снежный наст, хрустящий под копытами коня, лай гончих, крики людей и ослепительное утреннее солнце. Может быть, тогда все и начинается, когда Савиньяк, обернувшись, видит догоняющего его Людвига. И внезапно ему хочется, чтобы они остались одни, а эта скачка никогда не заканчивалась. Вот так, бок о бок, по белоснежному полю, не оглядываясь назад. И еще хочется сказать что-то важное, такое, чтобы Людвиг тоже немедленно все понял и посмотрел так же, как и вчера...

После охоты Стеффен приглашает Арно заехать к нему поужинать, и они долго сидят вдвоем при свечах, а потом Савиньяк как-то вдруг вспоминает, что уже поздно, и собирается домой. Он уже почти уходит, но на лестнице его окликает Людвиг.

— Арно, вы забыли свою шляпу!

Виконт Сэ поднимает голову и смотрит, как граф сбегает по лестнице, держа в руках его шляпу.

— Сначала я хотел оставить ее, чтобы вы точно вернулись за ней, но на улице снег...

— Я обязательно вернусь...

Они стоят очень близко, по сути, их разделяет только шляпа, за которую они держатся, словно за спасательный круг, и смотрят друг другу в глаза, словно ожидая, что второй скажет что-то.

— Мне пора...

— Да...

Арно, почти не дыша, берется за ручку двери, за порогом в лицо ему бьет порыв ледяного ветра, но ему кажется, что он по-прежнему стоит там, на лестнице, и все не может решиться на что-то очень важное.

... и я постоянно думаю о графе Стеффене. У него такие глаза! Кажется, что в них можно смотреть бесконечно. А еще он умеет интересно рассказывать о самых скучных вещах. Знаешь, с ним мне почему-то невероятно легко и... тепло. Да, наверное, именно так. Иногда мне кажется, что он вот-вот поцелует меня. И если бы это произошло, я, наверное, не стал бы его отталкивать. Мне даже интересно, какие...

И начинается что-то новое, что-то, чему Савиньяк не может подобрать названия. Это одновременно напоминает роман из сентиментальных книг и волшебную сказку. Может быть, это влюбленность, но разве можно любить сразу двоих? Но Арно не задается этим вопросом. Слишком по-разному, слишком непохоже, чтобы сравнивать.

***

По узкой улочке, мощеной серым с черными прожилками камнем, они спускаются к набережной. Уже поздно, Эсбьерг прячется в сумерках, и они не встречают ни единого прохожего. Редкие фонари с протяжным скрипом покачиваются на ржавых петлях под порывами ветра, и длинные узкие тени шатаются на мостовой, словно пьяные, и двое, идущие бок о бок, сами похожи на две тени в пустом городе. Арно поеживается, ему холодно, но прерывать прогулку он не собирается. Людвиг продолжает свой рассказ о трехмачтовых фрегатах и их основных отличиях от трехмачтовых же корветов, и виконт Сэ увлеченно слушает. Он никогда раньше не интересовался кораблями, но сейчас ему кажется, что нет ничего более захватывающего. Он почти наяву представляет корабль, качающийся на темных волнах Полуночного моря, и задумчиво улыбается, глядя на волны, бьющиеся о прибрежные скалы. Неожиданно Стеффен берет ладонь Арно в свою, и тот напрягается, но руку не отдергивает. Это происходит уже не впервые, и каждый раз Савиньяк ждет, что вот сейчас, сейчас нахлынет отвращение, но этого не происходит, и постепенно он расслабляется, а когда Людвиг выпускает его руку, даже испытывает разочарование. Он чувствует, что его неодолимо тянет к этому человеку, настолько, что все его страхи, превратившиеся за годы в неприступные бастионы готовы дать трещину в одно мгновение. В часы таких неторопливых прогулок Арно понимает, что безумно изголодался по чужим прикосновениям, что на самом деле это необходимо ему. И Стеффен явно хочет чего-то большего — это можно прочитать в глубине его зрачков, но почему-то не торопится, и Савиньяк одновременно недоволен и благодарен ему за это.

Окончательно замерзнув, они заходят в небольшую цукерню, окна которой приветливо светятся, где их встречает молодая и приветливая кельнерша в накрахмаленном переднике. «Не хотят ли господа глинтвейн? — осведомляется она, — на улице такой холодный ветер. У нас сегодня пекли свежие булочки...» Людвиг решительно отказывается от глинтвейна и заказывает им какой-то напиток, названия которого Арно не знает.

— ...и булочки. А еще лучше, пирог с вишней, — он вопросительно смотрит на Савиньяка, и тот кивает. Как-то за ужином в доме Паульсенов, на который был приглашен граф Стеффен, подали пирог с вишней, по словам баронессы, испеченный специально для Арно. «Мой дорогой, я помню, ваша матушка писала мне о том, что вишневые пироги — ваша слабость с детства...»

Они садятся за маленький стол, накрытый чистой вышитой скатертью, и через четверть часа им приносят две чашки с чем-то ароматным и пирожки с вишней, залитые глазурью. Арно под насмешливым взглядом Стеффена осторожно принюхивается к своей чашке и делает маленький глоток. Напиток оказывается довольно густым, немного горьковатым и пряным. Слегка напоминает шадди, но более мягкий и не такого темного цвета.

— Нравится? Это шоколад, его готовят из особых бобов, растущих где-то на юге.

Савиньяк улыбается и отпивает еще, облизывая губы. А вот к вишневым пирожкам даже не притрагивается, отодвигая от себя тарелку. На удивленный взгляд Людвига он, снова улыбаясь, говорит:

— Я с детства ненавижу вишню. А они думают, что все про меня знают.

Они неторопливо пьют горячий шоколад, и Стеффен накрывает ладонь Арно своей, обхватывает запястье и начинает осторожно поглаживать подушечкой большого пальца. Савиньяк сжимает руку в кулак и прикрывает глаза, прислушиваясь к тому, как от прикосновений Людвига по руке начинает расходиться тепло. Так просто и одновременно сводяще с ума, и кружится голова... Это продолжается около минуты, а потом Людвиг убирает руку, и Арно тут же прячется за чашкой, скрывая волнение.

Зима еще не вступила в свои права. Она блуждает где-то в северных морях, сторонясь скалистых берегов, но последний осенний месяц истекает, и белая морская ведьма, посмеиваясь, ударяет в ладоши.

***

С самого утра небо затянуто серыми облаками, и оттого кажется, что на улице еще холоднее, чем есть на самом деле. Арно выезжает на набережную, где они условились встретиться с графом Стеффеном, и с удивлением понимает, что не слышит привычного шума прибоя. Приглядевшись, он понимает, что море замерзло, и белые гребни волн замерли на подступах к берегу. Он изумленно рассматривает эту невероятную картину до тех пор, пока его не окликает подъехавший Людвиг.

Они едут за город, туда, где на песчаной косе возвышается старый маяк. Здесь сосны подходят почти к самым скалам из белого известняка, выступающим из воды, и под ногами валяется много шишек.

Спешившись и привязав лошадей, двое молодых людей неспешно идут вдоль кромки замерзшей воды. Людвиг поглаживает пальцем запястье Савиньяка, и тот в ответ сжимает его руку. Арно давно привык к этим прикосновениям, и такой непритязательной ласки ему уже мало, но как сказать об этом?

Между тем они доходят до пирса, тянущегося далеко в море, и Савиньяк уверенно шагает на поскрипывающие доски.

— Я хочу лучше рассмотреть море. Мне кажется, с берега оно выглядит не таким, какое есть на самом деле, — таинственным шепотом говорит он.

Зимой ночь наступает быстро, и бледные сумерки незаметно сменяются полной темнотой. Но зажигается маяк, и все вокруг освещается теплым желтоватым светом. Двое стоят на пирсе посреди ледяного царства в полном молчании, и словно прислушиваются к ночи, думая каждый о своем. Внезапно Савиньяк порывисто поворачивается, цепляется за руки Людвига, и, подаваясь вперед, касается его губ. Тот реагирует немедленно: обхватывает за плечи, смыкая руки у него на спине, и отвечает на поцелуй. Полы его широкого зимнего плаща укрывают Арно, и он запрокидывает голову и широко распахнутыми глазами видит звезды, качающиеся над головой целующего его человека. А может это и не человек вовсе? Странная ночь, странный воздух, и Арно кажется, что его смыло волной, и он растворяется в ледяной воде, в ночи. Да, это сама ночь его целует так нежно, как ни за что не сможет целовать граф Людвиг Стеффен.

Потом они едят жареного окуня в маленьком кабачке рядом с портом, и кажется, что ничего не произошло, но когда они прощаются, Людвиг сам целует Арно, обхватив ладонями его лицо, и тот улыбается в ответ.

***

Спустя неделю Стеффен говорит Арно, что ему нужно съездить в рыбацкую деревню к западу от Эсбьерга, и предлагает виконту Сэ присоединиться. Это целый поселок, здесь даже есть пристань, у которой стоят рыболовные кораблики. Пока Савиньяк с любопытством рассматривает их, граф негромко разговаривает с каким-то человеком и даже передает ему небольшую шкатулку, но этого Арно не замечает. Оглянувшись назад, он видит лишь, как пожилой мужчина согласно кивает в ответ на какие-то слова Стеффена.

Через несколько минут Людвиг подходит к Савиньяку и спрашивает:

— Не заскучал? — и одновременно пытается обнять Арно со спины, но тот моментально вырывается и отступает на шаг.

— Ты меня напугал! — произносит он, не глядя на Людвига, и кутается в плащ. — Поехали обратно?

По пути в город и весь последующий вечер Савиньяк думает о том, что он никогда не сможет позволить Людвигу больше, чем целовать себя. Ни за что и никогда, как бы ему самому этого ни хотелось. Он не желает видеть в глазах этого человека отвращение или, еще хуже, жалость!

...мне вторую ночь подряд снится, как ты берешь меня посреди этого ледяного поля, как ты двигаешься во мне, и острые куски льда впиваются мне в спину. А потом лед превращается в зеленоватую морскую воду, и мы медленно опускаемся на дно, но там почему-то можно дышать...

Северный ветер приносит метели, снег засыпает город, превращая дома в огромные сугробы, а улицы — в узкие тропинки. Пробыть на воздухе дольше получаса становится просто невозможным, и Арно проводит вечера в доме Стеффена. Они пьют подогретое вино и разговаривают о древних легендах и великих сражениях, рассказывают друг другу о своем детстве, прошедшем в столь различных местах, иногда просто молча сидят рядом. Савиньяку нравится дремать, положив голову на плечо Людвигу и переплетя с ним пальцы.

-... в Сэ тоже богатая библиотека, и там было несколько книг со старинными гравюрами. В одной из них были гравюры с изображением морисков. Жаль, не помню имени художника. Кажется, он был родом из Кэналлоа и сам бывал в Багряных землях, поэтому гравюры его особенно интересны.

— Мне кажется, что нечто подобное я встречал, — кивает Стеффен. — Арно, если тебе нетрудно, посмотри на полке справа от камина. Вон та толстая книга в кожаной обложке — «Описание Багряных земель». Может быть там...

Савиньяк идет за книгой и, вытащив нужную, поворачивается и натыкается на бесшумно подошедшего Людвига. Он прижимает Арно к книжным полкам, начинает целовать губы, горло, скользит руками по телу. Книга с глухим стуком падает на пол. У Савиньяка перехватывает дыхание, хочется одновременно оттолкнуть и прошептать: «Только не останавливайся». От возбуждения становится жарко и тесно в штанах, Арно кусает губы, и вдруг упирается руками в грудь Стеффена, мягко отстраняя его от себя.

— Подожди.

Людвиг настороженно смотрит на него, явно готовый отпрянуть и сделать вид, что ничего не произошло.

— Сначала пообещай, что будешь меня слушаться.

— Обещаю.

Арно коротко целует его в губы, берет за руку и ведет наверх, странным образом угадывая, где в этом доме спальня. Там он усаживает Стеффена на кровать, сам встает перед ним и начинает развязывать его шейный платок. Людвиг поднимает голову, улыбается, глядя на Савиньяка, и кладет ладони ему на бедра. Не привлекая к себе, просто согревая. Он ни о чем не спрашивает, когда Арно завязывает ему глаза, и это придает виконту Сэ уверенности в себе. Он мягко толкает Людвига в грудь, заставляя опрокинуться на постель, снимает с себя ремень, заводит графу руки за голову и стягивает их. Затем сбрасывает сапоги, раздевается до пояса, расстегивает бриджи Стеффена и неуверенно останавливается.

— В левом ящике бюро.

Там действительно находится склянка с маслом.

Арно морщится и закусывает губу, но делает все сам. Немного больно, чуть больше — страшно, но Стеффен не произносит ни слова, даже когда Савиньяк оседлывает его бедра, и лишь коротко выдыхает, когда Арно впускает в себя его член, осторожно насаживаясь на него. Вверх-вниз. Так просто. Сначала больно, а потом вдруг резко становится хорошо, и Савиньяк ласкает себя одной рукой, всхлипывая сквозь зубы. Людвиг лишь едва заметно подается навстречу и прерывисто дышит, запрокинув голову. А потом движения становятся короткими и дергаными, Арно чувствует, как внутри него пульсирует и разливается горячее, он вздрагивает, и через несколько секунд тоже кончает. Затем он встает, вытирает себя и Стеффена краем покрывала, торопливо одевается, развязывает руки своему любовнику и выходит из спальни. Когда через несколько минут Людвиг присоединяется к нему в библиотеке, Арно непринужденно спрашивает у него, почему тот не говорил ему до сих пор, что интересуется гравюрами старых мастеров.

***

— Господа, а вы слышали о грандиозном скандале, разгоревшемся в Липпе?

— Ее Величество снова застала Его Величество с одной из своих фрейлин в будуаре?

— Барон, не отвлекайтесь! Берите карту...

— Прошу прощения... Десятка Скал. Чем вы на это ответите?

— Пожалуй, я пас. Так что за скандал?

— На этот раз, увы, политический. А вот Стеффен, он же дипломат и наверняка должен знать все детали.

Арно поднимает глаза от карт и переводит взгляд на своего любовника. Они оба предпочли бы провести этот вечер вдвоем, а не в доме главы Морской компании, где собирается местное общество, но приличия необходимо соблюдать, а подавать повод для сплетен ни один из них не хочет.

— Сомневаюсь, что знаю больше вашего, граф... Шесть Ветров и еще сто таллов сверху. Расскажите, что слышали вы, а я попытаюсь дополнить ваш рассказ.

Игра ненадолго прерывается, поскольку все заинтересовались политическим скандалом.

От горящих свечей на лицо Людвига ложатся мягкие тени, и Арно хочется провести ладонью по его щеке, но он лишь откладывает карты и тянется за бокалом с вином, как бы случайно дотрагиваясь до его пальцев. Тот в ответ под столом задевает коленом бедро Савиньяка. Это что-то вроде игры — незаметно для окружающих коснуться друг друга. Арно откидывается на стуле и облокачивается на резную спинку так, чтобы его локоть задевал плечо Стеффена. Нет, это больше, чем игра. Держаться, цепляться, дотрагиваться... если бы мог, Арно вообще не прерывал бы эту связь.

— Что ж, извольте. Недавно наш король заключил торговое соглашение с Каданой. Ничего секретного: снижение пошлин на ввоз пеньки и соли, и прочее, в чем лучше понимают купцы. А на последнем балу во дворце талигойский посол при всех поинтересовался у главы Королевского совета, маркиза Лаудрупа, зачем Гаунау понадобилось заключать военный договор с Каданой! Когда маркиз выразил живейшее недоумение, талигоец продемонстрировал ему копию того самого договора, вернее, секретное приложение к торговому соглашению. Лаудруп поставил на уши всех своих подчиненных и даже грозился расстрелять их через одного! По-видимому, предатель едва ли не кто-то из членов Совета. А вы что скажете, Стеффен?

— Добавлю, что после этого скандала каданцы собрались было расторгнуть ни в чем не повинное торговое соглашение, а их посол, насколько мне известно, имел длительную беседу с послом Талига. На днях мы принимали представителей купеческой гильдии Каданы и потратили немало сил на то, чтобы убедить их, что Гаунау действительно заинтересовано в снижении пошлин на пеньку, и вовсе не пытается этой пенькой прикрыть интересы военные. Полагаю, что документы мог выкрасть и не слишком значимый человек. Соглядатай мог быть простым секретарем.

— Виконт, а что скажете вы? Возможно... — рассказчик поворачивается к Арно, явно собираясь пошутить на тему «талигойского шпиона», но Савиньяк перебивает его.

— Я — военный офицер, господа, и считаю шпионаж делом, недостойным офицерской чести, хотя, разумеется, и полезным. Политикой я предпочитаю не интересоваться, оставляя это дипломатам, — короткая улыбка в сторону Стеффена.

Говоря все это, Арно думает о том, что Людвиг на самом деле вполне годится на роль того самого лазутчика, которому на самом-то деле совсем не обязательно находиться в столице. Он участвовал в подготовке переговоров и наверняка знает куда больше, чем говорит. Кроме того, та странная поездка в рыбацкий поселок и таинственный разговор... Хотя, с другой стороны, Людвиг мог договариваться о покупке лодки, например. Он ведь даже не передавал тому человеку никаких бумаг.

— Наконец-то можно уйти, я устал от их болтовни за целый вечер, — Арно набрасывает на плечи плащ.

— Да.

В следующую секунду он вздрагивает от прикосновения и дергается, сбрасывая с плеча чужую руку. Движение получается слишком резким, и что-то острое задевает щеку. Это оказывается пряжка на перчатке Людвига.

— Извини, я, кажется, поранил тебя.

— Ничего, я сам виноват.

Савиньяк стирает пальцами кровь, выступившую на щеке, и продолжает одеваться. Когда они выезжают за ворота, он окликает едущего чуть впереди Стеффена:

— Вал... Людвиг, тебе не кажется, что барон играл нечестно?

— Возможно. Ему действительно, невероятно везло.

Всю оставшуюся дорогу они молчат. Царапина Арно все еще кровоточит, и он проводит по ней рукой, а затем подносит испачканные кровью пальцы к губам, задумчиво глядя в спину Стеффену.

...недавно получил небольшой отпуск и, наконец-то, навестил Васспард. Впрочем, за год, что я там не был, ровным счетом ничего не изменилось. Все те же тишина и спокойствие старых стен, и каждую ночь, подолгу лежа без сна, я думал о тебе. Представлял, как беру тебя, спящего на этой самой постели, а ты стонешь сквозь сон от боли, но сам двигаешься мне навстречу. А когда засыпал, мне снился солоноватый привкус на губах. Не понять, слезы или кровь. Твои поцелуи всегда бывают солоны...

Арно тесно и душно в городе. Стоит установиться морозной солнечной погоде, и он снова постоянно тянет Людвига куда-нибудь, ничуть не боясь холода. Летя во весь опор по белому полю или с хохотом обтрясая заснеженное дерево и кидаясь снежками в белок, он чувствует себя совсем мальчишкой и забывает обо всем. Он улыбается и довольно жмурится, когда Стеффен целует его, опрокинув в снег и придавив собой сверху.

Савиньяк дышит на заледеневшее окно, пытаясь разглядеть сквозь него, что происходит на улице.

— Темно. Ничего не видно... только слышно, как волки воют.

— Я думаю, метель утихнет лишь к утру. Хорошо, что мы не стали возвращаться в город, иначе наверняка бы попали в самый буран.

Арно, наконец, отходит от окна и подходит к печке, протягивая к ней замерзшие руки. Маленький охотничий домик напоминает ему избушку сказочной колдуньи. Деревянная мебель из толстых сосновых досок, на которых кое-где видны застывшие капельки смолы, кровать, укрытая медвежьей шкурой, пучки можжевеловых веток, висящие над печкой... и сугробы по пояс, отделяющие их убежище от всего окружающего мира — маленькое сонное царство, пахнущее деревом и сухими травами. Не нужно ни на кого оглядываться, никому ничего доказывать и раз за разом пересиливать себя, можно просто дремать под треск сгорающих дров. Иногда Арно кажется, что он мог бы прожить так целую жизнь. Но только иногда.

Они сидят на полу перед открытой печью и по очереди подбрасывают в нее сухие ветки. Совсем рядом, но все же не касаясь друг друга, так, словно это какой-то ритуал. Отсветы пламени придают всему вокруг теплый янтарный оттенок, напоминающий о солнечном лете. Движения, которыми они молча отправляют в огонь хворост, собранны и оттого по-особому красивы.

Так проходит несколько минут или целый час. Может быть, больше. Людвиг тихо произносит, не отводя взгляда от огня:

— Иди ко мне.

Арно почти привычно снимает с себя ремень, развязывает платок на шее Стеффена. Когда он берет его руки в свои, тот делает попытку отстраниться, но Савиньяк мягким и в то же время предостерегающим голосом говорит:

— Ты же обещал меня во всем слушаться.

И Людвиг больше не сопротивляется, послушно откидываясь назад, как в прошлый раз. «Как странно, — думает Арно, отдаваясь Людвигу, — это всего лишь второй раз. Разве все, что происходило раньше, было меньшей близостью?»

Когда все заканчивается, Савиньяк не уходит и не пытается отстраниться. Он ложится на Людвига сверху, обхватывает его ногами за талию и медленно, вдумчиво начинает целовать в губы.

***

— Два! В плечо.

— Ах так... тогда...

Они кружат по залу уже четверть часа, и это второй поединок за это утро. У Людвига хорошая школа, чем Арно приятно удивлен — он не ожидал от дипломата особого мастерства, но они фехтуют на равных. Да что там, Савиньяку с трудом удается удерживать паритет. Ложный удар по ногам, который на самом деле приходится в корпус, один из простейших ударов-обманок, но выполненный с должной быстротой, приносит Арно победу.

— Три! Может, передохнем немного?

Людвиг кивает, расстегивает колет и вытирает рукой лоб.

— Ты загонял меня. Покажешь тот удар, которым достал меня во второй раз?

— Хорошо, — Арно протягивает ему бокал с вином, а сам отхлебывает прямо из бутылки.

Немного передохнув, они возвращаются к брошенному оружию.

— Не хочешь попробовать драться в кэналлийской манере?

— Шпага и кинжал? Охотно!

Теперь уже перевес на стороне Людвига, под градом ударов Арно уходит глухую оборону и почти не рискует контратаковать. Это злит его, но Савиньяк не дает воли эмоциям и внезапно вспоминает один финт, которому его когда-то учил Алва. Ложный удар в бедро, блокирующий шпагу противника, шаг влево и удар кинжалом в горло. Но Савиньяк двигается слишком поспешно, и Стеффен разгадывает его маневр и быстрым движением выбивает у Арно шпагу из рук. Сэ морщится от резкой боли в вывернутом запястье, но сдаваться не собирается, и поднимает руку с кинжалом для защиты, но Людвиг просто отбрасывает свой кинжал и перехватывает запястье Арно. На какую-то секунду они оказываются вплотную друг к другу, и в глазах Стеффена мелькает что-то странное, отчего у Савиньяка перехватывает дыхание, и хочется закрыть глаза и запрокинуть голову, подставляя незащищенное горло... Но жесткая хватка пальцев на его руке исчезает, и одновременно с ней — непонятное чувство. Арно поднимает отлетевшую шпагу, и они продолжают тренировку.

***

За окнами снова вьюжит, а в библиотеке в доме графа Стеффена жарко пылает камин и пряно пахнет остывающим шадди. Арно лень говорить о чем-то, у него слипаются глаза, и, в конце концов, он сползает по софе вниз, укладывая голову на колени Людвигу. Савиньяк дремлет. Ему снится море, почему-то южное, качающие его волны и золотистая лунная дорожка на чернильной воде. И там, во сне, он слышит голос, знакомый и незнакомый, давно позабытый и сохраненный в ровных строчках на гладкой бумаге:

— Ты не помнишь, но твое тело помнит. Позволь ему откликнуться, позволь ему узнать меня.

Волны ласкают его плечи, оглаживают и целуют шрамы, и Арно почти хочется подставить им спину, но сон вдруг обрывается. Когда он открывает глаза, Людвиг смотрит на него с всегдашней спокойной полуулыбкой, а руки его лежат на плечах Савиньяка. Виконт Сэ резко поднимается, машинально проводя рукой по груди, но колет по-прежнему наглухо застегнут, и он успокаивается.

Возвращаясь через пару часов домой, Арно вдруг останавливается и подставляет лицо снегу. Кажется, что в кожу впиваются мельчайшие ледяные иглы, и немеют в губы, но он все стоит и смотрит куда-то вверх, судорожно сжимая эфес шпаги.

***

Людвиг, комично нахмурив брови, медленно обводит указательным пальцем контур улыбающихся губ Арно.

— Что вы рисуете, господин художник? — спрашивает, не выдержав, Савиньяк.

— Разумеется, вас, сударь.

... в воде. Она ледяная, течение очень медленное, и я почти не чувствую, как касаюсь тебя, лишь вижу, как мои пальцы в безмолвном разговоре скользят по твоей коже, кажущейся совсем тонкой и прозрачной...

Иногда они бывают в салоне графини Рейграссен, где выступают музыканты, приглашенные из столицы. Слушая музыку, Савиньяк всегда очень пристально следит за руками музыканта. Поднимая голову, он неизменно ловит на себе взгляд Стеффена, полный того, что можно было бы назвать нежностью.

...когда хлыст рассекает кожу, оставляя на ней следы, а я не могу пошевелиться — это сводит с ума. Мне хочется почувствовать тебя в себе, чтобы ты взял меня так же жестко, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не начать просить...

— У тебя было много женщин до меня?

— Нет.

— А мужчин?

— Ни одного.

— Наверняка врешь! Я тебе не невеста в первую брачную ночь, рассказывай!

— Ты единственный.

Арно задумчиво водит пером по чистому листу бумаги и представляет, как Валентин берет его перед большим зеркалом, а сам он прогибается в пояснице, словно куртизанка, и кусает губы, пытаясь унять дрожь и глядя, как в его тело входит не горячая плоть, а тускло поблескивающий кинжал, направляемый рукой его возлюбленного.

— У тебя руки замерзли, — Стеффен берет ладони Арно в свои и согревает дыханием.

Вечер, они одни на пустынной пристани. Савиньяк осторожно высвобождается и отворачивается, глядя на волнующееся море.

...и иногда мне хочется, чтобы Людвиг выпутался из платка, которым я связываю его руки, и грубо взял меня. Но наутро нам пришлось бы расстаться, потому что я не хочу позволять это никому, кроме тебя.

— Останься сегодня?

— Нет, — Арно улыбается и целует Стеффена в губы. Надевая плащ и перчатки, он думает о том, что никогда не сможет позволить себе заснуть в одной постели с Людвигом.

...слышать, как ты, задыхаясь, произносишь мое имя. Видеть, как рассвет окрашивает твою кожу в золотистый. Губами ловить твои стоны до крика. Обнимать тебя, выцеловывая каждый след на твоем теле. Иногда мне кажется, что твоя кровь течет по моим венам. Люблю тебя...

***

Арно просыпается среди ночи. Свеча, которую он не стал гасить, когда ложился спать, уже догорела, и комнату заполняет ровная, не нарушаемая мельтешением теней и отблесков света темнота. Савиньяк поднимается с постели и, не зажигая свет, начинает торопливо одеваться. Затем он спускается в людскую, расталкивает первого попавшегося слугу и приказывает седлать его лошадь. Лакей явно удивлен причудой молодого господина, но приказание исполняет беспрекословно и очень быстро.

Пуская лошадь рысью по ночному городу, Арно сам себе кажется выходцем, и это сравнение его веселит.

Дверь в доме Стеффена не открывают довольно долго, наконец, Савиньяк слышит шаркающие шаги за дверью и сонный, старчески-дребезжащий голос привратника:

— Кто здесь?

— Виконт Сэ. Мне нужен граф Стеффен.

— Но господин граф спит. Приходите утром, сударь...

— Срочно!

Арно так по-военному чеканит слова, что перепуганный слуга, явно решивший, что началась война, не иначе, мгновенно отпирает дверь и отправляется будить господина.

Людвиг спускается через пару минут. На нем домашние бриджи и расшнурованная рубашка навыпуск, а волосы слегка всклокочены.

— Арно, что-то случилось? — несколько встревоженно спрашивает он.

— Нет, — растерянно улыбается Савиньяк, вдруг понимая, что явился посреди ночи, перебудив весь дом.

— Идем, — Стеффен, ничего больше не спрашивая, берет его за руку и ведет за собой, а Арно на ходу пытается распутать завязки плаща.

— Приказать подать вина? — Людвиг закрывает за ними дверь спальни и оборачивается.

— Да... То есть нет, не нужно.

Арно смотрит на разобранную постель, наверняка еще хранящую тепло сонного тела, и почему-то смущенно отводит глаза. Стеффен подходит к нему вплотную, берет в ладони лицо Савиньяка и снова спрашивает:

— Так что же случилось?

Арно фыркает и улыбается:

— Да нет же, ничего, — и целует Стеффена в губы, обрывая нелепый разговор. Не говорить ведь, в самом деле: «Мне снился какой-то сон, не помню, какой именно, а когда я проснулся, то решил, что мне нужно немедленно увидеть тебя».

Стеффен отвечает на поцелуй, но почти сразу же делает попытку отстраниться, и Арно кладет руки ему на бедра.

— Больше никаких разговоров, — выдыхает он и усмехается, с нажимом поглаживая пах любовника, а затем оглядывается, ища какую-нибудь ленту или пояс.

Людвиг, проследив за его взглядом, достает из ящика секретера портупею, на которой обычно носит шпагу, а Савиньяк берет со стула, где сложена одежда, шелковый шейный платок. Прежде, чем завязать Стеффену глаза, он целует его в висок, а потом подталкивает к стоящему возле камина креслу.

В спальне сильно натоплено, воздух сухой и горячий, а от стоящей на окне вазы с еловыми ветками идет свежий хвойный запах, и от этой смеси у Арно слегка кружится голова. Он утыкается лицом в шею Людвига и начинает двигаться. Это сначала немного неудобно, и коленки упираются в спинку кресла, но Савиньяку нравится чувствовать любовника так близко, целовать его лицо и горло, ловить губами дыхание. Он сильнее сжимает бедрами бока Стеффена, заставляя его выгнуться и с судорожным всхлипом

глубже толкнуться в Арно.

Это так горячо, так сильно и остро, кажется, что можно сойти с ума, если это продолжится, и Савиньяк беспомощно вжимается в Людвига и замирает, тяжело дыша.

— Останься... сегодня... — просит Людвиг.

— Нет, и ты это знаешь, — шепчет Арно, прикусывая его за ухо.

— Ты никуда не пойдешь, — голос вдруг становится спокойным и четким.

Савиньяк выпрямляется и вскидывает голову, но у Стеффена завязаны глаза, он видит лишь сжатые в линию губы, и это вдруг приводит Арно в бешенство.

— Ты не смеешь... — тихо начинает он, но Людвиг резко подается вперед и тихо произносит ему прямо в губы:

— Ты мой и всегда был моим. Я хочу слышать, как ты, задыхаясь, произносишь мое имя, видеть, как рассвет окрашивает твою кожу в золотистый, обнимать тебя спящего, выцеловывая каждый след на твоем обнаженном теле. Мой Арно. Иногда мне кажется, что твоя кровь течет по моим венам. Я люблю тебя...

Сердце бьется так бешено, что, кажется, вот-вот выскачет из груди, и Савиньяк думает, что он провалился в безумный сон, но Валентин, больше не дипломат-иностранец со странным выговором, а его Валентин целует его губы, и в этом поцелуе уже нет ни капли притворой мягкости и осторожности.

— Сними рубашку и принеси нож.

Арно послушно поднимается с колен Придда, на ходу раздеваясь, берет со стола нож для резки бумаги и перерезает платок, которым стянуты запястья Валентина. Он торопится, и от неловкого движения на коже выступает кровь, которую Савиньяк тут же слизывает. Затем он вкладывает нож в руку Придду и снова садится верхом на его колени. Валентин обнимает его, притягивая к себе, и Арно со стоном начинает тереться членом о его пах, чувствуя, как прохладные ладони неторопливо скользят по его спине.

— Пожалуйста, — шепчет Савиньяк, как можно сильнее вжимаясь в Придда, и моментально напрягается, когда его кожи касается металл.

— Все, что ты захочешь, — отвечает Валентин, и Арно сладко жмурится от слабой боли.

Хватает всего нескольких минут, чтобы возбуждение, нараставшее, как снежный ком, достигло предела, и Савиньяк кончает, резко дернувшись и вцепившись зубами в плечо Придда. Отдышавшись, он немного отстраняется и снимает с Валентина повязку. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза, а затем Придд накрывает губы Арно своими. У Савиньяка немного саднят свежие царапины на спине, но, стоит Валентину коснуться их рукой, он выгибается навстречу его ладони и сильнее сжимает коленями его бедра.

***

Когда под утро, уставшие, они перебираются в кровать, Савиньяк уютно устраивается в объятиях Валентина, прислонившись спиной к его груди. Придду совсем не обязательно видеть его лицо, чтобы знать, что его Арно улыбается во сне.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.