Пережить Джастина

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Prydderi
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Штефан Гирке-ур-Приддхен-ур-Габенхафт Джастин Придд Валентин Придд Вальтер Придд
Рейтинг: R
Жанр: Angst
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Кэналлийское — Алве, тюрегвизе — Матильде, касеру — Клементу, героев — Камше, а мы просто играем.
Аннотация: нет
Комментарий: Написано на Фандомную битву 2012
Предупреждения: Смерти персонажей

Если бы сейчас нашелся какой-нибудь храбрец и спросил графа Гирке, что его тревожит, он не смог бы дать внятного ответа. Штефан сам не понимал, что его беспокоило: то, что ситуация затягивалась, или то, как она изначально сложилась.

Герцог Алва для начала непростительно опоздал, подарив противникам возможность радоваться — в пику своим несколько растерявшимся секундантам, а теперь медлил, словно чего-то ожидая.

Не иначе — знака от Чужого.

Черная тварь уютно умостилась на скате побуревшей от времени и сырости монастырской крыши, нагло взирая вниз на непрошенных вторженцев и лениво подергивая пушистым кончиком хвоста, с каждым ударом, отсчитывающим минуты раннего утра. Ворон скосил взгляд на матерое, в масть ему самому, животное, словно приглашая его к разговору. Безмолвному, циничному, обстоятельному и понятному только этим двоим.

Откуда-то взялась мысль, неприятно и болезненно царапнувшая закатными когтями: «Он знает. Не может не знать».

«Пустое... Не может — знать».

Сколь бы усердно ни шептались дворцовые и простолюдины, множа досужие слухи и сплетни — будто Алве покровительствует ни много ни мало — Повелитель кошек, но Рокэ — не Леворукий, читать в чужих сердцах ему не под силу.

Знаешь только ты один: сколько ночей пришлось пережить — молясь о благословенном сне хоть на минуту; сколько бутылок кэналлийского (какая ирония!) выпить — в попытке забыться хоть на час; сколько раз ты мечтал о смерти и расплате — навсегда. И вот она пришла — когда уже отчаялся надеяться, когда не смог или не пожелал отвертеться; пришла и смотрит... насмешливыми синими глазами.

Время неумолимо плавилось и текло под лучами солнца, поднимающегося из-за стены аббатства, делая ожидание особенно тоскливым. А Первый маршал все стоял вросшей в каменные плиты гальтарской статуей, не совершая ни малейшей попытки сдвинуться с места и не отрывая взгляда от кошачьего отродья.

«Ну же... Что ты мешкаешь?»

Нервы окончательно сдали. Под ребрами будто одна за другой лопнули от напряжения натянутые до предела струны, позволив сердцу беспрепятственно провалиться вниз.

Лучше страшный конец, чем бесконечный страх. Гирке сделал короткий стремительный шаг в сторону, обходя замершего герцога по полукругу; в глазах ослепительно полыхнул солнечный свет, сходный со вспышкой от рокового выстрела.

* * *

— Дядя... — Юстин резко дернул поводья. Линарец норовисто вскинул точеную голову, протестующе прянув ушами, но, тем не менее, ускорил шаг и нагнал саврасого коня Гирке. Вдалеке от лишних ушей граф Васспард чурался официоза, предпочитая ему более душевные и искренние обращения. — Ты ведь знаешь, зачем меня вызвал отец? Это связано... — юноша помедлил, окаменев лицом на мгновение, и сжал губы в узкую упрямую полоску. Несколько снежинок сей же час не преминули облюбовать себе место на ресницах, опушив их белым крошевом. — С Алвой... То есть с Первым маршалом.

На заиндевелой торкской тропе они были единственными путниками в поздний, плавающий в густых, как молоко, зимних сумерках, час. Можно было говорить, не таясь, однако строгий наказ брата не сообщать о цели путешествия ставил требования Дома выше личных симпатий.

— Герцог Придд все скажет сам. — В отличие от племянника, Штефан не пренебрегал приличиями. Хотя, если не кривить душой, пытался избавиться от гнетущего чувства. Нависающее над головами темнеющее небо давило безликой массой, сообщая странникам свою унылую безрадостность.

Джастин насупился, скривился как-то очень по-детски и уставился вперед, перенеся весь интерес на плутающую в темноте дорогу.

«Мальчик мой...» — за отсутствием собственных детей граф привык к этому мысленному обращению, как и к изменчивому характеру адресата, его пронзительным фиолетовым глазам изначальной твари. Несносный ребенок, головная боль всей семьи с самого раннего детства.

Исполинский серый и массивный силуэт родового замка вынырнул из-за стен Придды, до того закрывавших обзор. Замок находился в полухорне от поселения и потому появлялся перед взглядом всех путников, следующих по Северному тракту, неспешно и величественно.

Гирке отметил про себя, что даже в отдалении стрельчатые узкие бойницы и острые пики башенных шпилей выглядели так, словно всегда были настороже, чутко и пристально наблюдая за окрестностями. Пасмурный день усиливал недобрые предчувствия. Сырой воздух был наполнен гнилостным запахом преющей листвы и мерными чавкающими звуками грязи под копытами коней. Даже жизнерадостные красные капли ягод на придорожных кустах бузины не скрашивали унылый пейзаж. Здесь, во Внутренней Придде, зима никак не могла утвердиться в своих правах, ведя с предшественницей затяжную и бескомпромиссную войну, сплошь состоящую из стремительных атак и не менее поспешных отступлений.

Не сговариваясь, оба всадника направили животных к распахнутым городским воротам. Объездной дорогой было бы проще и быстрее добраться до поместья, чем топтаться по шумным и кривым городским улочкам… Но ни тому, ни другому малодушно не хотелось приближать момент вхождения в родные пенаты.

Дом встретил пустотой и безмолвием, изредка разбавляемыми мышиной возней слуг на краю зрения и слуха. В Васспарде умели быть незаметными. И не замечать — тоже.

Это отсутствие ключевых фигур было хуже, чем обнаружить весь семейный совет в сборе. Штефан перевел дыхание и вопросительно посмотрел на вышедшего встречать гостей второго сына супрема.

Валентин качнул в ответ коротко стриженной каштановой головой и неопределенно пожал плечами:

— Все задерживаются. Непогода. Ирэна забрала младших погостить в Альт-Вельдер, чтобы не мешали.

Кратко, емко, холодно. В отличие от старшего брата, подросток сторонился кузена отца; других, впрочем, не меньше. Предпочитал проводить время за книгами в библиотеке или в долгих прогулках.

— Рад тебя видеть, Юстиниан, — и снова короткий кивок, уже в сторону графа Васспарда. Вот здесь не утаить — ему действительно рад, хоть и тщательно скрывает. Джастин — взрослый, много повидавший, но не настолько, чтобы отдалиться и закостенеть в жизненном опыте. Глоток свежести в затхлой атмосфере традиций и правил.

Выматывающие долгая дорога и напряжение в итоге взяли свое, провалив графа Гирке в затяжной сон, едва тот успел коснуться щекой подушки, до середины следующего дня. Впрочем, он мог и не утруждать себя поспешным просыпанием под робкий стук камердинера в дверь. Прошло больше суток, а остальные участники действа все так же не спешили явиться.

Ужин прошел под аккомпанемент ничего не значащих любезностей и вежливых обменов репликами — будто они сейчас находились на пышном светском приеме, а не за семейной трапезой на три персоны. Правда, Валентин и Юстиниан под конец все чаще обменивались пристальными взглядами, как вынужденные скрываться, но весьма нетерпеливые заговорщики. Штефан старался не обращать внимания. Ему хотелось как можно скорее покончить со всем, вернуться в Олларию, с головой окунувшись в бурлящее варево столичной жизни. Долг долгом, но семейные разборки — гиблое дело, уж увольте.

— Я могу войти? — Джастин улыбнулся неожиданно широко и искренне, без ожидания ответа просачиваясь в Малую гостиную, где Гирке успокаивал растущую под вечер тревогу вином. При неверном свете пляшущего пламени камина и всего пары свечей наследник Приддов выглядел совсем мальчишкой: долговязым, гибким и беззащитным. И довольным, как всякий задумавший нечто интересное.

— Разумеется, — Штефан отставил полупустой бокал и жестом пригласил племянника в соседнее кресло. Терпкая красная жидкость уже давала о себе знать, согревающим теплом разливаясь по жилам. Достаточно, чтобы продержаться еще один вечер.

Граф Васспард замялся, покосился на початую пыльную бутыль, однако не поспешил присесть.

— Я пообещал Валентину, что мы устроим стрельбу по мишеням. В замке полно оружия, но эти морисские пистолеты… — несвойственное смущение, возможно, наигранное, но такое располагающее. — Я заметил у вас. Ценная и редкая вещь… Мне хочется их опробовать, и брату тоже.

— Более того, — вино таки ударило в голову, и тело наполнила необъяснимая легкость. Леворукий возьми, хотелось вымарать из души все тревоги и на мгновение поддаться забытой беспечности. — Пожалуй, я к вам присоединюсь…

Второй сын Вальтера запаздывал; спустя полчаса Джастин все еще месил ногами влажную землю сада под расплывающимся взглядом Штефана. Гирке надоело ждать, и он в который раз осматривал украшенное гравированной вязью смертельное произведение искусства, небрежно взводя и опуская курок.

Стоящая поодаль гибкая осина, выбранная жертвой на заклание, трепетала остатками листвы на черных плетях ветвей. Граф с ленцой примерился, вытянул руку, потянулся второй — унять дрожь…

Оглушительно громкий звук выстрела, пороховой дым в глаза, неожиданно сильная отдача в руку смешались в одно затрудняющее восприятие действительности целое. Через пелену этого марева донесся слабый вскрик.

— Джастин…

Распластавшееся на спине, неловко подвернувшее колени тело корчилось, загребая скрюченными пальцами мелкий щебень садовой дорожки. При приближении бросилось в глаза то, как ладони мгновенно покрываются кровоточащими царапинами, а под короткие полумесяцы ногтей забивается грязь. И еще неестественная, стремительно набирающая силу бледность кожи.

Граф Васспард извивался дождевым червяком, бесцеремонно вытащенным на поверхность, и словно пытался ввинтиться назад, в уютную утробу мягкой почвы. Спрятаться там от боли, растекающейся темным пятном по сукну казенного мундира.

Штефан упал на колени, попытался прижать рану ладонью, и невольно отдернул руку, когда пальцы нащупали отвратительно слизкую от крови плоть и соскользнули по ней в рваное отверстие от пули.

Еще немного, и его бы стошнило. Переполненный «Кровью» желудок так и просился вывернуться наизнанку. Граф сдержался из последних сил, уловив шевеление губ умирающего.

— Зачем? — выплюнул с кровавой слюной Джастин, в упор глядя стекленеющими прозрачными глазами. — Я… ведь ничего не сделал…

Кажется, ему все-таки стало дурно.

* * *

Утреннее солнце последний раз блеснуло на приближавшемся клинке; раздробилось на тысячи маленьких сверкающих подобий и стремительно окрасилось ярко-красным. Граф Штефан Гирке, кажется, еще хотел что-то сказать, выкрикнуть то ли покаянное, то ли обвиняющее, но глупое горло решило за него: с тихим треском рвущейся материи разошлись мышцы и сухожилия на гортани, разомкнулись зияющим вторым ртом, захаркавшим тягучими сгустками крови. Тело еще несколько мгновений сопротивлялось вселенской несправедливости, затем смирилось и обреченно рухнуло на каменные плиты.

Последняя мысль в угасающем разуме совпала с торжествующим «мявом» монастырского кота.

«Наверное, он все-таки знал…»

* * *

Супрем скривился и ослабил белый шейный платок. Не стоит себе лгать: не душноватый цветочный аромат с окрестных клумб стал причиной того, что дыхание перехватило и заперло в груди — вместе с запахами в настежь распахнутые окна домашнего кабинета назойливо просочились и дурные вести.

Слухи по столице разносятся споро; быстрее, чем хорошенькая девушка меняет возлюбленных. Оллария, вдохновенная сплетница, падкая на любые кривотолки и пересуды, на все лады обсуждала новую победоносную дуэль Первого маршала, находя в будничных разговорах забытье от недавних событий Октавианской ночи.

Во внезапном порыве раздражения герцог Придд смахнул записку, доставленную из дворца доверенным человеком; она, спорхнув со столешницы и покружив перед глазами, медленно спланировала на пол, да так и осталась лежать вопиющим светлым пятном. Ярость угасла так же стремительно, как и вспыхнула, сохранился только пепел усталой досады.

Штанцлер — настоящая лиса, а не гусь; ловко улизнул в последний момент из, казалось бы, глухого угла, оставив с носом охотников.

Остальным повезло меньше: Бледный Гиацинт, вероятно, не будет прилюдно лить слезы, но облачится по случаю сестринского траура в особо печальную маску, продолжая смущать умы и сердца трепетных юнцов; кто будет страдать по коменданту Олларии — Вальтер не знал и не имел такого намерения. Что до последнего, который стал первым — если верить слухам…

Герцог пока не решил, огорчает его факт утраты — или освобождает. Хотя все-таки…

В родовом особняке, несмотря на позднюю весну, повеяло чем-то глубинным. Будто пронесся зимний неумолимый вихрь и заключил единственное в комнате живое существо в пронизывающие, сковывающие конечности ледяные объятия.

Холод ластился, тыкаясь ласково и доверительно в подставленные ладони, и герцог Придд непроизвольно сжал пальцы в кулак, смяв идеальную белопенную волну кружев.

«Брат мой, брат… Что ты наделал…»

Два года назад призраки долга и приличий, всегда маячащие за спиной Дома Волн, сказали свое веское слово, не оставив никому из участников права на выбор, но они вряд ли смогли заставить простить и забыть.

«Человек предполагает, а Создатель…» — напомнил он себе после продолжительной внутренней паузы и нахмурился, вновь уставившись в скрытую изысканными лиловыми шпалерами стену.

Можно сколь угодно настойчиво бежать от горьких воспоминаний, но сегодня свидетелей событий стало на один меньше. С этим также придется жить.

Он часто задавался вопросом — простил ли граф Гирке себе? Придды редко выказывали эмоции внутри семьи; на людях не совершали опрометчивых и спонтанных поступков, и никто не мог с полной уверенностью предположить, что таится в глубине бездны.

Вальтер устало закрыл глаза; смотреть было больно. На темной внутренней стороне прикрытых век немедленно четким отпечатком отобразилась сцена, что, кажется, будет преследовать его до гробовой доски.

* * *

Свет толстых желтых свечей в высоких резных шандалах отшатнулся в непритворном испуге, ощутив накал страстей, витавших в вымороженной просторной гостиной. Вчерашняя оттепель снова уступила место издевательской зиме, теперь она вовсю буйствовала за каменной кладкой стен Васспарда и внутри комнаты. Ирония судьбы — в кои-то веки в душе все кипело.

Произошедшее было слишком немыслимым для будничного человеческого понимания; разум отказывался воспринимать не только детали и слова; взгляд ускользал, терялся, метался вдоль стен и угрюмо возвращался, случайно отразившись от присутствующих в комнате фигур.

— …несчастный случай, — в который раз за утро упрямо и тихо повторил кузен, пряча глаза.

Убить… уничтожить, вытрясти душу из этого безвольного, раздавленного тела.

Тогда, возможно, наступит желанное облегчение, однако извечная спрутья рациональность на каждый ярый всплеск услужливо подсказывала: «Нет, это не решение проблемы. Думай дальновидно».

И герцог Придд опять старался смотреть в сторону, покорно слушая голос рассудка и гоня от себя мысли о том, кто никогда не сможет поучаствовать в этом разговоре.

— Я не верю… — звонкий голос справа задрожал от негодования. — Не верю… — глухо, но с отчаянным упорством.

Взгляд, пытаясь сосредоточиться, остановился на живом сыне. Теперь уже… наследнике, графе Васспарде. Фигура в лиловом камзоле, еще совсем по-подростковому угловатая и хрупкая, подалась вперед, стиснув пальцы в кулаки до побелевших костяшек.

Вот кто совершенно не способен сейчас скрывать свои чувства. Ненависть так и выплескивается из светлых широко распахнутых глаз; тонкие губы закушены до крови.

Когда наступит момент окончательного осознания, когда тело старшего брата отправится почивать в фамильный склеп — станет окончательно тяжко.

Отвращение, неприятие деловито извернется и извратит, исказит память, расставив акценты там, где нужно, чтобы не сойти с ума от чувства потери. Нет необходимости слыть провидцем, чтобы предсказывать очевидное будущее.

Все пошло не так. Давно или вчера, в один непрекрасный миг, — сейчас неважно. Идеально выстроенные планы рассыпались, как карточная колода: так бывает, когда ее берет в руки неумелый игрок. Вальтер всегда считал, что блефовать и играть он умеет отменно. Однако, вьехаррон с жизнью — задача, непосильная даже для него.

Можно было сделать проще, банальней. Не вызывать Юстиниана домой из Торки, написать письмо и отослать с кем-то из личной охраны. Дружба с Первым маршалом — слишком лакомый кусок, чтобы проигнорировать возможность ее использовать в изящном сплетении политических интриг.

Подкосило опасение, что сказанного в послании сын ослушается, как много раз до того. А вот в даре убеждения при личной встрече сомневаться не приходилось: воспоминание об одной дивного содержания картине до сих пор было живо в памяти придворных шаркунов. Родные дети, плоть от плоти, кровь от крови, тем и хороши, что за долгие годы знаешь, где надавить.

А если нет, то…

— Что мы будем делать? — осторожно нарушил затянувшееся молчание кузен. Нескладно ссутулился так, будто сейчас сложится пополам.

«Что мы будем делать… Что я буду делать!» — герцог очнулся от мыслей и обнаружил, что оба — и брат, и сын — смотрят на него с напряжением. Один — встревоженно; с затаенным желанием переложить ответственность на плечи главы Дома, как это обычно и бывало — старший во что бы то ни стало обязан держать ответ; второй — отчаянно, с не менее тайной и глупой надеждой на возмездие.

— У вас есть идеи, граф Гирке? — с нескрываемым ехидством уточнил супрем. Два мертвеца за два дня для Дома Волн — непозволительная роскошь. Злость внутри разыгралась с новой силой. Отыграться, хотя бы на словах, хотелось нестерпимо: за сына в соседней комнате, за чужую глупость, за разрушенные замыслы, за непогоду, сварившую из дороги вязкую кашу, задержавшую на пути в Васспард.

В конце концов, за то, что судьба — это лишь набор случайностей.

— Сказать правду? — снова жалкий оправдательный лепет. — Ведь действительно ненамеренно. Курок соскользнул сам по себе, когда я перехватывал пистолет, чтобы лучше прицелиться. Никто не предполагал, что так выйдет. Ни-кто…

— Ненамеренно, значит — ненамеренно, — неожиданно легко согласился Вальтер. Решение пришло как озарение. Как ни жаль Юстиниана, но ему уже не поможешь. — Объявим это несчастным случаем на охоте.

— Несчастный случай… — в ответ плечи Штефана поникли, тяжесть двух слов разом упала на них неподъемным грузом. — На охоте…

Гирке потянулся за бокалом в очередной раз, осекся под взглядом брата и нетрезвой рукой перевернул вино, от чего стушевался еще больше. Жидкость растеклась ровным слоем, проложила путь к краю стола и мерно закапала вниз, собираясь там новым алым озерцом. Валентин неуклюже отскочил в сторону, Штефан испуганно вздрогнул. Вальтер только подвинулся, не желая запачкать одежду.

За сказанное сын его, пожалуй, возненавидит в большей мере, чем убийцу брата. Но да ладно, сделать выбор следует сейчас, пока не поздно. Даже если объяснение покажется злым, жестоким и неуместным, дела семьи — важнее.

— Вы, граф, предлагаете сообщить всему миру, что мой брат не умеет обращаться с оружием? Возможно, для вас так было бы проще. Но, — супрем недобро скривился. — Во-первых, это неразумно. Я не желаю выставлять Приддов посмешищем в глазах двора и Людей Чести. Даже Штанцлер не должен знать, что все наши тщательные расчеты рухнули из-за чьего-то идиотизма.

— Во-вторых, — он помедлил. — Никто не поверит после картины. Если нельзя управлять Алвой, и теперь не скоро представится случай до него добраться, то имеет смысл «охотой» намекнуть, что близкие по-прежнему беззащитны.

Маленькая поправка в чистой правде, ловкая увертка в полуложь — может не исправить, но попробовать изменить неудавшееся.

— Это окончательное решение. И Гирке — проспитесь, наконец. Противно смотреть, складывается впечатление, что мертвец здесь вы.

Судя по перекосившей лицо графа гримасе, шпилька достигла цели. По крайней мере, Штефан, не оборачиваясь, убрался из комнаты, хлопнув напоследок дверью.

Он предпочел бы, чтобы следом вышел и сын, но Валентин, подавив, наконец, все бушующие на лице страсти, остался.

— Отец.

— Да, я слушаю тебя.

— Все равно не оправдаться… перед ним, — юноша выглядел печальным и потерянным, и сейчас каким-то неожиданно, резко повзрослевшим.

— Ты имеешь в виду Создателя? — стало смешно от этой нелепой веры в возмездие Всевышнего. При отсутствии его же милосердия.

— Нет, перед ним, — Валентин широко помотал головой. — Перед Юстинианом. Никому из нас не оправдаться.

* * *

Вальтер подобрал записку, с трудом поднялся и бросил ее в камин, безучастно наблюдая, как пламя голодным зверем пожирает желтоватый лист. Леворукий посмеется над очередной своей каверзой.

Ни возмущаться, ни тем более мстить — супрем не собирался. В конце концов, смерть — это тоже всего лишь набор обстоятельств.

И к тому же все еще оставалось неясное чувство, что эта дуэль — не последняя выплата, которую придется внести за прошлое.

* * *

— Благодарю. Вы свободны, полковник Придд, — Райнштайнер скупо кивнул, давая понять, что разговор, больше похожий на умелый и ненавязчивый допрос, окончен. По крайней мере, на сегодняшний вечер.

Генерал Ариго молча сидел по другую сторону массивного дубового стола, и их с Валентином разделял бронзовый шандал со свечами, загораживающий обзор. Но, даже глядя против света и не имея возможности рассмотреть лицо барона Тизо, герцог готов был поклясться хоть на Эсператии, хоть на крови, что темные глаза смотрят на него с пониманием и состраданием.

Это лишнее… Спокойный взгляд Ойгена был гораздо более привычен и не тревожил заботливо выстроенную внутреннюю защиту.

— Доброй ночи, господа, — получилось излишне по-светски. Наверное, следовало бы обратиться по званию или хотя бы титулу, отдать честь, щелкнуть каблуками и только затем уйти. Или как там принято у военных, к числу которых он отныне принадлежал.

Разговор измотал и выжал досуха, оставив только ноющую и грызущую усталость внутри. Так что герцог просто бережно притворил за собой дверь.

Комнату, которую Валентин делил с Августом, следовало бы именовать клетушкой, настолько она была тесной, скудно обставленной и столь же плохо освещенной. Вполне возможно, что в отдаленном прошлом она служила кладовой или малой оружейной.

Впрочем, неразумно жаловаться на подобную смену места проживания, если сам ее выбрал. А на всех офицеров, особенно беглых столичных мятежников, помещений в замке не напасешься.

Тот факт, что граф Гирке отсутствовал, уйдя проверять расквартирование полка, принес ожидаемое облегчение. Чтобы говорить сейчас и с шурином, даже если это будет перекидывание несколькими сдержанными фразами, сил практически не было.

Косые тени от узкого стрельчатого окна и одинокого пламени свечи накрест пересекли комнату, встретившись неподалеку от низкого комода с тазом для умывания, небольшим зеркалом и кувшином.

Следует зажечь дополнительные свечи, благо на них не экономили, разогнать упрямый полумрак и обессиленно повалиться на кровать, чтобы забыться во сне без сновидений. Но сначала — умыться, смыть с себя липкую пленку воспоминаний.

Вода в кувшине оказалась ледяной; такой, что мороз проникал сквозь кожу и мышцы и сводил челюсти нервной судорогой. Раз-другой ополоснуть лицо — выдержать пытку в третий раз терпения не хватило.

Опустив взгляд к мутной поверхности зеркала, Валентин безотчетно заглянул внутрь и не смог оторваться от открывшегося зрелища. В горле пересохло от неожиданного узнавания, ощущения того, что когда-то, где-то и как-то он видел и это бесцветное узкое лицо, и запавшие глаза с лихорадочным, отчетливо заметным блеском, и сведенные в беспомощной попытке отгородиться худые плечи.

* * *

Есть вещи слишком неприемлемые, чтобы позволить разуму их воспринимать. Есть ситуации, от которых чувства сознательно бегут, укрываясь от ударов судьбы.

Что же погнало его из своей комнаты сюда, что заставило открыть дверь и ждать, впитывая крадущиеся запахи и звуки капризного ненастья? За матовым стеклом окна забарабанил холодный зимний дождь, окончательно размывая очертания окружающего мира и порождая в ушах неясный, тревожный гул.

Он затруднялся дать ответ до тех пор, пока не вздрогнул, отрываясь озябшей щекой от холодной рамы и оборачиваясь на шорох и негромкий, мягкий голос из темноты: «Ну… здравствуй… Тино».

Зябкая сырость сладко гниющих под переменчивым вниманием дождя и снега листьев; туман, обнимающий мягкими молочными руками черные талии деревьев; низкий, внимательный к деталям бледный полумесяц луны — все это идеально сочеталось с эфемерностью происходящего.

Но, тем не менее, несмотря на все попытки, он был не властен убедить себя, что происходящее здесь и сейчас около выхода в ночной сад — лишь дурной сон, от которого страстно хочется очнуться.

— Джастин? — Немыслимо, невозможно, нереально. Не может быть, потому что не может быть никогда.

— Зима в Придде в этот год начинается плаксиво. Не то, что торкские морозы. Они ударяют сразу, без предупреждения, и вымораживают до самого нутра. И от них не скрыться, — бесплотный голос, исходивший из мертвого тела, прозвучал с горькой иронией, не заметив, или не пожелав того сделать, чужого изумления.

— Откуда? Как? — По собственным ощущениям, со стороны Валентин напоминал вытащенного из рыбацких сетей обитателя вод: тот же судорожно разевающийся рот, отчаянное трепыхание на дне утлого суденышка и неверие в несправедливую жестокость жизни.

— Вот так вот. Иногда мы возвращаемся снова… — Юстиниан неопределенно пожал плечами, будто не знал, чего еще не хватало сказанному.

Он ответил не сразу, переваривая информацию; виски заломило от усилия и желания сосредоточиться, а когда слова все-таки продрались сквозь сведенное болезненной судорогой горло — понял, что неожиданно охрип. Изо рта вырвалось невнятное бульканье, в итоге так и не сложившееся в различимую слухом фразу «мне тебя не хватало».

— Тино… — старший брат поднял руку с желанием коснуться кожи Валентина. Оно чувствовалось в искаженной, испытующей и робкой улыбке, в дрожании ладони, тянущейся к трепещущему, родному и близкому теплу.

Графа тряхнуло совершенно неожиданно. Помимо воли окатило нервическим ознобом гадливости к мертвой плоти, зрительно нормальной, неповрежденной, но по сути своей — уже чуждой и неживой. Нынешний наследник Васспарда хорошо помнил пограничное состояние, накрывавшее в те разы, когда он в раннем детстве умудрялся вопреки всему проносить в дом хворую окрестную живность.

Животные норовили забиться в угол, и их приходилось искать по всей комнате, под столом, креслами, широкой кроватью, а иногда и ловить на слабой попытке сбежать в пустынный и темный замковый коридор. Он всегда возвращал их на приготовленное место, пытался отпаивать теплым молоком, тщательно раскладывал перед носом кусочки вынесенных из кухни лакомств. Ужи, ежи, ослабевшие белки из опоясывавшего дом сада смотрели на него темными грустными бусинками глаз, а затем снова стремились уйти умирать. Это была такая своеобразная игра: спаси и сохрани против воли природы. И в ней Валентин отличался завидным терпением.

В конце концов, они ослабевали настолько, что уже почти не шевелились. Валентин усаживался рядом, скрестив ноги, и успокаивающе гладил очередного зверька по шкурке, втайне мечтая, что в этот раз победа будет за ним. Но они все равно испускали дух и превращались в темное и непонятное «оно».

Это «оно» было мертвое, жуткое, неприкасаемое — будто, дотронувшись, можно было заразиться этим тленом смерти. Она сейчас поднимет на него подернутые белесой пленкой неживые глаза и утянет за собой в вечное ничто. Омерзительное ощущение тела, в мгновение ока пересекшего невидимый рубеж, за который живым проход запрещен.

Со временем он оставил надежды на спасение зверей, и детская память о страхе перед смертью притупилась, затаилась внутри до лучших времен. А сейчас вернулась с новой силой.

Валентин сам не сообразил, как уклонился от руки. Юстиниан еще какое-то мгновение нелепо шевелил пальцами в непосредственной близости от лица брата, а затем с тихим вздохом отстранился.

— Я понимаю, — Юстиниан нашел в себе силы улыбнуться. Улыбка получилась вымученной и несколько косой. — Ты всегда боялся смерти, Тино. Я помню, как мой младший брат прибегал за помощью, потому что не мог заставить себя взять в руки умершего ежика или лисенка. Еще чуть-чуть, и были бы потоки слез, но эту границу ты тоже не мог переступить.

Мертвый брат оглянулся и посмотрел на скопище черноты в нескольких десятках шагов от стены замка. Луна тускло блеснула между ночными деревьями и передвинулась вправо, осветив увитую сухими плетями плюща беседку.

— Мы хоронили их там, за щербатой каменной кладкой фундамента, — он небрежно кивнул в сторону строения. — Ты стоял рядом и наблюдал, а затем вздыхал с облегчением, когда все заканчивалось.

Юстиниан поднял руку, почудилось, что он опять потянется к Валентину, но брат только устало потер щеку живым и знакомым жестом.

— Мне нужна помощь, так же как и тебе в детстве.

Эмоции нахлынули неумолимым приливным валом, закружили со всех сторон, сбивая мысли в одну жалкую и сумбурную кучу. Выходцы приходят отомстить, увести за собой виновников трагедии. Непонятная предательская радость от близости неминуемой справедливости затмила и ужас, и непонятную просьбу о помощи.

И еще одна маленькая, детская и наивная мысль вычленилась из общего шума внутренних голосов.

А что если… что если их возможно обменять? Пусть граф Гирке отправляется к Леворукому, к закатным тварям, да куда угодно, а Юсти, родной, близкий Юсти, останется вместо него. На нем нет ни нанесенных ран, ни отвратительных следов разложения, совсем ничего. Все будет как прежде.

Эта сокровенная надежда оказалась настолько сладкой, манящей, что полностью проникла в мятущийся разум, вытеснив остальные мысли. Какое-то время Валентин наслаждался, пока ее не отобрали грубым окриком. Кажется, уже не в первый раз.

— …Тино… Тино… граф Васспард! — голос Джастина спустил с мечтательных небес на грешную землю. Какое-то время пришлось трясти головой, возвращаясь в реальность. Впрочем — разве это была она? До конца он так и не мог поверить даже сейчас.

— …отпустить? Тебя? — уточнил Валентин, наконец, очнувшись. Он ожидал услышать иронию, язвительность, может, насмешку в ответ — любой отклик, доказывающий, что он ослышался, приняв сходное за подобное.

— Меня, других здесь вроде бы нет. Я запутался в паутине собственных иллюзий и чужого обмана. Не думай, что смерть расставляет все по местам. Она решает одну проблему — необходимость что-либо решать лично, — голос брата сбился на шепот: невнятный и оправдательный. — В некотором смысле я даже благодарен за возможность не делать «правильный» выбор. За то, что мне не пришлось предавать, а семье — отважиться на преступление намеренно.

— А как же Гирке? Граф Гирке. — Мир снова распадался тысячами ранящих осколков, и он ничего не мог с этим поделать. — Он убил тебя. Убил по приказу отца!

— Нет. То есть… мог бы. И вероятней всего — сделал бы. Мучительно, противясь приказу... Но, однако, моя смерть — нелепое стечение обстоятельств. Именно поэтому ты должен мне помочь.

Смутный, обрисованный контуром силуэт придвинулся ближе, и сложно угадать: просит он или не оставляет выбора.

— Я не могу, — Валентину показалось, что он крикнул, а на самом деле простонал, и этот стон немедленно поглотила жадная до звуков ночь.

— Ты должен. Мне должен. — Брат был непреклонен.

Несмотря на погоду, граф почувствовал, что взмок; ощутил, как липнет жесткими складками к спине пропитавшаяся потом шелковая рубашка.

Возможно, дело было не в инстинктивном ужасе перед смертью, как показалось до того. Отвращение проистекало из ранее сказанных фраз Джастина, из неприятия самого происходящего, из желания — точно так же скрыться в личной тьме и ничего не решать, не взваливать на себя непосильный груз ответственности.

У каменного порожка Валентин обнаружил лужицу, подернутую тонкой корочкой льда. Он пробил ее носком и немного поболтал сапогом в воде. Вышло жалко и глупо, как у провинившегося ребенка.

До сих пор ему не приходилось принимать ответственные решения. Всегда находился старший, опытный и мудрый: отец, дядя, брат; любой, кто возьмет на себя смелость указать, как следует поступить. А если повезет, то и сделает.

Братья стояли друг напротив друга и просто смотрели. Долго, слишком долго; синий омут затягивал и умолял одновременно. Наконец где-то в мокрых ветках пронзительно вскрикнула птица, разорвав путы наваждения.

Обагренный горячей кровью клинок кинжала под нараспев сказанные слова ритуала — вошел в мертвую грудь. На удивление легко — так столовый нож входит в мягкое масло. Брат охнул и пошатнулся, сделал шаг назад, сохраняя равновесие.

— Все так же больно. Хотя почти привычно, — он сделал еще один маленький шажок назад. — Прощай и спасибо.

— Ты никогда не боялся умереть, Юсти. Искал и нашел-таки способ уйти к ней, — граф Васспард сардонически скривил губы, глядя в плывущее, меняющееся лицо напротив. — И уволочь за собой.

Напоследок в глубине льдистых, стремительно теряющих синеву, глаз что-то промелькнуло. Валентину захотелось поймать это непонятное и загадочное, притаившееся на дне. Словно ухватив его за хвост, он поймет нечто жизненно важное.

Он моргнул, и неуловимая тень исчезла за непроницаемым заслоном век.

* * *

Тусклая поверхность зеркала смотрела ровно и темно, отражая смутное очертание заострившегося подбородка, сощуренных светлых глаз и упрямой линии губ. На касание кожа отозвалась влажным жаром. Герцог Придд пожал плечами: неудивительно, что привиделось.

Воспоминания пусть остаются в памяти, с пониманием он разберется позже.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.