Марионетки старого кукловода

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Ортанс
Бета: Гелий
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл Валентин Придд Лионель Савиньяк
Рейтинг: NC-17
Жанр: AU Action/Adventure Romance Drama
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: нет
Предупреждения: Насилие

1.

— Герцог Окделл! Вы обвиняетесь в государственной измене, покушении на отравление вашего эра и убийстве её величества королевы Катарины… Признаете ли вы себя виновным?

— Да.

— Согласно решению Высокого суда, вы приговариваетесь к смертной казни через повешение. Вам ясен приговор?

— Да.

— Его величеством королем Фердинандом вы были награждены орденом Талигойской Розы. Как кавалер ордена вы имеете право на снисхождение суда. Это не касается смертного приговора, но вид казни вам может быть заменен.

— Я не собираюсь просить о снисхождении.

— Что ж. Приговор будет приведен в исполнение через пять дней, на рассвете. Есть ли у вас пожелания и просьбы?

— Я хочу написать несколько писем и прошу не тревожить меня визитами.

— Нуждаетесь ли вы в священнике?

— Нет.

— Ваши желания будут исполнены.

— Благодарю вас, ваша честь.

Ну, вот и все. Наконец-то я один. Последние пять дней мне предстоит провести в небольшой, достаточно уютной камере с кроватью, столом и парой стульев. Что ж, все по-честному. Я не доставил им проблем со следствием и осуждением — они мне не стали отравлять последние дни.

Чем-то камера напоминает последний приют его величества короля Фердинанда, когда я пришел к нему как супрем. Мы с королем тогда не поняли друг друга. Каждый играл свою роль. Моя, правда, была довольно подлой, но его величество об этом не ведал. Что не помешало дать ему оценку моего поведения в целом. Как будто я об этом не знал сам. Знал, конечно. Но что делать. Кукла есть кукла. Она выполняет указания кукловода. Правда, речь шла о взбесившейся кукле, но никому было не положено быть в курсе этого.

Пять дней. Много или мало? Если учесть, что ещё предстояло проделать, то не очень и длинный срок получается. Главное, чтобы удалось. Удавалось же прежде. Судьба была милостива. Конечно, смешно говорить о милости, ожидая казни, но это действительно так. Кукла, которой послушно предстояло двигаться в такт движениям кукловода, взбунтовалась и заплясала по-своему. И сплясала свой танец. Ладно, хватит лирических отступлений. Сколько бумаги! Они что, думают, я тут историю Золотых земель собираюсь описывать? А впрочем, спасибо. Пригодится.

Итак… Мое последнее письмо…

Дорогой Тино!

Поздним вечером в камеру заходит Хуберт — маленький, сгорбленный старичок. Божий одуванчик. Безобиднейшее создание с виду. Помню, скольких трудов стоило мне через подставных лиц устроить его в Багерлее. Придд за него ручался как за себя — вся семья претендента на роль тюремщика много лет работала в Васспарде. Хуберт был неплохим управителем, вот Валентин и выписал его из замка. Сначала для своих нужд, а затем и для наших.

Когда расследовали убийство короля, Хуберт в немалой степени им помог, только вот благодарности не получил. Впрочем, он и не ждал. Главная улика — ключи. Наивные, они думали, убийца их там забыл. Как же! Тюремный офицер — не бравый кавалерист, он с преступниками дело имеет, и насторожен, и аккуратен, как кошка. Хуберт, старина Хуберт аккуратненько дубликат сделал, да и подменил. А старые — на место, где господа новоявленные сыщики их и нашли.

А с Алвой? Робер, рассказывая мне о Багерлее и оберегая мои нервы, так ничего и не сказал о том, как его содержали. Так я и без него знал. Бесился, помню, страшно. Даже невозмутимый Валентин из себя вышел: «Окделл, вы не нервная барышня, чтобы в обморок падать и бежать королю истерики устраивать из-за своего эра. Хотите все загубить?» Но команду старику дал. Многого мы не могли, но лишний стакан воды и влажное полотенце у Роке были.

Но главной заботой Хуберта был Штанцлер. Вот перед кем следовало бы снять шляпы всем, включая Алву, Савиньяков, Рафиано и прочих. Старый больной человек! Да он ванны может принимать из крови тех, кого загубил! Борн, мой отец, погибшие в Эпинэ. — и это только то, что на поверхности. Сколько плясало у него на ниточках! А сколько ниточек осталось необрезанными, ненайденными! Эх, Карваль, Карваль, как же ты поторопился! Не дал мне вывести старого ызарга из города, не дал узнать всю подноготную его связей и завязок. Аукнется вам ещё эта нетерпимость. Думаешь, нам не хотелось убить? Да от мысли, что пальцы смыкаются мертвой хваткой на горле радетеля за Талигойю, дышать легче становилось… Но не дано было нам.

Куклы плясали. Плясали, потому что он был страшен даже беспомощный, даже заключенный в стенах крепости. Кто ещё входил в число его паяцев? Противопоставление Альдо-Алва он использовал неплохо. Правда, конец мы все-таки подпортили. Не до конца, правда, но все же. Алва в Нохе — не Алва в Багерлее. И трястись каждую ночь не надо, что утром сообщат, что Ворона больше нет на свете.

Помню, как смеялись мы с Валентином, когда волей Алвы я стал заложником безопасности его отряда. Как будто Альдо это могло остановить! А Эпинэ мог ему в этом помешать. Но зато как же мы с Валентином наговорились обо всем в дороге. О жизни, детстве, мечтах, привязанностях! Не помню, чтобы когда-нибудь с кем-нибудь был настолько откровенным. Как он не хотел, чтобы я возвращался обратно. Но Штанцлер и Альдо… Их без присмотра оставлять было явно нельзя. Роберу одному с этим было не справиться. Думали — расстаемся на месяцы. А оказалось несколько иначе. Прости меня, мой единственный друг. Я, кажется, дал себя обыграть.

Вот с кем не успел поговорить по-настоящему, так это с Катариной. А очень хотелось бы. Какие веревочки держали самую дорогую игрушку эра Августа? Видно, кукла взбунтовалась в открытую, раз он с ней так.

Хуберт смотрит мрачно. Ну что тут поделаешь. Прости, старина. Я здорово просчитался. Не думал, что Карваль бросится сразу к Штанцлеру.

— Вы совсем ничего не едите, — ворчит старик, ставя на стол тарелку с жарким и вино.

Да, кормят неплохо. В принципе, не разорятся, конечно.

— Боюсь поправиться, тогда веревка не выдержит, — шучу я и встречаюсь с яростным взглядом. — Прости. Мне тоже несладко. Только сейчас вдруг понял, что и не жил вовсе.

Я с энтузиазмом принимаюсь за мясо и вино и заслуживаю одобрительный взгляд старика. Он надеется? Ну, пусть хоть кому-то будет хорошо.

Письмо написано, запечатано и аккуратно свернуто в тоненькую трубочку. Хуберт осторожно прячет его под подкладку ботинка.

— Не беспокойтесь, дойдет.

Я не беспокоюсь. Вернее, беспокоюсь, но не об этом. О Валентине, который, прочитав эти строки, явно почувствует себя не в своей тарелке. И которому одному теперь искать оставшихся кукол старой твари.

— Завтра я не приду, — тихо говорит Хуберт. — Сменщик у меня.

Странно. Зачем понадобился? Или боятся, что сумею договориться? Это за пять дней без денег и драгоценностей? Ну что ж. Посвятим завтрашний день официальным делам. Мне ведь положено писать завещание и прощальные письма? Вот только что завещать и с кем прощаться?

— Хорошо, старина. Жду тебя послезавтра.

После его ухода снова сажусь к столу и беру в руки перо. Большие глаза, тонкие черты лица, черные волосы. Ну здравствуй, Рокэ… Мне так хочется вновь увидеть тебя, вдохнуть запах волос, кожи, пахнущей морскими благовониями, увидеть смешинки в любимых глазах. Этого нет и не будет. Но зато я не увижу презрения во взгляде и не услышу «предатель и убийца». Боюсь, мне никогда не доказать, что это не так. Две маленькие белые крупинки — всего-навсего снотворное, Рокэ. Ты этого не понял. А руки у меня тряслись оттого, что я понимал, что это — навсегда. Навсегда врозь. Ты не убьешь меня. Это я знал. А я никогда не скажу, что люблю.

Взбесившаяся кукла кансилльера начинала свой танец. Кто ж виноват, что он был прощальным.

Все-таки суды — очень нервное дело. Голова начинает гореть и раскалываться. Хорошо, что ушел Хуберт. Совсем бы расстроился, увидев меня в таком состоянии. Я кое-как раздеваюсь и падаю на кровать, не выпуская из рук листок с портретом Алвы. Приснись мне!

2.

— Ну, так что же? — Лионель Савиньяк в упор смотрит на маленького, неприметного человечка, который, казалось бы, сливается с темной обивкой стен. — Удалось что-либо узнать?

— Господин граф, сегодня Оскар убирался в камере Окделла. Он рано убирался. Тот ещё спал, бормотал что-то во сне.

— Что именно?

— Он не разобрал. Имя какое-то.

— Если какое-то, то за что я вам всем плачу?

— Виноват, господин граф. Но есть кое-что интересное.

— Что именно?

— Герцог потребовал бумаги — письма написать и завещание.

— А что он ещё писать должен? Рондели?

— В том-то и дело. Я распорядился дать большую пачку бумаги, чтобы, значит, неясно было, сколько там листов. Но сам их пересчитал.

Лионель Савиньяк, как гончая, почуявшая добычу, подался вперед.

— И?

— Один лист в руках у герцога, там рисунок, он с ним и спит. Другой — на столе, начат. Это завещание. А не хватает в пачке трех листов.

— Уверен?

— Конечно, Оскар листы пересчитал три раза. И комнату всю обыскал. Нет нигде.

— Может испортил и сжег?

— Так тепло же. Не топили.

— С кем вчера он общался?

— Ни с кем, он же просил избавить от визитов.

— А что, были желающие?

— Да, герцог Эпинэ.

— Робер, как всегда, — Лионель невесело усмехнулся. — Но кто-то у него был?

— Только Хуберт, смотритель. Он вообще-то человек надежный, из Васспарда.

— Ах, от Спрута, — медленно протянул Лионель. — Но за ним следят?

— Конечно, как за всеми, кто имеет отношение к герцогу Окделлу. Вчера он из Багерлее пришел домой, из дома не выходил. Только племянник его, Отто, из дома отлучался в таверну. Он уезжает сегодня с утра обратно к господину герцогу Придду, вот и устроил праздник для приятелей.

— А что он у смотрителя делал?

— От раны оправлялся. Но отъезд его был делом решенным, ещё неделю назад.

Лионель недобро усмехнулся:

— Проследите за этим Отто. Обыщите, только незаметно, а то герцог Придд человек обидчивый. И доложите немедленно.

Когда соглядатай ушел, с кресла, стоящего в самом углу и потому невидному шпиону, стремительно поднялся Рафиано.

— Зачем тебе это, Ли? Он же во всем сознался?

— Сразу сознался, не находите, дядюшка?

— Отрицать было бессмысленно, да и допросов с пристрастием видимо не хотел.

— Он странно сознался. Взял на себя то, что можно было и оспаривать, не захотел никаких снисхождений. Попросил никого не пускать. Удивительно, не правда ли? Он что-то задумал?

— Ли, ну что можно задумать в камере? С кем задумал? Штанцлер мертв. Ракан тоже, не с Эпинэ же он…

— А племянник смотрителя служит у Придда.

— Ну и что? Всем известно, как они враждовали! Лионель, успокойся, ему жить-то осталось всего ничего.

— И все же я с ним поговорю.

— Ли, последние желания осужденных принято выполнять. Он не хотел никого видеть.

— А я не с визитом, а с допросом.

— Делай что хочешь, только меня избавь.

Сторож торопливо повернул ключ в замке, и граф Савиньяк переступил порог камеры.

— Здравствуйте, Окделл! — Лионель огляделся и увидел, что узник лежит в кровати. — Что с Вами? Нездоровы?

Но Ричард не ответил. Граф подошел поближе и увидел, что тот спит, хотя и весьма беспокойно. Голова Окделла металась по подушке, спекшиеся губы что-то шептали. Лионель почувствовал себя неуютно. Ричард Окделл хорошо держался во время суда. Савиньяк даже почувствовал к нему нечто вроде уважения, если такого мерзавца можно было уважать.

— Тино, их надо уничтожить… Убить… Слышишь, за меня…

Лионель склонился над спящим. В левой руке герцог сжимал какой-то листок. Граф потянул бумагу и через мгновение держал в руках… портрет Рокэ Алвы. Решение пришло мгновенно.

— Герцог! — он решительно тряхнул Ричарда за плечо. — Вставайте!

Тот открыл глаза и недоуменно воззрился на пришедшего.

— Что вам здесь угодно, граф?

— Мне угодно, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов.

— Я уже ответил на все вопросы следствия.

— У меня появились новые.

— Вряд ли мои ответы изменят что-либо для меня, граф. Следствие окончено. Поэтому пойдите к Леворукому вместе со своими вопросами. И не мешайте мне спать.

— Не зарывайтесь, Окделл. Вы обеспечили себе достаточно комфортные условия, если это можно так назвать. Но следствие можно продолжить. В конце концов, у нас в запасе четыре дня. И как вы их проживете, зависит только от вас.

— Это называется нечестной игрой, граф. Но ладно, задавайте ваши вопросы!

— Кому вы вчера писали, Окделл?

— Ну писанину я отложил на сегодня. Впрочем, нет. Завещание… — Ричард криво усмехнулся. — Положено же. Вон, на столе. Можете ознакомиться.

— А помимо этого?

— Никому — у меня, как вам известно, нет ни родственников, ни друзей.

— Кому же вы собрались тогда писать?

— Граф, — устало заметил Ричард, — Вас что, ызарг покусал? Какое вам дело до этого? Кому, что, о чем… Или вы считаете, что я ещё на что-то способен?

— Представьте себе, да. Вы опасны, как бешеная собака. Я не верю, что вы сдались окончательно. И чем быстрее вас уничтожат, тем лучше.

Кривая усмешка скользнула по губам Ричарда.

— К счастью, это решаете не только вы. Впрочем, ждать осталось недолго. Наберитесь терпения.

Лионель сдвинул брови. Он и сам не мог сказать, чем так несказанно бесил его этот мальчишка. Сдавшийся. Все признавший. Смирившийся со смертью. Вот именно, смирившийся. И это в неполных двадцать лет. Нет, тут явно что-то не то.

— Окделл, листы бумаги были считанные. Один на столе. Второй вы потратили вот на этот живописный шедевр, — Лионель медленно развернул прямо перед лицом Ричарда портрет Алвы. Какое-то мгновение ему казалось, что тот кинется вперед и вырвет рисунок у него из рук. Но мальчишка лишь откинулся назад, выпустив воздух сквозь зубы.

— Это предосудительно?

Лионель ничего не ответил, медленно сложил злополучный листок в несколько раз и разорвал на мелкие клочки: на тебе, мразь…

— Вы оскорбляете безоружного узника, — тихо заметил бывший оруженосец Первого маршала. Но Савиньяк понял, что пронял мальчишку — у того предательски заалели скулы.

— Где третий листок? Покажите мне его, и я оставлю вас в покое.

— Третьего не было, — твердо заявил Окделл. Но Лионель заметил, как дрогнули у него губы.

— Что ж, — граф Савиньяк поднялся со стула. — Вы сами выбрали, не жалуйтесь…

Соглядатай навестил Лионеля ближе к вечеру. Увы, обыскать Отто не удалось, но его человек видел, как тот передавал какое-то письмо ожидавшему его на постоялом дворе на выезде из города незнакомцу.

— За незнакомцем установлено наблюдение.

Лионель почувствовал, что начинает злиться. «Надеюсь, не упустите. И приведите сюда этого, как его… смотрителя».

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.