Дурные сны

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Mutineer
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Олаф Кальдмеер Ротгер Вальдес Рамон Альмейда
Рейтинг: PG
Жанр: Drama Angst Fluff
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: Герои принадлежат Вере Камше, я только взяла поиграться. Если не сломаю – верну.
Аннотация: Эээ… затрудняюсь. Но Олафа определённо мучают кошмары.
Комментарий: Изначально это собиралось стать дэс-фиком. Хвала Магистрам, не стало. Кому ХЭ не по душе, могут третий кусок просто не читать)))
Предупреждения: нет

1.

— Я давал ему возможность уйти, — спокойно сказал Олаф, глядя в белое от ярости лицо Альмейды.

— Он бы не ушел, — сквозь зубы прошипел адмирал. — Сдох бы, но...

Альмейда запнулся. Так бывает: думаешь о человеке, как о живом, говоришь, как о живом, а он давно уже мёртв.

— Я не хотел казни, — Кальдмеер не оправдывался и не торговался, пытаясь смягчить собственную участь. Просто рассказывал. — Но выбора не оставалось. Когда вице-адмирал Валдес не воспользовался возможностью уйти, предоставленной его кораблям, и остался прикрывать берег, находясь в заведомо проигрышной позиции, он сам выбрал свою судьбу. Я, возможно, оставил бы ему жизнь, хотя иметь такого врага Дриксен не выгодно, но я — не единственный адмирал кесарии. Фок Бермессер настоял на казни, но иного пути всё равно не было, и быть не могло.

— Бермессер жив, — сказал Альмейда. — Он у нас и говорит совершенно другое.

— Я даже догадываюсь, что именно. Но кому верить и верить ли вообще — решайте сами.

Кальдмеер не собирался грубить, но рана болела нестерпимо, всё сильнее, и единственное, чего он сейчас хотел — чтобы его оставили в покое. Чтобы не скрипеть зубами при врагах. И хорошо, если только скрипеть зубами, а не выть. В такой ситуации верёвка прекрасно сойдёт за обезболивающее — а другого лекарства ему не дадут, очевидно.

— Когда казнь?

Молчание слишком затягивалось, Альмейда думал о своём, Олаф боролся с болью, и где-то над городом плакали ведьмы: они всё время плакали — с того дня, как...

— Завтра на рассвете.

Талигойский адмирал поднялся на ноги. Он всегда был очень высоким, но сейчас, когда Олаф лежал — сделался настоящим великаном. Или это Олаф теперь маленький?

Понимая, что скатывается в больной бред, Кальдмеер зажмурился, но не помогло. Если бы воды, хоть глоток, но просить Альмейду?.. Нет, он лучше потерпит до утра.

— Я вам верю, — сказал талигоец. — Вам что-нибудь нужно... напоследок?

Олаф не слышал.

Красные всполохи райос на ветру — сумасшедшем хексбергском ветру, сорвавшемся с поводка, чтобы отомстить. Выброшенные на берег корабли недавних победителей, разбитые в цепки борта, мачты и реи, переломанные, словно лучинки...

Альмейда вернулся, вернулся убивать. И убивал. Кальдмеер видел гибель своих кораблей, он тоже ни за что бы не ушел, даже будь у него такая возможность: он стоял на капитанском мостике «Ноордкроне» до последней секунды, глядя на красные флаги с молниями. И даже упав в пробитым картечиной плечом, Олаф радовался тому, что останется вместе со своим кораблём — навеки, на устланном илом и корабельными обломками дне залива. А под райос пленных всё равно не берут, и хорошо... Он думал, что мёртв, а потом очнулся, когда ему в лицо плеснули водой. И это был не Закат, не Рассвет — и камера тюрьмы в Хексберг.

Те, кому удалось выжить в том сумасшедшем бою, всё равно будут убиты вопреки законам судьбы, но по людским, жестоким законам — и с человеческой точки зрения это справедливо, ведь захватчики тоже никого не пощадили. Лучшие фрошерские офицеры, не нашедшие свою смерть в море, нашли её в петле. И теперь они стоят на пороге Рассветных садов, готовые махнуть рукой своим палачам... Хотя почему именно Рассвет?

«До встречи в Закате», — так сказал ему Вальдес.

До встречи... «У нас ведь есть что-то недосказанное? Иногда мне кажется, что мы живём не той жизнью, на самом деле всё было иначе, только как? Может быть, в Закате мы и узнаем правду?»

— Адмирал цур зее?

Альмейда склонился над ним. Жалости в его глазах не было, но и ненависти тоже.

— Пейте.

Он властно приподнял Олафу голову, холодный ободок стакана прижался к губам. Кальдмеер пил жадно, понимая, что это, должно быть, в последний раз. Плечо, кажется, сошло с ума от боли, но это всё теперь до противного неважно...

— Я запрещу... посещения, — сказал Альмейда, убирая опустевший стакан и позволяя пленнику рухнуть обратно на жесткую тюремную койку.

— Посещения? — переспросил Кальдмеер удивлённо.

Боли он не почувствовал, хотя она должна была быть, да ещё какая. Он вообще уже ничего не чувствовал, кроме странного холодка, блуждающего по позвоночнику — вверх и вниз, иногда захлёстывая затылок.

Альмейда не ответил.

2.

Кальдмеер стоял сам, хотя и не без труда. Но можно же потерпеть ещё пять минут, особенно если они — последние? Бермессера приволокли следом за ним. Олаф в изумлении взглянул в его изуродованное побоями лицо и почему-то сразу понял, о каких «посещениях» шла речь. Конечно, желающих «побеседовать» с вражескими адмиралами должно было скопиться немало... Но неужели они... всю ночь...

Олаф почувствовал, как от ужаса сжимается горло.

Пока от ужаса, но на ветру уже раскачивается петля — его петля. Это обычный ветер, это не кэцхен, но всё равно продирает до жути. Хотя, возможно, всё дело в близости смерти?

— Смотрите, адмирал цур зее, вам должно понравиться.

Кто это говорит? Сил обернуться и посмотреть нет. Куда только делись? Наверное, до последней ушли на то, чтобы оставаться на ногах. Всё просто и буднично: вокруг эшафота толпа, и все молчат, но им сегодня можно и молчать, площадь и так затоплена ненавистью по самые крыши.

И Олаф смотрит, как на шее у Вернера Бермессера оказывается петля. Он еле жив, он, должно быть, всю ночь мечтал о смерти, но сейчас он кричит, упирается и умоляет о пощаде. Кальдмееру противно, и он отворачивается, но глядеть в небо не хочется, оно серое и равнодушное. Вглядываться в лица людей — тем более. Столько ненависти трудно вынести даже перед казнью. Крик Вернера обрывается коротким хрипом, и Олаф видит то, что сейчас будет и с ним — ещё дрожащее тело, уже мёртвое или умирающее, с потемневшим лицом. Смерть отвратительна, она не красит ни подлецов, ни героев, и мёртвый Бермессер ничем не хуже и не лучше мёртвого Вальдеса... И мёртвого Кальдмеера. Она равняет адмиралов с крестьянами, дворян — с нищими... Она забирает всех, рано или поздно. Но некоторых рано, слишком, — а кого-то слишком поздно...

Ледяной всё же оборачивается, и оказывается, что позади него стоит Альмейда. Тёмный, хмурый взгляд южанина выражает только брезгливость.

Кальдмеер понимает, что теперь его черёд, и сам делает несколько шагов, отделяющих его от виселицы.

В ту секунду, когда ему на шею набрасывают петлю, он вдруг вспоминает, что ещё жив, и неожиданно ощущает острый, неумолимый приступ отчаяния. Вспыхивает болью пробитое картечиной плечо, от голода или страха в животе становится пусто, перед глазами всё плывёт и кружится в сумасшедшем танце.

Один против толпы. Хорошо, что один.

Никто не придёт, чтобы поменять свою жизнь на жизнь своего адмирала. Все, кто был с ним, умерли, но это всяко лучше предательства... Всадник на чёрном коне, прорубающийся к эшафоту, чтобы спасти своего короля — это просто сказка. Кальдмееру не нужна ничья жизнь, а расстаться со своей он сможет достойно.

Интересно, где Руппи? Сумел он спастись или нет?

Олаф в последний раз смотрит на площадь и вдруг взгляд цепляется за юношу, стоящего в последнем ряду, у стены углового дома... Темноволосый, светлоглазый молодой человек с перекошенным отчаянием лицом.

Кальдмеер улыбается ему так тепло, как может. Он не один, он никогда не был один... Земля уходит из-под ног.

3.

Кто-то легко встряхнул его за плечо — здоровое, к счастью. Боль была по-прежнему, но теперь он точно знал, что она не настоящая. Сначала Олафу показалось, что он вновь в Эйнрехте: койка, на которой он лежал, была такая же жесткая и неудобная, как в тюрьме. Зато пахло не влажным, сырым подвалом, дымом и кровью, а тёплым деревом и солёным морским воздухом. Словно... Он на корабле? Значит, уже начал путать правду и сны... Этого следовало ожидать.

— Олаф!

Адмирал вздрогнул и открыл глаза — чтобы увидеть обеспокоенное лицо Вальдеса, склонившегося над ним.

— Подозреваю, вам снился дурной сон, и я решил вас разбудить — во избежание, — сказал Ротгер. — Выяснять, кто победит — вы или сон, мне почему-то не захотелось.

На его губах не было привычной улыбки. Он действительно волновался.

— Я кричал? — чуть смущённо спросил Кальдмеер.

Бешеный кивнул, глядя адмиралу прямо в глаза.

— Мне постоянно снится один и тот же сон, — пояснил Олаф. — Началось это после моего возвращения в Дриксен. Дознаватели считали, что виной тому моя нечистая совесть, но я не был склонен с ними согласиться. По правде сказать, я надеялся, что теперь всё прекратится, но... Прошу меня простить.

— Прекратится, — задумчиво сказал Вальдес. — Наверное, вы просто переволновались или вид висящего на рее Бе-Ме не пошел вам на пользу. Дурных снов больше не будет, это я вам обещаю. Но если понадобится — я вас тут же разбужу.

Кальдмеер улыбнулся. Этому человеку он верил — сразу и безоговорочно. Жаль, что во сне он так ни разу и не сумел вспомнить, что они друзья, и столько мучился от ощущения несбыточности и неправильности...

— Кстати, Ротгер, позвольте узнать, вы что, караулили под дверью? Боялись, что я сбегу?

Бешеный окончательно утратил свою серьёзность и рассмеялся.

— Нет. Вы уснули так быстро, что я не успел поставить вас в известность о том, что уступаю дорогому гостю кровать, но не каюту. Я спал тут же на полу. Почти у ваших ног, так что можете гордиться.

Гордиться не хотелось, спать тоже. После таких снов Олаф не мог заснуть ещё долго. Адмирал сел, повыше подняв подушку. Ротгер снова заглянул ему в лицо и, судя по всему, остался недоволен увиденным.

— На самом деле вы выглядели столь неважно, что я побоялся оставлять вас одного — и не зря, как оказалось. — Вальдес пожал плечами, потом добавил: — Вы, между прочим, вполне можете со мной поговорить. Если хотите. В эту пору суток я не кусаюсь. А ещё, как радушный хозяин, могу предложить вина.

Кальдмеер отрицательно покачал головой. Марикьяре едва заметно улыбнулся.

— Не болит?

— Иногда.

Сейчас голова и вправду не болела. А в Эйнрехте — постоянно. Море лечит моряков, если только это настоящие моряки — или настоящие люди. Остальных оно смывает и перемалывает. Или отправляет на рей под горящие закатным пламенем райос...

— Не умею читать мысли, но сейчас вы думаете о чём-то неприятном. Значит, вам нужно или выговориться, или выпить, или просто спать.

— Нет. — Олаф наконец поймал за хвост то и дело ускользавшую мысль, которая сейчас была действительно важной. — Скажите, что вы будете делать, если адмирал Альмейда всё же прикажет меня повесить?

И так немаленькие глаза Бешеного стали огромными.

— Вы что?..

Олаф внимательно смотрел на Ротгера. Почему он не договорил?

А ведь если ему придётся выбирать, он выберет не врага. Неужели наконец-то понял?..

— Нет, так дело не пойдёт, — резко сказал Вальдес, разбивая тревожную тишину и чуть ли не силой вырывая адмирала цур зее из невесёлых размышлений. — Не нужно путать действительность... со снами! Альмиранте давно уже смирился с вашим присутствием, а сейчас, когда у власти Фридрих, вы вообще не представляете для Талига опасности. Руку он вам пожимать не будет, но вешать — что за чушь? Вы мой дорогой гость, а вешать гостей у марикьяре не принято.

Ротгер шутливо подмигнул, но Ледяной готов был поклясться, что на самом деле талигоец серьёзен, как никогда.

— Надеюсь, мне не придётся делать для вас то же, что вы делаете для меня, — вздохнул Кальдмеер. Это не было благодарностью, он просто сказал, что думал — и что должен был сказать.

Вальдес зло дёрнул уголком рта.

— Ложитесь, — велел он.

— Да, но...

Спорить было глупо. Говорить о том, что спать этой ночью — во всяком случае, добровольно — он ни за что не станет, Олаф тоже постеснялся.

Только что виденный сон — он ведь бродит где-то в полутёмных углах тускло освещённой каюты, ждёт, караулит засыпающий разум, и стоит поддаться слабости, как он вернётся, вновь подхватит, заключит в свои объятия — кошмарные, липкие, тошнотворные.

Бешеный это каким-то образом понял, потому что уселся на койку в ногах у адмирала — места для такого манёвра хватало, пусть и с трудом.

— Вам нечего опасаться, потому что всё, что заслуживало подобного отношения, уже пережито. Но если вам так хочется — почему бы и нет, каждый развлекается, как умеет. Но тогда давайте бояться вместе. — Ротгер зевнул и потянулся. — Значит, если альмиранте вдруг взбредёт в голову устроить казнь в лучших марикьярских традициях, нам придётся спасаться бегством. Вам с Руппи — ясно почему, мне — тоже, поскольку единственное, как он сможет повесить моего гостя — это переступив через мой стройный, загорелый, и, в общем, очень симпатичный труп. О, знаете, у меня уже готов неплохой план: одного из нас переоденем дамой... Вас жалко, я не подхожу шириной плеч... Остаётся Руппи — он герой, он согласится. Вы будете играть моего дядюшку — второго дядюшку, первого все знают, вы на него не похожи, разве что иногда не к месту просыпающимся занудством. Я... Вот ещё одна прекрасная идея, украл её у вашего адъютанта: я переоденусь монахом! Но вживаться в роль не просите, не буду даже ради... Хотя если ради вас, то можно подумать. А дальше самое интересное: мы угоним корабль. И не надо ухмыляться, это не так трудно, как вам кажется, и троих человек для этого дельца вполне достаточно...

Он говорил долго, улыбаясь, и под конец Кальдмеер, проваливающийся в сон, настоящий — ласковый и тёплый, почти не слушал и не понимал. Но одно он знал точно: Ротгеру Вальдесу никогда не снятся дурные сны.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.