Admiral zur Leere

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Mutineer
Бета: shepet
Гамма: Hellestern
Категория: Джен
Пейринг: Олаф Кальдмеер Вернер фок Бермессер
Рейтинг: PG-13
Жанр: AU Angst
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: “Дознаватели, ведшие дело Бермессера, отстранены, – подтвердил самые мерзкие из догадок агарисец. – Все они были назначены лично кесарем и выполняли его указания, а кесарь желал видеть сторонников принца Фридриха на несколько локтей выше, нежели прочих своих подданных.”© ШС
Комментарий: 1. die Leere - нем.: пустота
2. Автор не помнит, где находится Морской дом, поэтому он находится в Ротфогеле. Иначе ну никак.
Предупреждения: упоминается жестокость.

Опять беда, и снова гонят на флажки,
И нет защитников тебе среди живых (с.)

I.

Холодные волны северного моря бьются о выброшенное на берег тело. Заливают с головой, заставляя кашлять и задыхаться, хрипло дышать, царапая пальцами по камням. Волна откатывает — и есть несколько секунд, чтобы сбежать отсюда, но отступающая вода утягивает за собой песок, камни, отяжелевшее тело. Каждая новая волна утягивает всё дальше, всё глубже, и если открыть глаза, будет видно небо в перевернутом стакане, кривое серое небо и покачивающиеся водоросли. Если открыть глаза, будут видны рыбы, плавающие между твоих истлевших рёбер, как в остове давно затонувшего корабля. Будет какой-то другой мир за пределами мира твоей боли, мир, полный солёного ветра и ледяной воды, укутывающий с головой...

— Эй, просыпайся, старик!

Удар под рёбра заставляет тело привычно сжаться, и только потом — всё-таки открыть глаза, ещё слезящиеся от морской воды, почти разъеденные ею. Наверное, поэтому всё вокруг кажется таким тускло-серым. Серые каменные стены, серый летний рассвет за решетчатым окошком под потолком. Серые лица закатных тварей, которые приходят и приходят к нему. За ним.

— Ну, шевелись! Встать!

Тело возится, бесполезно барахтается, расшвыривая мокрый песок, путаясь в водорослях, волна за волной захлёстывают щиколотки, сбивают с ног, песок во время отлива так ненадёжен, катится с шумом и грохотом навстречу волне, чтобы она разбила его в пыль. И утягивает за собой. Люди превращаются в пыль намного скорее…

Его вздёргивают на ноги, и он кричит от боли. Голос его сорван.

Боль приходит только теперь — острая, как абордажные крючья, впивается в плечи, отдаёт до кончиков пальцев, кажется, что сейчас брызнет из вен раскалённым оловом и потечёт по коже.

— Отпустите, отпустите, — хрипло шепчет он, мечется, пытается вырваться, тем самым делая себе только хуже.

— Пляши, старик, пляши. Велено переводить тебя, в столицу. В «Печальных Лебедей», слышал о таком?

Не слышал. Море заливает его по самые глаза, но вода не желает забирать боль. Ноги не держат. Если бы он мог стоять на ногах, было бы легче. Но их словно и вовсе нет. Мутится в голове. Эйнрехт кажется бесконечно далёким. Может быть, передышка даст ему немного сил? Может быть, хотя бы в дороге его не станут трогать, и эта вечность в закрытой карете будет самыми сладкими неделями его жизни.

— Ты не радуйся. Уж в столице-то тебе покажут твоё место. Иди, думаешь, там с тобой будут обходиться ласковее? Ну разве что совсем ласково... Хотя кому ты нужен, старик!

Пинок под колени заставляет дыхание испуганно сорваться. Но упасть не дают, и проходит не меньше минуты, прежде чем удаётся успокоиться. Как давно он мечтает умереть! Но он не настолько сильный, чтобы просто сдаться и принять поражение. Они не дождутся...

Закатные твари продолжают говорить, но он уже не слышит. Боль в изуродованных дыбой плечах становится вдруг осязаемо-ясной, как стеклянный шарик, и взрывается на тысячи осколков. И море захлёстывает с головой.

II.

Карету трясло, как в лихорадке. Раньше Олаф не задумывался о том, какие отвратительные в Дриксен дороги. Раньше его вообще мало что волновало, но после Хексберг приступы мигрени начинались по любому поводу, а то и просто так. К тому же раненое плечо после дыбы окончательно сошло с ума. Боль стала настолько привычной, что Олаф удивился бы, не окажись её вдруг. Решил бы, наверное, что наконец-то умер и сам того не заметил.

Что жить ему осталось недолго, он не сомневался. Вся эта поездка, скорее всего, придумана специально для того, чтобы довести до конца покушение, затеянное Бермессером несколько месяцев назад. Впрочем, за руку Бермессера никто так и не поймал, а желать бывшему адмиралу цур зее смерти могли многие. Начиная с Фридриха, который не отказался бы от несчастного случая в тюрьме, но не дождался, как ни старались его дознаватели и палачи. И заканчивая, в общем-то, кем угодно. Например, безутешным отцом погибшего под Хексберг матроса. Одного из многих тысяч матросов, погибших по его, Олафа, вине. И это был слишком тяжелый груз для его изуродованных плеч.

Ждать, когда всё повторится: сухой треск выстрелов, испуганное конское ржание — и всё, потому что в этот раз не промахнутся — было трудно. Так же трудно, как ждать прихода палачей, видя, как сереет небо за узким зарешеченным окошком.

Шел всего третий день пути, а Олаф уже чувствовал, как начинает сходить с ума. Безумное море, преследовавшее его в тюремной камере, схлынуло, но вместо него пришла серая, липкая, пустая дрянь, заливающая сознание, набивающаяся во все поры его тела, лишающая подвижности и способности мыслить хоть сколько-нибудь здраво. Он то и дело проваливался в состояние животного безразличия, особенно когда становилось совсем невыносимо и хотелось лечь, вытянувшись во весь рост, дать измученному телу хоть несколько минут. Но сидение кареты было слишком коротким и узким, дорога — сплошные ухабы, и всё, что у него было, это деревянный ящик размером чуть больше гроба, но ничем остальным от гроба не отличающийся.

Умирать вот так не хотелось. Нераскаянным, почти безумным, почти уже не человеком, всеми — и в первую очередь самим собой — ненавидимым, но упрямо хватающимся за жизнь, не имея на то ни повода, на права. Он должен был лежать сейчас на дне, и волны Устричного моря мягко держали бы его в своих ледяных объятиях, утешая и успокаивая. Он должен был остаться со своим флотом, но море не приняло его.

…Когда солнце начало садиться и внутри стало серо, карета остановилась. Дверца распахнулась, и внутрь заглянул Марк. Олаф сам не знал, зачем начал различать этих одинаковых плечистых сволочей, да ещё и мысленно называть по именам.

Рывок за сковывающую запястья цепь заставил вскрикнуть. Олаф давно перестал сдерживаться. Это было слишком сложно и совсем не имело смысла. Больно — кричи, вот и вся мудрость, доступная ему сейчас.

— Ну, чего сидишь, тупица? — Марк не отпустил, продолжая тянуть на себя, Олаф едва не ткнулся носом ему в плечо, но всё-таки удалось удержать равновесие и подняться на ноги. — Даже твои блохи уже запомнили, что карета останавливается — значит, надо вылезать.

Он всё-таки поддержал Олафа, помогая спуститься с подножки. Пружинистая трава качалась под ногами, то пригибаясь, то распрямляясь обратно, ветер чуть поглаживал молоденькие салатного цвета листочки, и Олаф чувствовал себя неуместным на этой полной жизни поляне — как мертвец на свадьбе.

Марк протащил его несколько шагов и швырнул на землю, к костру. Там остальные трое охранников уже готовили ужин — вода в котелке начала закипать.

— Кто отведёт нашего дорогого адмирала в гальюн?

— Сам пусть ползёт, гальюн вон за тем кустом будет. Велика честь, тащить этого урода на себе, — Клод, самый плечистый, сплюнул сквозь зубы. Слюна попала Олафу на щеку, но слишком болели плечи, и он даже не пошевелился.

Зря Марк напомнил. Облегчиться хотелось уже давно, но ползти он не мог, вообще ничего не мог.

То, что сначала представлялось желанной передышкой, превратилось в непрерывное мучение. В тюрьме, когда его притаскивали после допроса и бросали на влажный каменный пол, он мог лежать до утра, вытянувшись или сжавшись в комок, плача, воя от боли или тихо сжимая зубы и пытаясь заснуть. Здесь ему не было покоя ни днём, ни ночью.

— Я отведу.

Йоган, самый молодой из охранников, пугал Олафа больше других. Его обманчивая мягкость казалась противоестественной, и Олаф то и дело гадал, за что именно ему платит Фридрих.

Крепкие руки обхватили его за пояс и поставили на ноги. Почему так? Почему не как остальные, подмышки или просто за плечи, так, чтобы больнее, чтобы извивался и кричал? Они уже хорошо знают, где все его раны, куда ударить, где со смешком прикоснуться «неосторожно». Они уже знают о нём всё и играют с этим, как хотят.

Десять шагов до куста были сущим мучением. Раньше сложно было сражаться со штормом, не выпуская канат, не позволяя морю слизнуть тебя с палубы и унести, не позволяя ветру сбросить тебя с реи. Раньше Олаф и подумать не мог, каким тяжелым может быть простое и с детства привычное действие: переставить одну ногу вперёд, перенести на неё вес, удержаться, переставить вторую ногу...

— Эй, уснул стоя? Ты не лошадь!

— Прошу прощения.

Олаф с трудом обернулся, ожидая, когда его отпустят, но Йоган продолжал стоять и смотреть, и в его глазах плескалось что-то жуткое.

— Дальше я сам, — сказал Олаф. — Я справлюсь...

С трудом удалось удержаться от нервного смешка.

— А вдруг нет? — губы Йогана едва не коснулись уха, и Олафа передёрнуло.

— Отпустите меня.

— И как ты меня заставишь?

А ведь и правда. Смешок всё-таки сорвался с губ, а потом неудержимо превратился в смех, а смех — в кашель, больной, захлёбывающийся. Олаф сам не заметил, как исчезли держащие руки, как он оказался сидящим на земле. Он всё ещё кашлял и задыхался, хватая ртом воздух, когда Йоган запустил пальцы ему в волосы и заставил посмотреть на себя.

— Мы вернёмся к этому разговору, адмирал, — пообещал он. — На следующем привале. Обещаю...

Что именно он обещает, Олаф так и не узнал. Йоган не договорил и ушел к костру, а Олаф зажмурился, по-детски наивно надеясь умереть раньше, и в то же время понимая, что не удастся. Ему придётся выдержать всё, что приготовил Фридрих, от начала и до конца. Сначала сбежать отказывался он, а теперь уже его не отпустят так просто.

Что ж, его предупредили. Теперь надо успокоиться или быстро сойти с ума.

Успокоиться не получалось — сердце заполошно колотилось в горле. Весенняя, залитая закатным солнцем трава, молодые листья — всё казалось сейчас отвратительным в своей невинности. Они не были виноваты в том, что происходит с ним, но от их непричастности делалось тоскливо. Листья продолжат зеленеть, когда они уедут через несколько часов, и на поляне, там, где сидят его мучители, распустятся цветы, дождь зальёт угли костра, и сквозь поседевший пепел пробьются ростки. И ничего не останется в память о нём, время на часах не остановится, а все, кто мог бы ему помочь, мертвы.

Тот, о ком нельзя думать? Нет, он не придёт.

Руппи... Возможно, Руппи тоже мёртв. Олафу не рассказывали о том, что происходит по ту сторону тюремных стен. Возможно, Руппи тоже в тюрьме, возможно, убийцы Бермессера всё-таки добрались до него. Или он просто предпочёл забыть о своём незадачливом адмирале, и нельзя его осудить за это. Нельзя, но как же пусто становится внутри от этих мыслей!

— Чего расселся, ублюдок? — пинок по старому синяку заставил скорчиться. — Или мы должны тебя ждать?!

Клод церемонился меньше остальных — он был то ли самый злой, то ли самый старательный, но деньги Фридриха отрабатывал сполна.

— Да ты даже штанов не снял. Или помочь?

— Н-нет, — как отвратительно дрожит голос! — Не нужно.

— Пожалуйста?

— Да, пожалуйста.

Олаф ненавидел себя за это. Но тюрьма разучила его спорить. Гордость — это то, что можешь себе позволить, принимая парады. И ничего больше. Она не спасёт от боли или унижения, от этого спасёт покорность, а сволочи всё равно своё получат, если решат, что ты недостаточно сломлен.

И это не так далеко от истины. Возможно, он въедет в Эйнрехт уже таким, каким мечтает увидеть его Фридрих. Сломанным. Какое страшное слово! Если бы он знал, что так случится...

— Ладно, сиди тут, но тогда и жрать не будешь. Нам больше достанется.

Ещё один пинок, на этот раз в живот — и Клод ушел к остальным. Ещё минута — и там зазвенели ложками. Есть не хотелось. Хотелось выблевать воспоминания о последних месяцах, а потом умыться в ледяном лесном ручье. Таком, чтобы сводило зубы и пальцы, чтобы мысли опять стали чистыми и ясными, и ничего не осталось, кроме пения ветра в парусах. Но с ним этого уже не будет.

III.

Под копытами хрустнула ветка. И ещё одна ветка, и ещё, в этот раз громче, ближе. И только потом — испуганное конское ржание, крики.

Карету несколько раз дёрнуло из стороны в сторону, Олаф выругался сквозь зубы, чтобы не закричать, когда плечом приложило о стенку. Потом карета остановилась, и он сел удобнее, сложив скованные руки на коленях. И принялся ждать.

Он слышал голоса, но не мог разобрать слов. Кони успокаивались понемногу. Олаф ожидал выстрела: чтобы пули, как тогда, продырявили тонкие стенки кареты; пытался угадать, где потечёт красным, но выстрела всё не было. Потом дверца распахнулась, но вместо знакомого лица и грубого рывка — внимательный взгляд неприметного незнакомца в запыленной мятой шляпе. Разбойничья рожа.

В правой руке незнакомец держал нацеленный Олафу в грудь пистолет. В левой, опущенной, был такой же, ещё дымящийся. Резко пахло порохом и озёрной водой. В наступившей тишине оглушительно вопили вспугнутые лягушки.

Олаф не шевельнулся. Незнакомец всё медлил, продолжая изучать его, словно мысленно сверялся со списком примет, вычёркивая одну за другой.

— Стреляйте уже, — поторопил Олаф. Он слишком устал, чтобы терпеть лишние минуты.

— Да уж разогнался, за труп нам не заплатят, — разбойник лихо крутанул пистолет в руке и сунул за пояс. — Выбраться сможешь?

— Нет, — почти не слукавил Олаф.

Узнавать, кто платит этим бандитам, не хотелось. Тем более за живого. Вряд ли от смены декораций станет лучше.

— Ну, не дури. Заставлю.

Снаружи послышался звук удара, кто-то забулькал и затих. Олафа передёрнуло. Хотя он и желал своим тюремщикам смерти, но не мог подумать, что его желания исполнятся так быстро.

Он уцепился за стенку и встал на ноги. Повело, но его поддержали, а потом подняли на руки, как похищенную девицу. Это было бы смешно, но сил не осталось даже на улыбку. Тем более он и так смеялся сегодня слишком много. Зато Йогану уже не исполнить свою угрозу. Олаф узнал его только по одежде. Пуля попала в лицо, полностью изуродовав.

— Кто вас послал? — хрипло спросил Олаф, не надеясь на ответ. Его мутило. От неудобной позы голова разболелась просто невыносимо, перед глазами плясали цветные искры, а в ушах шумело.

— Узнаешь, — пообещал разбойник, сгружая Олафа на что-то мягкое. — Распрягли?

— Заканчиваем.

— Поторопитесь. Гоц, брось сюда флягу, старик совсем плох.

Губ коснулся холодный ободок, Олаф протестующе стиснул зубы, почувствовав запах дешевого вина. Сейчас он рад был бы потерять сознание, а в себя прийти уже где-нибудь в Рассвете, а не пить вино из разбойничьей фляжки. Вино сейчас не поможет.

Он сморгнул и увидел, что снова сидит в карете, в этот раз — в другой, посвободнее, и сидение было мягким, широким. А окно наглухо задёрнуто занавеской.

— Да как хочешь, — разбойник жадно припал к горлышку, запрокинул голову, давая рассмотреть заросшую светлой кудрявой бородой шею и грязный платок, потом смачно срыгнул и отёр рукавом красные капли с губ. — Ну и дурак, отличное вино. Сдохнешь же, и нам не заплатят.

— Если бы... — прошептал Олаф, закрывая глаза.

Он привалился к спинке сидения и почувствовал, как долгожданное холодное море захлёстывает, затягивает в себя. Это было счастьем, его маленьким подарком: что бы ни ждало впереди, сейчас с ним будет только море.

IV.

Карета похитителей оказалась намного удобнее тюремной.

Ехать пришлось всю ночь, но зато на утреннем привале с Олафа сняли кандалы, и он смог нормально лечь, поджав под себя ноги. Мешало только, что в карете постоянно сидел один из разбойников, но Олафа не трогали. После постоянных издевательств тюремщиков он уже отвык от человеческого отношения и удивлялся тому, что к его желаниям прислушиваются, помогая дойти до места привала, удержать непослушными руками ложку, а когда пошел дождь, похолодало и он продрог так, что начал стучать зубами — ему на плечи молча набросили куртку, ничего не требуя взамен, даже благодарности.

Но путь неизбежно должен был закончиться, и ожидание изматывало нервы. Ожидание никогда не было слабой стороной Олафа — ждать он умел, но трудно было не думать о том, что ждёт дальше. Давно желанная смерть? Или новое заключение? Кому и зачем он мог понадобиться, да ещё живым? Какой-нибудь Бермессер решил, что бывшему начальству мало досталось в тюрьме, и захотел добить лично? Но зачем столько сложностей, Фридрих бы наверняка не отказал другу в паре-другой визитов к пленнику...

Три дня ожидания закончились глубокой ночью, когда карета остановилась, и по шторе заметался свет факела. Олаф проснулся и вслушивался в приглушенные голоса, пытаясь если не разобрать слова, то хотя бы узнать знакомый голос. Вдруг, ну вдруг?.. Но нет. Единственный человек, на которого он так надеялся, скорее всего, даже не знал, в какую беду попал его адмирал.

Наконец дверца открылась. Сидящий напротив разбойник тут же вскочил и, поддержав Олафа, помог ему выйти.

Ночь была холодной и безлунной. На фоне неба виднелись массивные очертания старинного двухэтажного дома с башнями на углах, а в свете единственного факела можно было рассмотреть заспанного слугу, приоткрытую калитку и спешившихся разбойников.

— Ну всё, приехали, — подмигнул Олафу главарь.

Слуга приподнял факел и, взяв Олафа под руку, повёл к дому. Скрипнув и лязгнув замком, захлопнулась за его спиной калитка. С той стороны раздался свист и затихающий вдали стук копыт. Там была свобода, ему недоступная.

Пройдя полдороги, Олаф остановился, пытаясь отдышаться. Интересно, пнут или нет?

— Устали? — участливо спросил слуга, втыкая факел в землю и поддерживая Олафа уже и второй рукой. — Да, я знаю... Ничего, сейчас придём и ляжете.

— Где я и зачем я здесь? — задал мучающий его вопрос Олаф.

Слуга в ответ покачал головой.

— Потерпите немного.

По крайней мере, с ним вежливы. Даже если его ведут в пыточную. При мысли об этом ноги стали словно ватными — вроде давно следовало привыкнуть, а вот не хотелось боли. С другой стороны — ему пообещали отдых. Вряд ли его будут пытать посреди ночи.

Дом спал. Слуга зажег лампу и помог Олафу подняться на второй этаж. Подъём был долгим и трудным, приходилось отдыхать чуть ли не на каждой ступеньке, и благодаря этому Олаф хорошо рассмотрел и холтийский ковёр, и резные перила, истёртые ладонями до блеска, и вычурную лепнину на потолке, и тяжелые золочёные рамы картин. Уверенность в том, что он у врагов, а не у друзей, только окрепла. У сына оружейника неоткуда взяться таким друзьям, если только это всё-таки не Руппи. Но Руппи выскочил бы навстречу уже давно, а, скорее всего, сам бы принял участие в освобождении.

— Прошу сюда.

Комната казалась давно нежилой, на старинных шпалерах остались тёмные следи от некогда висевших там картин, лак на деревянных панелях пошел трещинами. Из мебели был только старинный стол, высокий стул с мягкой спинкой и массивная кровать под коричневым балдахином.

— Ложитесь, сейчас я согрею воды, а потом разбужу лекаря. Он осмотрит вас.

Олаф кивнул, мимолётно подумав о том, чем ему придётся расплачиваться за всё это. Нет, страшно не было, бояться он устал уже давно. Но не понимать не нравилось.

Слуга ушел, а Олаф прикрыл глаза, борясь со сном. Огонёк свечи, оставленной на столе, чуть трепетал от сквозняка. Сквозь щели в ставнях в комнату вползали утренние сумерки. Потом скрипнула половица, и Олаф открыл глаза, запоздало сообразив, что всё-таки уснул.

Это был не слуга. Человек шел медленно, сонно щурился на свечу, волосы были в беспорядке. Но, несмотря на поздний (или ранний?) час он был полностью одет: наглухо застёгнутый камзол, белоснежный шейный платок и даже перчатки.

И Олаф этого человека знал.

— Господин Бермессер? Вот как. Признаться, вы были в списке подозреваемых... всё-ещё-адмирал?

Тот покачал головой.

— Нет. Пока нет. Но не слишком радуйтесь, это ненадолго. Его Высочество назначен регентом при очень, очень больном кесаре.

— Фридрих… пытался убить его?!

— Нет. Не думайте о нём слишком плохо. Конечно, он ведёт себя, как ребёнок, получивший игрушку. Я бы сказал, слишком большую игрушку, которая ему не по зубам. Но он вовсе не злодей.

— Звучит так, словно вы собираетесь перевербовать меня, — слабо улыбнулся Олаф.

— Увы. Это бессмысленно — Фридрих казнил бы вас, чтобы очистить мою репутацию, и он собирался это сделать. Но я подумал, что ваш побег будет не худшим подтверждением вашей вины, чем суд с купленными судьями и выбитыми показаниями.

— И вы, значит, пошли против Фридриха.

Бермессер криво улыбнулся:

— Как вы могли бы сейчас заметить, предавать мне не впервой. К счастью, подозревать меня не станут, я-то как раз считаюсь заинтересованным в вашей казни лицом. Ведь это я настоял на вашем переводе в Эйнрехт. Теперь мне надо узнать о побеге и начать рвать на себе волосы. К счастью, в запасе у меня есть неделя-другая.

Он снова улыбнулся, в этот раз — незнакомой Олафу улыбкой, почти дружелюбно, и его некрасивое лицо мгновенно преобразилось.

— Осталось только выяснить ваши мотивы. Решили отомстить мне? Боюсь, с этим вы немного опоздали.

— Ну, отчего же, — негромко сказал Бермессер, подходя и останавливаясь у постели.

Олаф попытался поймать его взгляд, но серые глаза ничего не выражали. Граф Бермессер прекрасно умел скрывать не только чувства, но и мысли.

— Полагаете, вам есть чем превзойти дознавателей Его Высочества?

— Ах, дорогой адмирал цур зее... бывший, — Бермессер склонился над ним и, взяв за руку, провёл пальцем от запястья и по ладони. Палец казался тошнотворно-влажным даже через перчатки. — Есть ещё столько вещей, о которых вы даже не задумывались...

Он резко перевернул руку и сделал вид, что внимательно изучает. Олаф невольно поёжился, представив, что может с ним сделать наконец-то свихнувшийся Бермессер.

— У вас длинная линия жизни... И кости целы, и ногти на месте, какая приятная неожиданность, — Бермессер поморщился и выронил руку Олафа. Та дохлой рыбиной шлёпнулась на одеяло. — Вам нужно прийти в себя, к тому же слишком поздно. Продолжим этот увлекательный разговор утром.

Бермессер ещё с минуту стоял около кровати, разглядывая Олафа и даже не пытаясь скрыть чуть брезгливое любопытство, а потом развернулся и молча ушел. Олаф смотрел ему в спину, в сонном мозгу мелькнула мысль: что-то не так, но тут слуга внёс в комнату бадью.

Следующие два часа Олаф провёл как человек — непривычно. Тёплая вода в бадье пахла травами, мыться было больно, голова кружилась, распаренное тело почти не слушалось, но как же хорошо стало, когда ему дали чистое бельё и уложили на хрустящие накрахмаленные простыни! Такие простые, давно забытые человеческие радости, право на которые он потерял.

Лекарь осматривал его долго и тщательно, перевязал плечи — и боль сразу уменьшилась, обработал синяки какой-то мазью. Так пряно могла пахнуть только морисская. Олаф не спрашивал, зачем всё это нужно. Не ему — Бермессеру. Собирается выходить его, чтобы начать заново? Не сказать, чтобы это было такой уж плохой идеей. Мучить полумёртвого человека далеко не так забавно, как здорового. Но и сопротивляться Олаф не хотел. Всё-таки его лечили… пока.

— Я дам вам маковой настойки, чтобы вы могли выспаться.

Отойдя к столику, лекарь зазвенел склянками и вернулся со стаканом. Олаф не слишком уверено взял его, опасаясь, что руки подведут и настойка выльется, но руки не подвели. Он пил жадно, даже не пытаясь скрыть, как ему хочется наконец уснуть и вместе со сном получить передышку. Ни страха, ни боли, просто ласковая ледяная вода. Как же он устал...

Забрав пустой стакан, лекарь пожелал Олафу скорейшего выздоровления и ушел. В замке два раза повернулся ключ — и стало тихо.

«Пока меня не посадили на цепь в подвале, я должен сбежать», — было последней мыслью Олафа прежде, чем море нахлынуло на него.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.