Исповедь

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Мика*
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Марианна Капуль-Гизайль
Рейтинг: PG
Жанр: Humor
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: Персонажи и вселенная принадлежат В.В. Камше, местный церковный фольклор – Клементу бесхвостому, цитаты – курсивом.
Аннотация: нет
Комментарий: Таймлайн СЗ-1
Предупреждения: нет

— Сядь! — бросил Альдо. — Тебе еще с кузиной объясняться, так что слушай...

Вот тебе и высочайше заверенный пропуск в Ноху. Бери, пока дают. Кузена Катарины туда впустят, а вот соглядатаев белоштанного величества — вряд ли. Глядишь, удастся поговорить не только с Катари, но и с Левием. Как, интересно, Иноходец Эпинэ собирается выпытывать у голубя Левия что бы то ни было, надеясь, что тот не раскусит его с первых же слов? Сейчас он сам не знает, как. Но голубиное преосвященство может быть либо союзником, либо трупом. Усталость и равнодушие на лице и в голосе. Только усталость и равнодушие.

— Да, я поговорю с сестрой, как только освобожусь.

Он не поедет отсюда к Капуль-Гизайлям, он поедет в Ноху.

Поехал. Поговорил со всеми. И уже собирался уходить. Может быть даже, ещё не слишком поздно для визита в золотистый особняк? Если в такой дождь там принимают промокших до нитки маршалов и заговорщиков. Но тут на площади перед воротами аббатства остановился экипаж, весьма любопытный в таком месте в такое время суток. Выбравшиеся из него двое были ещё более любопытны.

— Брат мой, — воззвал к Марселю монах, — я не могу тревожить отца настоятеля. Облегчит ли душу вашей спутницы простой монах? Поверьте, лучше прийти в более подобающее время...

— Святой отец, — понизил голос Валме, — она не уйдет... Я... я сделал все, что мог, поверьте. В конце концов, исповедовать грешников — ваше дело.

— Будь благословенна, дочь моя, и да не хранит сердце твоё тайн от Создателя нашего.

Голос монаха был сиплым и гундосым. В такую ночь, в таких промозглых стенах — не удивительно.

— Сердце моё открыто, а помыслы чисты, — Марианна потупилась, будто вместо подслеповатой решётки исповедальни перед ней были живые глаза, и без пауз продолжила:

— Я грешна, святой отец. Очень грешна и очень боюсь. — Дрожащий голос, всхлипывание, пока достаточно.

— Чужой расставляет ловушки праведным на каждом шагу. Кротость и скромность — вот щит от козней его.

— Чужой... Да, Чужой... Нет! Твари его! Только Твари. Они снились мне... четыре ночи кряду... Их было много... они были везде... Они ужасны! Святой отец, ужасны! Мне поздно молиться... поздно просить... Мне нет прощения!

— Молитва может быть вознесена кем угодно и когда угодно, лишь бы шла от чистого сердца. Не бойся, Создатель слышит тебя.

— Да, я расскажу всё... а дальше — всё в руках Его. Я грешна с самого рождения, святой отец. Я — плод греха. Мне следовало уйти в монастырь ещё в отрочестве, чтобы денно и нощно отмаливать грех родителей. А вместо этого я... — Куртизанка перевела дух и старательно подавилась слезами.

— Говори, дочь, моя, облегчи душу, милость Создателя безгранична.

— Я посвятила себя греху. Я сама стала грехом. У меня было столько мужчин... святой отец, столько, что мне их не счесть и не вспомнить... А ведь чтящая и ожидающая должна... должна... Нет! Я напрасно пришла сюда. Закат поглотит мою душу! Это ужасно... ужасно!!!

Кающаяся разразилась рыданиями, святой отец то ли поперхнулся, то ли икнул, но всё же изрёк ещё более сипло:

— Вспомни, кого сможешь. Создатель слышит не слова наши, но сердце.

— Да... Виконт Валме... он и сегодня со мной... Когда мы впервые встретились, он был молод... моложе, чем сейчас... и беспечен, но неиспорчен душой. Если бы не я... не мои чары, подарок Чужого, он встретил бы достойную его девушку... знатную, скромную, чистую... и не прошёл бы мимо. Он был бы любящим мужем и заботливым отцом. А кто он сейчас? Наверное, он и сам этого не знает. И всё из-за меня... из-за меня...

Представить Валме в роли совращаемой добродетели, пожалуй, ещё сложнее, чем вообразить ранее помянутых Тварей, ну и пусть. Монах, похоже, проникся.

— Утешься, дочь моя, — слова, просачивающиеся в решётку исповедальни, подозрительно напоминали шипение. Вероятно, святой отец приступил к самоудушению во славу Создателя.— Любовь истинная — дар Его, и если сей молодой человек будет отмечен рассветной благодатью, ничто не станет преградой богоугодному союзу.

— Ничто. — Марианна послушно утешилась, но тут же снова всхлипнула. — Ничто. Кроме смерти. Виконт Валме, слава Создателю, жив. Но, святой отец, из-за меня не только губили души, но и гибли! Граф Килеан ур Ломбах... он был добропорядочным слугой Создателя... и тоже удостоился бы истинной благодати Его... когда-нибудь... наверное... Но он пал жертвой... А после пал от руки герцога Алва. За то, что хотел стать моим покровителем. И после... даже после этого я ждала, что убийца невинных и потомок предателя соблазнится мной... Я желала его, святой отец! Мне нет прощения ни на этом свете, ни в Закате! Ведь все знают, что Алва — отродья Леворукого!

Грешница разрыдалась в голос, исповедник окончательно самоудушился.

— Враг хитёр и коварен. И люди суть не только жертвы, но и ловушки его. Но Создатель хранил тебя от сего соблазна, это ли не доказательство безграничной милости Его? Возрадуйся, дочь моя, и вознеси молитву от чистого сердца.

— Да! Да, святой отец, я молюсь! Хотя знаю, что не вправе молиться. Этот несчастный юноша, которого прислал герцог Алва... Он был чист и невинен... мне следовало отвратить его от греховных мыслей и наставить на путь истинный... Нет! Мне следовало отослать его к вам! А я... я погубила его! Даже дважды погубила. Зная, что в роду святого Алана отказывают в руке и сердце несчастным, посещавшим таких женщин, как я. Теперь этот бедняжка окончательно помутился рассудком и полагает себя потомком древнего демона... Я погубила его! Я! Всё — я!

Если Создатель действительно слушает сердца чтущих и ожидающих, ему давно следовало бы рыдать багряноземельским ливнем. Ну, или хохотать — дело вкуса. Впрочем, сейчас он всё ещё рыдает...

— Будем молиться о спасении заблудшей души, дочь моя, — просипел монах. — Будем молиться вместе.

— Мне следовало молиться ещё тогда... сразу... И следовало навсегда отречься от своего нечестивого ремесла! Я же вместо этого приняла непристойное предложение графа Савиньяка... Он увидел меня в демонских украшениях со змеехвостыми тварями и не устоял... Этот человек делает хорошо всё. В том числе и любит...

Пауза вышла длинной и красноречивой. Монах успел несколько раз закашляться и снова загундосить о всепрощении. Уже каким-то слегка другим голосом.

— А потом... Потом граф Савиньяк каждый раз требовал признать, что он — лучший из всех известных мне мужчин... Святой отец, каждый раз! Трижды или четырежды за ночь! Уезжая из столицы, он подарил мне роскошный экипаж и дорогих лошадей... чтобы никто и никогда не узнал о его греховной гордыне. Но Создатель видит всё! И моё сердце открыто Ему!

— Не тревожься о душе графа Савиньяка, дочь моя, — теперь исповедник не сипел, а тихо побулькивал. — Он искупает грехи свои, служа Создателю на ратном поприще, и не будет обойдён милостью Его!

— О! Теперь я знаю, — не унималась куртизанка, пообещавшая «совращённому» Валме каяться подлиннее, — это был знак! Последняя капля долготерпения Создателя! Но тогда я была слепа и глуха... Я не вняла! И соблазнила несчастного маршала Рокслея... Он был немолод и немощен... он так хотел внуков... Он усаживал меня к себе на колени, гладил по голове и называл «малышкой»... Мною же двигали лишь мерзостные похоть и корысть... И он тоже погиб... из-за меня... за свой грех... за слёзы безутешной супруги...

Любопытно, монах, если это монах, поверит, что пыхтящий, как обожравшийся боров, маршал Генри и похоть совместимы хотя бы в покаянном бреду? Верит ли — нет ли, но булькает — значит, жив. Голос кающейся грешницы стал запредельно горестным.

— И мой последний грех... О, святой отец, я так хочу верить, что последний! Герцог Эпинэ всегда такой усталый... Он говорит, улыбается, смеётся, а сам будто не здесь... Даже не знаю, что заставляет меня снова и снова принимать его... ведь он так несчастен... Он явно нуждается в утешении церкви, а не куртизанки...

Бульканье за перегородкой перешло в сопение.

— А когда мы остаёмся наедине, он засыпает. Святой отец, всегда засыпает!!!

— Не правда!

Лёгкая дверца исповедальни, точнее, её «мирской» половины, жалобно хлопнула, и в узком проёме нарисовался «вечно сонный страдалец», стягивающий через голову монашеский балахон и негодующий одновременно.

— А маршал, на одну ночь ставший монахом, — правда?!

— Маршал передумал! Он этим больше не будет. Никогда. У него от этого уже язык болит.

— Правда?.. Сильно?..

Валме покосился в сторону исповедальни — там уже с четверть часа ни в чём не каялись.
© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.