Время сквозь пальцы

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: marikiare
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Жермон Ариго/Валентин Придд
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

мир и персонажи принадлежат В. Камше.
Аннотация: текут сквозь пальцы вода и время.
Комментарий: Посвящается Tael, она же Sohma_Shigure! От первого и до последнего слова. От первой до последней мысли. От первой и до последней главы. Для нее и только для нее. Также выражаю благодарность Безумной Тени за неоценимую помощь.
Все герои совершеннолетние.
Предупреждения: 1. Один из героев — волшебное существо; 2. OOC Валентина. Описание событий начинается с конца зимы.

Глава 1. Старая Придда. Дорога

Разговор с Рудольфом оставил неприятный осадок. Их время уходит? Столпы мира рушатся, а ведь это так предсказуемо. Недавно называл Придда глупым мальчишкой, а сам-то хорош! Люди имеют обыкновение стареть и уставать, а жизнь у Ноймаринена и фок Варзов выдалась богатой на события. Они все устали с этой кампанией, с этим Раканом, с этим Изломом. А для полноты картины — нечисть, Хайнрих, проклятые землетрясения. Тут кто угодно устанет, но это пройдет. Старые волки еще покажут зубы.

Завтра вместе с Райнштайнером надо выехать к Хербсте. Лучше бы лечь спать прямо сейчас, а не замереть, бессмысленно уставившись на пламя свечи, но как будто тяжестью придавлены плечи, и звуки ночи лишают воли. Он сидит за тяжелым резным столом, спиной к окну. В объятиях бронзового подсвечника танцует единственный огонек, остальные были затушены еще полчаса назад; за стеной под порывом ветра чуть поскрипывает старое дерево и на грани слышимости проскальзывает странный звук, как будто кто-то постукивает ногтем по стеклу.

— Эй! Не думай, спи!

Голос, бесплотный и ускользающий. Жермон оборачивается к окну, чтобы увидеть контур изящной ладони на стекле и услышать удаляющийся смех. Что за шутки сознания? Его комнаты на третьем этаже...

Отряд двигается к Хербсте, и двигается довольно быстро. В седле, да при однообразии пейзажа часто тянет на размышления. Зацепили сознание слова Рудольфа, ох, зацепили. «Хватит считать других умнее себя. Ты давно не теньент, Жермон Ариго, и потом, боюсь, сейчас ты в моей армии — лучший». Лет двадцать назад он мечтал это услышать, но как же мерзко порой сбываются мечты.

— Господин генерал, вы чем-то обеспокоены? — безупречно вежливый тон, безупречный внешний вид, ни дать, ни взять, идеальный молодой офицер. Полковник Придд направил своего серого мориска рядом с вороным линарцем Жермона. Вчера дрался на дуэли и отказывался отвечать на вопросы без прямого приказа, а сейчас заговорил первым.

— Меня волнует предстоящая кампания, полковник. И то непонятное, что творится в тылу.

— Осмелюсь напомнить, что господин Ракан не обладает настолько длинными руками, чтобы достать до Хербсте из столицы.

— Я не об этом, Валентин. Я могу к вам так обращаться?

— Безусловно, господин генерал.

— Меня волнуют Надор и нечисть. Сказки неожиданно ожили, а я совершенно не знаю, что с этим делать и чем это грозит.

Придд перевел взгляд с собеседника на горизонт и, кажется, чуть сильнее сжал поводья.

— Вам — ничем. Выходцы приходят за своими убийцами. Надор разрушила преступленная клятва. Вы же не собираетесь развлекаться подобным образом?

— Мои клятвы меня устраивают, а вот с убийствами может выйти промашка.

— Не думаю, — серые глаза абсолютно серьезны, — лишь погибший плохой смертью может вернуться. Война есть война, и это честно.

Жермон весь день вертит так и эдак этот разговор в голове, и все равно ему кажется, что Придд вложил в свои слова больше смысла, чем Ариго увидел. Что-то генерал упустил. Что-то важное.

Они ночуют в придорожном трактире. Горячее вино греет руки и душу, и дневные тревоги медленно отступают, чтобы вернуться с рассветом.

Вечером все трое сидят в комнате Жермона и разговаривают. Точнее, говорят Райнштайнер и Придд, обсуждая грядущий Излом, а Ариго пьет глинтвейн и расслабленно наблюдет танец снега и ветра за окнами. Потом Ойген уходит спать, махнув рукой на полуночничающих генерала и полковника.

— Как вы находите действующую армию, Валентин?

— Сложно сказать, господин генерал. Я слишком мало видел.

— Видели мало, но с младшим Савиньяком уже успели что-то не поделить.

Скулы Придда каменеют, темнеют глаза, но на вежливом тоне это не отражается:

— Теньент Сэ поставил под сомнение мою верность Талигу. Как офицер, я не могу оставить подобный выпад без ответа.

— Это ведь не единственная причина, не так ли?

Жермон пытается разгадать, что прячется за маской, но молодой герцог слишком хорошо владеет собой. Возможно, это когда-то послужило первопричиной недопонимания между ним и Арно.

— Не единственная, господин генерал. Но другие причины не являлись определяющими.

Заминка перед ответом, еле заметная, но Ариго уловил. Выходит, что ты чуть не ответил правду, полковник? Очень интересно. Очень.

— Что ж, благодарю за разговор, герцог. Однако уже ночь, а мы выезжаем с рассветом.

— Всегда к вашим услугам. Разрешите идти?

— Разрешаю.

Весь следующий день Жермон и Ойген едут бок о бок, иногда перебрасываясь ленивыми фразами. Северное солнце играет на снегу, дышится удивительно легко и свободно.

— Что ты думаешь о молодом Придде, Ойген?

— Это достойный юноша. Очень достойный.

— Почему ты так решил?

— Он знает цену своим словам, и за каждым его решением стоит разум. Он не будет разбрасываться клятвами и обещаниями, поэтому его стоит очень внимательно слушать. А сам ты что думаешь?

— Он мне напоминает себя. Только когда я появился в Торке, на мне не висели ни родичи, ни вассалы. И я, в отличие от него, не знал, в чем меня обвиняют.

— Каждый видит свое, — счел нужным отметить бергер, — о чем вы говорили, когда я ушел?

— О его дуэли с Арно.

— Что он сказал?

— Ничего нового.

— Значит, скажет позже, — в тоне Райнштайнера нет ни малейших сомнений.

— Почему ты так решил?

— Потому что ты в свое время рассказал маршалу Савиньяку.

— Он — не я. Придд гораздо сдержаннее и гордости у него намного больше.

— Глупости, ты хотел сказать, — улыбка этого бергера до сих пор казалась Жермону чем-то удивительным. — Просто говори с ним, Герман. И однажды он расскажет.

Дни и хорны ложатся под копыта коней, мысли волнами бьются о неизвестность будущего. Хербсте все ближе, а с ней и ответственность, война и Бруно.

Вечерние разговоры становятся все привычнее, и схема уже нарисовалась... Сначала генерал Ариго, командор Райнштайнер и полковник Придд ужинают и обсуждают дела, делятся соображениями и пытаются предсказать шаги противников, потом Ойген уходит, а Валентин с Жермоном еще около часа говорят, в основном о прошлом. Герцог отвечает неохотно и подчас туманно, но граф настойчив, потому что знает, что нельзя допустить, чтобы этот молодой офицер остался один на один с миром. Когда-то его самого чуть ли не за шиворот вытаскивали и совали носом в очевидное. Арно Савиньяк, Рудольф Ноймаринен — именно благодаря им опозоренный и вышвырнутый из родного дома Жермон не погиб бездарно на дуэли при очередной попытке доказать неизвестно что неизвестно кому, а вырос, поумнел и получил генеральскую перевязь. Ему не верили те, кто верил его отцу, а Валентину не верят те, кто не верил его отцу. Похожая ситуация в чем-то. Так что говорите, полковник, говорите. Как часто вам пишут сестры? Кто вас учил держать шпагу? Как вы относитесь к творчеству Дидериха? Что вы думаете о сонетах Веннена? Как вы находите придворные нравы? Вы предпочитаете «Кровь» или «Слезы»? Чему научил вас Генри Рокслей в бытность вашу его оруженосцем? Говорите, полковник. Я внимательно слушаю, мне действительно интересно. И я всегда найду, что еще спросить.

— Скажите, Валентин, что вы думаете о Катарине Оллар?

— Ее Величество несомненно красива и умна.

— И все? Я не видел сестру очень давно, а то, что я о ней помню, относится к девочке со светлыми косами, а не к женщине и королеве.

— Разве вы не писали друг другу?

— Писали. Жаль, в разное время. Сначала писал я, но надоело отправлять письма в никуда. Потом начала писать она, но мне стало все равно.

— И все же вы интересуетесь.

— Наверное, потому, что кровную связь не перечеркнуть.

— Вы правы, мой генерал. Катарина Оллар является мечтой многих молодых дворян.

— Но не вашей?

— У меня не было времени мечтать. С вашего разрешения, я продолжу. Королева — очень сильная личность, и глупо предполагать, что она ничего не решала в своей стране. Насколько мне известно, к мужу она относилась с неизменной теплотой... Она любит играть на арфе, слушать Книгу Ожидания, срывать цветы с парковых клумб. Ее Величество носит высокие прически и выглядит великолепно всегда. Особенно ей идут тяжелые платья, подчеркивающие ее хрупкость, и темные цвета, оттеняющие кожу. Насколько я знаю, ее любимыми украшениями являются обручальный браслет, нити жемчуга, которые вплетают в волосы и подаренная герцогом Алва алая ройя. Обычно ее голос тих и мелодичен, но она умеет приказывать так, что ее распоряжения бросаются выполнять. Однажды она сказала, что не любит сладкое. У нее порывистые движения и она пугается резких звуков. Она кажется нежным цветком, но не сдается ни при каких обстоятельствах.

Тишина нарушается ударами конских копыт и голосами отставших спутников.

— Спасибо.

— Не за что, господин генерал.

— Называйте меня по имени. На брудершафт выпьем вечером. Вы не против?

— Ни в коем случае, — опять эти непонятные, еле заметные паузы! — Жермон.

В этот вечер Ойген нарушил традицию, оставив Ариго и Придда вдвоем сразу же — у его коня расшаталась подкова, и барон занимался поиском кузнеца в маленьком городишке.

— Проходите, Валентин. Трактирщик сказал, что ужин подадут через десять минут.

Ариго с наслаждением избавился от верхней одежды, потянулся, разминая затекшие после очередного дня в седле мышцы. Плащ и куртка полетели на узкую кровать, в то время как Придд предпочел все аккуратно повесить на спинку стула. Комната была небольшой, но чистой и хорошо протопленной, что радовало неимоверно. Ужин так же соответствовал — горячее мясо было выше всяких похвал.

— Ну что, полковник? — Жермон, улыбаясь, крутил в пальцах заказанный по такому случаю бокал. — Пьем на брудершафт?

— Еще раз повторю, что это честь для меня, — у него слишком серьезный взгляд для его возраста. И нельзя сказать, что виноваты лишь обстоятельства — воспитание Приддов есть воспитание Приддов.

От его кожи пахнет благовониями. С ума сойти — этот запах Ариго не встречал в Торке ни разу. Можно поклясться, что Арно Сэ занес бы этот факт в список подтверждений теории о предательстве, но Жермона это почему-то веселит. А еще ему кажется, что у Валентина глаза смеются. И это настолько выбивается из привычного образа, что он недоуменно смаргивает, и снова встречает равнодушно-вежливый взгляд. Неужели показалось? Скорее всего.

Сегодня погода разыгралась не на шутку. Люди и лошади с трудом пробрались сквозь беснующуюся стихию, не преодолев и половины запланированного пути. Ночь уже заявляла свои права, когда отряд наконец-то ввалился в таверну. Слава Создателю, обошлось! За окнами выл дурным голосом ветер, и все падали с ног от усталости. Полусонный трактирщик с женой расторопно приготовили поздним гостям комнаты и разогрели скудный ужин, на что уставшие солдаты ответили потоком благодарностей и комплиментов. По комнатам буквально расползлись, но сон к Жермону не шел, и Ариго стоял у окна, ища что-то в метели бессмысленным взором. Было холодно, немного жутко и тревожно, подогретое вино на столе давно остыло, выстыла постель, но что-то приковало взгляд к снежной круговерти. Наверное, он был единственным, кто еще не спал, и, возможно, именно поэтому он услышал глухой удар и звон стекла. Что такое?!

Выйдя в коридор и распахнув соседнюю дверь, он застал неописуемую картину. Полковник Придд, в брюках и нижней рубашке, стоит посреди комнаты, ворвавшийся в разбитое порывом ветра окно снег заполняет комнату как туман, уже видны будущие сугробы, и скалятся разбитыми стеклами деревянные рамы.

— Что ж, Валентин, бери вещи и на выход. Переночуешь вместе со мной. Будить никого не будем — все достаточно вымотались.

— Сейчас.

Маленькая комнатка тесна для двоих. И еще более тесна узкая кровать, но они не безусые юнцы с кучей придурей, да и подобные мелочи не волнуют измученных нелегкой дорогой людей. Рубашка и брюки Валентина безнадежно промокли, и, пока он переодевался, Жермон успел расстелить кровать, уверившись, что простыни действительно ледяные. Ариго вытягивается у стены, закинув руки за голову. Они устали, так безумно устали за этот сумасшедший день, что мышцы ноют сильнее обычного и, кажется, кожа покрыта слоем снега. Какой бред! Просто он, несмотря на проведенные в Торке годы, так и остался южанином.

Придд ложится рядом, касаясь плечом. Одна подушка на двоих, одно одеяло. Шутки шутками, но как бы действительно не замерзнуть.

— Спокойной ночи, Валентин.

— Спокойной ночи, Жермон.

Неудобно повернувшись, Ариго касается спиной холодной стены и мгновенно просыпается. Закатные твари! Он стряхнул свой край одеяла. Безумие за окном почти стихло, и кое-где видны звезды. Все еще глубокая ночь, и как минимум пара часов на отдых есть. Придд лежит рядом, хмурясь во сне, и Жермон, поддавшись детскому желанию, дует на залегшую между бровей складку. Так когда-то делала его кормилица, когда малолетний тогда еще граф Энтраг изволили сердиться. Прием действует безотказно, Валентин улыбается, что-то неразборчиво шепчет и прижимается щекой к его плечу. Кто бы мог подумать, что у него такая улыбка — как будто не просто губы изогнулись, а мелодичный смех наполнил комнату. С этой мыслью Ариго проваливается в глубокий сон.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.