Улетая на восток

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Лейтенант Чижик
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер
Рейтинг: R
Жанр: Romance
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

всё принадлежит Камше.
Аннотация: о том, к чему привела любовь двух адмиралов после окончания войны. Да, это такой хэппи-энд.
Комментарий: присутствует очень вольное обращение с каноном, ещё более вольное обращение с фаноном, странные фантазии в сторону матчасти, родившиеся в результате аццкого гона, специфические взгляды на постканон и понадёрганные из песен эпиграфы. Также в наличии обоснованный ООС Кальдмеера.
Все герои совершеннолетние.
Предупреждения: нет

...Он прекрасен, словно вечер, он опасен, как гроза.
Он согрел бродягу-душу и зажёг своим огнём.
Он вода моя и суша, он — мой воздух, он — мой дом...

(с) Лорам

— Альмиранте, Вальдес у вас?

— Я уже час его жду.

— Карьярра! Дома он не ночевал.

— Если опять всю ночь плясал с девочками, а потом...

— Рамон! Я только что с горы.

— Его там нет?

— Нет и в помине, только под деревом лежало это...

На мозолистой ладони тускло сверкнуло кольцо с изумрудом.

На улицах Метхенберга цвела весна. Именно цвела, иначе не скажешь. Цветущая черёмуха во дворах радовалась весеннему солнцу, хотя по ночам мелкие лужи покрывались тонкой корочкой льда.

То, что эта весна станет для него последней, Олаф Кальдмеер понял прекрасным солнечным утром. Он не смог бы сказать, откуда взялась эта уверенность. Просто явилась из ниоткуда, вместе с ночными заморозками и цветущей черёмухой. И нельзя сказать, чтобы это знание его испугало или расстроило. По большому счёту, жить было уже особенно незачем.

В Метхенберге у Олафа было всё, чего бы он ни пожелал. Вот только желать ему было нечего. Не считая себя в праве вести за собой флот, он нашёл в себе силы уйти в отставку. На то, чтобы навсегда оставить море и вернуться в родной город, воли уже не хватило.

Кесарь Руперт долго уговаривал бывшего адмирала цур зее остаться на службе ещё хоть на год, однако Ледяной был непреклонен в своём решении. Слишком тяжело оно далось. В этом море осталась его жизнь и всё, к чему он был привязан. Вырванное из сердца, оно оставило после себя кровоточащую рану... Вторую по величине среди уже имеющихся.

Олафу пришлось оставить не только море и войну, но и то, память о чём была неразрывно с ними связана.

Вместе с отставкой, тоской и одиночеством пришла старость. Подкралась незаметно на мягких лапах. Он прозевал момент, когда она обосновалась в душе серой, пыльной мыслью о том, что жизнь кончена, и всё уже позади. А дальше будет лишь смерть. Странно, но мысли о посмертии Кальдмееру в голову почти не приходили. Кажется, они остались там же, где и эспера, бесконечно давно сорванная в порыве страсти.

Но старость не приходит одна. Олаф в последнее время и так не мог похвастаться отменным здоровьем, а тут хватило прогулки холодным вечером под цветущей черёмухой. На лёгкую простуду он не обратил внимания — ерунда, в самом деле. А несколько дней спустя появилась боль в груди, изматывающий кашель, лихорадка. И приглашённый врач уже не делал оптимистичных заявлений, а только хмурился и качал головой.

Кальдмееру же было всё равно. В то утро, когда лучи вновь начавшего пригревать весеннего солнца заглядывали в окно его комнаты, выходившее в сторону моря, он жалел только об одном. О том, что не попрощался как следует. Нет, не с Руппи, вернее, уже не Руппи, а кесарем. Хотя с ним, конечно, тоже следовало бы проститься.

Где-то далеко, знать бы ещё — где, остался человек, которому Олаф, как он понял сейчас, не сказал очень многого. Но теперь говорить уже было поздно.

Если бы кто-то написал Вальдесу сейчас, тот не успел бы при всём большом желании. Даже письмо дошло бы до него слишком поздно. Ротгер, конечно, Бешеный, но мгновенно перенестись в Метхенберг ему не по силам. А, чтобы успеть проститься с бывшим адмиралом цур зее, ему, похоже, пришлось бы перемещаться именно мгновенно.

Дышать становилось тяжело, при малейшем движении в груди где-то справа вспыхивал огонь. В комнате никого не было: сиделка отлучилась, хотя не должна была этого делать. Однако Олаф почти радовался этому. Неприятно было демонстрировать свою слабость, а помочь ему добрая женщина всё равно ничем не смогла бы.

Ветер пробежал по верхушкам деревьев, толкнул окно, и оно легко распахнулось. Вздувшиеся пузырём занавески разлетелись в стороны и опали, когда от них беззвучно отделилась знакомая фигура.

Олаф вздохнул, понимая, что опять скатывается в болезненный бред. Вздох немедленно отозвался мучительной болью в груди, тело свело судорогой. Кашель рвал лёгкие и отзывался пульсацией в висках. Едва отдышавшись, Кальдмеер поднял взгляд на неожиданного визитёра.

Тот никуда не делся. Он стоял у постели, склонив голову набок, в чёрных глазах была тревога.

— Ротгер...

Вальдес опустился на колени подле кровати, молча взял ладони Олафа в свои. У него были тёплые руки, живые, человеческие... и всё же где-то далеко зазвенел серебряный колокольчик.

— Тихо, — велел Бешеный, — лежи спокойно. Тебя всего трясёт.

Олаф хотел что-то ответить, спросить, откуда он тут взялся, но не успел. Ему казалось, что он медленно проваливается в пучину сна, который не имеет ничего общего со смертью. Боль в груди утихала, по озябшему телу разлилось живительное тепло. Вальдес улыбался рядом, очень близко. Потом Олаф почувствовал вкус его губ, который никогда не забывал. А затем наступило забытье.

Когда он проснулся, в окно всё так же светило солнце, и понять, то же это утро, или уже настал новый день, было нельзя. Свет пронизывал всю комнату, где-то за окном едва слышно щебетали птицы, радуясь вернувшемуся теплу. Всё так же, всё там же, но что-то неуловимо изменилось — понять бы ещё, что...

Ротгер!

Кальдмеер резко сел, удивившись, как легко ему это удалось. Огляделся... Нет, в комнате никого не было. Значит, приснилось?

Однако сном почему-то казалось не вчерашнее появление Вальдеса, а всё, что ему предшествовало. Безнадёжность, одиночество, болезнь, подкрадывавшаяся к постели смерть... Олаф с удивлением, даже с недоверием оглянулся на недавнее прошлое. Это всё что, было с ним? И когда — ещё вчера?

На смену изумлению пришло странное, восхитительно чувство, не поддававшееся описанию. Так, наверное, бывает, когда вековая тьма и сырость подземелий тает на солнечном свету. Из ниоткуда взялась твёрдая уверенность: всё позади, а дальше будет только радость, только ветер, только свобода...

Олаф решительно откинул одеяло и поднялся с постели. Недавней слабости как небывало. Он чувствовал себя прекрасно, более того — так хорошо поутру ему не бывало уже лет десять.

Он потянулся, разминая плечи, подошёл к окну и одним движением распахнул раму. В комнату ворвался солоноватый ветер с моря, к которому примешивался аромат доцветающей черёмухи. Кальдмеер вдохнул полной грудью, упиваясь дурманящим воздухом, и неожиданно для самого себя рассмеялся. Просто потому, что жизнь была прекрасна. И утро тоже было восхитительное, и светившее в глаза солнце, и солоновато-сладкий запах черёмухи... Всё!

— Добро пожаловать обратно в жизнь, — произнёс где-то сзади знакомый голос.

Кальдмеер обернулся, словно по команде.

Бешеный сидел на ручке кресла, закинув ногу на ногу, и улыбался, как человек, у которого нет и быть не может никаких забот. Если, конечно, они у него вообще когда-то были.

Значит, всё же не сон...

Или просто продолжение сна? Такого не могло быть наяву, всё было слишком хорошо, чтобы выглядеть правдой... Но мысли предательски вымывались из головы ощущением безграничного счастья от сознания того, что Вальдес здесь, а прочее уже не важно.

— Ротгер? — попытался Ледяной изумиться остатками своей способности к удивлению. — Откуда ты взялся?

— Если я сейчас скажу, в следующий раз сюрприза не получится, — хмыкнул Вальдес.

Олаф, качая головой, направился к нему, и Бешеный немедленно вскочил с кресла ему навстречу. Кресло, не вынеся столь резкого порыва, грохнулось на пол. Ротгер обнял Ледяного, притянул к себе, обжёг щёку горячим дыханием...

— Это действительно ты, или... кэцхен? — выдохнул Кальдмеер.

Вальдес немного отстранился, продолжая придерживать его за плечи. В чёрных глазах вспыхивали и гасли голубые искры.

— И то, — голос, интонации, всё было прежним, только серебряный колокольчик звенел где-то, — и другое.

— Но как?..

Бешеный пожал плечами:

— Я решил, что хочу остаться с тобой навсегда. Если бы ты захирел и умер от тоски, как бы мне пришлось жить дальше?

— Погоди, а как же служба?

— Служба? — Вальдес рассмеялся. — Какая служба, Олле? Ладно, давай считать, что я ушёл в отставку. Первым адмиралом Талига мне не быть, вторым я уже был, а больше я не хочу служить никому, включая соберано.

— И теперь ты... кэцхен?

— Почти. Но какая разница? На момент нашего знакомства я уже был... несколько мистическим явлением, не находишь?

— Нахожу, — улыбнулся Олаф. В самом деле, какая разница? Среди ветра, звёзд и вечного танца — какая к кошкам может быть разница?.. — Ты ничуть не изменился.

Они могли так стоять, обнявшись, минуту, час, день — время теряло значение, обернувшись единым ослепительным мгновением.

— Пойдём, — Ротгер взял своего любовника за руку и повлёк к окну. — Познакомлю тебя с ветром. Ты же никогда не видел моря с высоты птичьего полёта.

— Погоди, я хотя бы оденусь! — попробовал сопротивляться Олаф.

Вальдес заинтересованно склонил голову набок, изогнул бровь:

— А зачем?

А, действительно, зачем?..

Ледяной посмотрел на руку, мягко сжимавшую его запястье. На пальце у Ротгера не было изумруда.

— Где твоё кольцо?

— Там, — Бешеный неопределённо махнул рукой куда-то в сторону запада. Чёрные глаза смеялись. — Целомудренность изумрудов мне больше ни к чему.

За спиной у него медленно раскрылись чаячьи крылья. Олаф рассмеялся и шагнул навстречу ветру.

***

Знаю я, что нет пути вспять,
Что застыло сердце во льду.
Знаю я, что встречу беду
Там, где есть ожившая память.
(с) Лора

Чужая боль живёт в груди и не хочет уходить. На том месте, где должно быть сердце, зияет кровавая рана. Всё на свете теряет значение, весеннее солнце не даёт тепла, налетевший бриз не приносит прохлады. Мир застилает душная и тёмная пелена. Что-то не так. Что-то случилось. Ты нужен, очень нужен где-то далеко. Но ты здесь, и ты ничего не можешь сделать...

Над Хексберг тучи. На душе — то же самое. Девочки всегда смеются, но случается, что им приходится плакать.

Вальдес не может смеяться. Не может даже улыбнуться, хотя ни за что не признается, что на глаза наворачиваются слёзы. Мужчины не плачут. Тем более моряки, тем более марикьяре.

Изумруд словно жжёт руки. Ротгер подкидывает его на ладони, борясь с желанием зашвырнуть подальше. Камень в кольце, кажется, предостерегающе мерцает. А, может, это всего лишь игра воображения.

«Твой удел — изумруды. Пусть хоть что-то держит тебя на краю безумия. А то затанцуют до смерти».

Верность... Это — не та верность, неправильная. Правильная сейчас рвёт душу на куски.

Затанцуют до смерти...

Нет, тётушка, это не смерть. Этот танец лишь кажется смертью. Теперь он знает это точно. Знает и хочет. Неизвестность его никогда не пугала, наоборот — она манила, тянула к себе.

Ротгера неудержимо влечёт на гору. Чего греха таить, тянет его туда всегда, но так, как сейчас — впервые. Это не та неизвестность, которая может пугать. Та другая, из-за которой он уже несколько дней не находит себе места, гораздо мучительнее.

Всё в цвету. Это весна, это ветер, это рассвет.

Он знает, что с наступлением рассвета не выдержит.

Боль не унимается. Страшная, странная и непривычная боль. Или ты, Ротгер, просто никого раньше не любил, кроме девочек и моря?

Чему быть, того не миновать. Кому суждено быть затанцованным до смерти, того на ясене не вздёрнут.

Половина ясеня одиноко торчит перед домом. На дереве нет зелени, оно мертво. Умерло без своей половины. Кто бы мог подумать, что ясень тоже может скучать?

Вальдес бросает последний взгляд на безжизненные ветви и уходит, не оглядываясь и не разбирая дороги. Ноги сами несут его в нужном направлении. Только здесь, на горе, под костяным деревом, в груди наконец-то теплеет. Он слышит звонкий смех, налетевший ветер рассеивает туманную мглу над вершиной.

Их девять. Они рядом, стоят вокруг и держатся за руки. За спинами режут воздух чаячьи крылья. Они смеются и зовут к себе.

— Забудь... Забудь про всё!

— Зачем тебе?.. Оставайся с нами!

— Ты другой. Оставь их, забудь!

— Ветер и звёзды...

— Только ветер...

— Только свобода...

Он снимает кольцо, бросает в воздух, как делал сотни тысяч раз. Но не ловит.

— Ты наш... теперь ты наш!

И он уходит в ветер, к мерцающим звёздам. Вечный танец никогда не кончится, смех никогда не утихнет.

Однако у него есть ещё дело, память о котором не в силах стереть звёздная пыль.

Только бы успеть.

Бывший адмирал цур зее очень изменился после тяжёлой болезни. Изменился он, однако, совсем не в ту строну, в которую обычно меняются люди, едва не отправившиеся в Рассветные сады.

Первое, что сделал Ледяной Олаф, встав с постели — переполошил всю прислугу в доме, исчезнув в неизвестном направлении на два дня. Не оставил ни записки, ничего, даже его одежда осталась нетронутой. Как будто Кальдмеера похитили прямо в неглиже и через окно.

Однако на третий день после таинственного исчезновения горничная внезапно обнаружила хозяина в гостиной у окна. Ледяной, к слову, аккуратно одетый и причёсанный, стоял, сцепив руки за спиной и... мечтательно улыбался, глядя в даль. Эта мечтательная улыбка изумила женщину едва ли не больше, чем сам факт неожиданного появления Кальдмеера дома.

Олаф, почувствовав на себе взгляд, обернулся и спокойно поздоровался. Горничная ошарашено поинтересовалась, где он был два дня. Кальдмеер слегка удивился — как, целых два дня? Так долго? Ну, что же, он извиняется за то, что заставил волноваться и обещает в следующий раз предупредить...

Но это было ещё не самое странное. Куда больше удивляло другое — Ледяной, и без того выглядевший не лучшим образом, за время болезни стал казаться совсем стариком. Теперь же ему было не дать и пятидесяти. Морщины таинственным образом сгладились, потемнела седина в русых волосах, даже старый шрам на щеке стал как будто менее заметен. Но главное — задорный, яркий блеск в серых глазах сам по себе молодил Кальдмеера лет на десять.

А ещё он стал улыбаться.

Нет, улыбался он и раньше. Разные улыбки Ледяного были известны, наверное, всему Метхенбергу. Но не странная, мечтательно-задумчивая улыбка, появлявшаяся каждый раз, когда Олаф смотрел куда-то в пустоту. Создавалось впечатление, что он видит нечто, недоступное чужому взору.

Больше он не пропадал из дому, никого не предупредив. Уходя утром, обещал вернуться к вечеру. И возвращался — сияя, как новая монета, с огнём в глазах и не сходящей с губ улыбкой.

Врач, приглашённый в день чудесного возвращения Кальдмеера, долго и недоверчиво выстукивал и выслушивал пациента, пока, качая головой, не признал: здоров. Как, почему и чем это вызвано, он сказать затрудняется, однако от болезни не осталось и следа.

— Может быть, поделитесь чудесным рецептом? — наполовину в шутку, наполовину всерьёз спросил он Ледяного.

Тот в ответ лишь развёл руками:

— Свежий морской воздух творит чудеса.

— Значит, те два дня, что вас не могли найти, вы дышали свежим воздухом?

— Можно и так сказать, — загадочно улыбнулся Кальдмеер.

Больше от него добиться не удалось ровным счётом ничего.

Впрочем, женщины быстро нашли объяснение всему: и быстрому выздоровлению Олафа, и его исчезновениям из дому, и загадочным улыбкам. Вскоре вся округа знала наверняка: Ледяной по уши влюблён.

Оставался, правда, открытым вопрос, кто та счастливица, к которой он бегает едва ли не каждый день. Кто-то говорил о капитанской вдове, что жила через улицу — ещё довольно молодая и привлекательная женщина, кто — о дочери негоцианта, также жившего неподалёку. Кто-то предполагал, что искать любовь Кальдмеера следует в порту — именно там его видели чаще всего.

Так прошло несколько недель. Черёмуха давно отцвела, ночные заморозки были забыты до осени. А потом по Метхенбергу разнёсся слух, что в скором времени город посетит кесарь, который, как известно, весьма благоволит флоту.

И главное — бывшему адмиралу этого флота.

Ледяной на вопрос, не следует ли подготовить дом ко времени прибытия кесаря, который наверняка захочет нанести визит, высказался в духе «Да-да, конечно», похоже, вообще не очень-то поняв, о чём идёт речь.

Ну, точно, влюбился.

На пороге скромного двухэтажного дома, ничем не выделявшегося среди других, Его Величество кесарь признался себе, что волнуется. Даже больше — боится. Он не видел Кальдмеера... сколько? Наверное, прошло не меньше полугода с того, последнего разговора, когда Ледяной наотрез отказался водить флот. Что с ним могло случиться за это время? Полгода — не такой уж большой срок, но и Олафу лет уже не двадцать. Говорят, к тому же, он болел...

Дверь открылась, Руперт сделал пару шагов и встретился взглядом со спокойными серыми глазами.

Всё такими же.

Кальдмеер вообще ничуть не изменился со времени их последней встречи. Он не постарел, скорее, наоборот.

Только Руперт едва не вздрогнул, когда Ледяной поклонился ему со словами:

— Добро пожаловать, Ваше Величество.

«Олаф... почему? Мы же договорились...» — промелькнула мысль. Потом, правда, он вспомнил. Да, конечно — свита...

Кесарь твёрдо решил при первой же возможности перенести разговор в кабинет. Наедине. Потому что «величество» из уст человека, которого он ещё не так давно называл «мой адмирал» — это было слишком.

Случай представился где-то через полчаса. Кесарь с наслаждением плюхнулся в кресло и без лишних церемоний пригубил вино, крайне далёкое от прекрасного. Из распахнутого окна веяло прохладой и солёным морским ветром. Руперт соскучился по морю, по кораблям, по Метхенбергу.

И по Кальдмееру.

Некогда адмирал цур зее, а теперь просто Олаф, присел в соседнее кресло. Нужно было с чего-то начать важный разговор, а кесарь не мог придумать, с чего.

Он спросил о здоровье, Ледяной улыбнулся в ответ — неплохо. Выглядел он действительно хорошо, пожалуй, лучше, чем при их последней встрече. И, кажется, совсем не скучал по морю... Хотя ему-то что скучать — вон оно, море, под окнами. Встань и иди туда, в порт, где вдали сереют очертания мачт и парусов...

— Нет, Руперт, — Кальдмеер отрицательно покачал головой. — Я не хочу воевать, а сделаться негоциантом у меня уже не получилось.

Кесарь понимающе кивнул.

— Мы сейчас не воюем с Талигом, — заметил он. Ледяной то ли сделал вид, то ли действительно не понял намёка. Скорее, всё же притворился, он умел понимать такие вещи. — И не будем в ближайшее время.

— Это хорошо, — Олаф тронул шрам. — Но мы с тобой уже всё обсудили в прошлом году. Я честно служил своей стране, но за это время я успел навоеваться вдоволь. Извини. Давай не будем начинать с начала.

— У меня есть другое предложение.

В серых глазах, разом сделавшихся внимательными, обозначился интерес. Ага!

— Можно узнать, какое?

Руперт подался вперёд, упёршись локтями в колени.

— Учебный корабль.

А вот теперь глаза Кальдмеера загорелись по-настоящему. И... Кесарь, впрочем, решил, что ему показалось. Слишком уж напомнили Вальдеса мелькнувшие в глазах Ледяного голубые искры.

— А подробнее?

— Тяжёлый фрегат, — пояснил Руперт, — выделенный специально для учений. Младшие офицеры, канониры, матросы... Те же рейды, те же стрельбы и учения, но никакой войны. Очень нужен терпеливый и ответственный человек, который мог бы стать капитаном этого судна. Я... я не знаю никого, кто мог бы справиться лучше, чем вы. Олаф, я вас очень прошу...

Кесарь, едва окончив проникновенную речь, с удивлением смотрел на Ледяного. Тот не улыбался. Он смеялся.

— Рупии, — как давно его так не называли! — Руппи, помилуй, это же будет не корабль, а приют для умалишённых.

— Будет, — согласился кесарь. — Именно поэтому я и прошу вас стать его капитаном. Кто, если не вы?

Ледяной кивнул. Он больше не смеялся, только в серых глазах сверкали весёлые искорки.

— Я должен дать ответ немедленно? — поинтересовался он ровным тоном. — Или у меня есть время на раздумья?

Руппи просиял. Отсутствие отказа — это уже половина согласия!

— Конечно, время есть! Сколько хотите. Это не горит. Если вы примете решение тогда, когда я уже покину Метхенберг — напишите...

Олаф остановил его мягким движением руки.

— Я не стану размышлять так долго, — улыбнулся он. — Дам тебе ответ завтра. Устроит?

Кесарь просиял вторично. Да, его это более чем устраивало. В решении Кальдмеера он не сомневался.

Только откуда, всё же, взялись эти голубые искры?..

Тьма скрывала ночные улицы, делала прохожих тенями, крадущимися во мраке. Тускло светились редкие окна, где-то пробивались полоски света из-под ставней. В порту горели огни, но в порту они всегда горят. Там же шумели кабаки, где никогда не бывает тихо и пусто. Но порт был далеко, а здесь, на тихой, укромной улице, было темно. Только звёзды, которыми было усыпано бархатное небо, тускло сияли над острыми черепичными крышами.

На одной из таких крыш, возле большой плоской трубы, притаились две невидимые в темноте фигуры. Если бы кто-то посмотрел снизу, он бы, конечно, ни за что не догадался, что там кто-то есть. Единственными свидетелями этого безобразия были весенние кошки, оравшие друг другу кошачьи признания в любви.

Если бы кто-то из талигских моряков вдруг перенёсся в Метхенберг и вздумал прогуляться по крышам, он наверняка узнал бы в одной из обосновавшихся у трубы фигур вице-адмирала Вальдеса, пропавшего некоторое время назад при загадочных обстоятельствах.

Олаф Кальдмеер обнимал дорогую пропажу руками и коленями, зарывшись лицом в отросшие ниже плеч чёрные волосы. От Бешеного пахло солёным ветром и холодным морем.

— Если я пойду гонять юнцов, как предложил Руппи, ты останешься со мной?

Лица Вальдеса Кальдмеер видеть не мог. Однако он знал, что тот улыбается.

— А если не останусь?

— Я не пойду.

Бешеный негромко рассмеялся:

— Куда же я денусь, Олле? Я теперь всегда буду с тобой. Везде.

— Даже в Эйнрехте?

— Даже там. Хотя там по-прежнему довольно мерзко. Не могу же я тебя оставить.

Ледяной поцеловал его в затылок, Ротгер в ответ изогнулся, подставляя шею. Мягкие пряди щекотали лицо, но расставаться с ними не хотелось.

— Я хочу в море, — неожиданно сказал Бешеный.

— Я тоже, — эхом отозвался Олаф.

— Значит, соглашайся.

— Значит, соглашусь.

Соглашаться он пришёл в Ратушу, где остановился кесарь. До дрожи возмутил высокородную свиту своим камзолом, вышедшим из моды ещё в прошлом году. Свита, впрочем, промолчала и даже сделала почтительные лица. Всё-таки бывший адмирал цур зее пользовался безграничным уважением кесаря. Не вполне удачно пользовался, но уж как умел — что с него, оружейника, взять.

Правда, в свите кое-где мелькали знакомые лица. Породистые и не очень, но знакомы они были не по эйнрехтскому паркету. Моряки... Руперт воздержался от не слишком мудрый политики «прогнать всех несогласных и построить новый мир». Однако это не мешало ему постепенно перестраивать двор под себя.

Молодым кесарем вполне можно было гордиться. Олаф гордился.

Руперт принял Кальдмеера в богато украшенном кабинете. Резные панели на стенах, неподъёмные бархатные портьеры на окнах, тяжелая старинная мебель. А кесарь стоял у стола, убрав руки за спину, и чем-то напоминал ребёнка, который прячет украденный с кухни пирожок.

— Я пришёл сказать, что принимаю твоё предложение, — просто сообщил Олаф.

Кесарь просиял.

— Я сейчас же подпишу приказ! — пообещал он. Однако с места не двинулся.

— Руперт, что у тебя за спиной?

— О! — кесарь вдруг заговорщицки подмигнул. — Это я специально приберёг на случай, если вы согласитесь... Или откажетесь. Олаф, в моей власти дать вам деньги, земли, титул, но... вы же не возьмёте.

— Верно, — кивнул Ледяной, — не возьму. Зачем?

— Вот я и подумал, — воодушевился Руперт, — что лучше будет подарить вам друга. Вернее, подругу. Такую, которая никогда не предаст.

— Руппи, я надеюсь, у тебя там не икона со святой Октавией?

Вместо ответа кесарь вытащил из-за спины комок белого, рыжего и чёрного пуха. Комок таращил на Олафа жёлтые глазищи. Потом, словно поразмыслив, открыл розовую пасть с клыками-иголками и заорал:

— Ми-и-и-и!

Ледяной машинально протянул руку. Пятнистый комок плюхнулся ему на ладонь, вцепился в манжет и резво пополз по рукаву, цепляясь острыми коготками.

— Её зовут Анхен, — сообщил кесарь.

Пушистое безобразие доползло до плеча, боднуло Кальдмеера в щёку и неожиданно громко заурчало. Слишком громко для такого маленького комка. Олаф погладил мурчащее безумие пальцем. Безумие замурчало ещё громче.

— Спасибо, Руперт.

Кошки за версту чуют астэр и тех, кто с ними близок. И липнут, как мухи на мёд.

— Я был уверен, что вы поладите, — протянул кесарь.

Был уверен... догадался о чём-то?

Руперт склонился над столом, забыв про кресло. Он что-то быстро писал. Видимо, обещанный приказ. Пушистый комок возле уха заходился урчанием, требуя, чтобы его гладили.

Какая приставучая кошка.

— Как называется корабль? — спросил Олаф. — Он мне знаком?

— Думаю, да, — конечно, в понимании кесаря Руперта, кораблей, не знакомых Ледяному, в Дриксен не было. — «Цвёльфте».

Олаф кивнул.

— Вам это о чём-то говорит?

— Нет, ни о чём.

Он оторвал котёнка от плеча, провёл ладонью по рукаву в тщетной попытке отчистить шерсть и, подумав, сунул пушистое безобразие за пазуху. Котёнок Гудрун, не иначе. Вырастет такой же пушистой и нахальной. Впрочем, куда ей дальше.

— Кстати, Олаф...

Кесарь спрашивал как будто между прочим, но очень уж он напрягся прежде, чем задать вопрос.

— У вас нет никаких вестей от Вальдеса?

— Нет. А должны быть?

Руппи посмотрел на него как-то слегка разочарованно.

— Он пропал. Говорят, просто исчез однажды, и всё. Я думал, может быть, вам он бы написал... Вам точно ничего не известно?

Ледяной посмотрел на кесаря, которому должен был отвечать честно. Впрочем, он привык отвечать честно всем. Потом украдкой поднял взгляд выше, на окно, где на массивном карнизе растянулся во весь рост обсуждаемый Вальдес.

Тот сделал большие глаза, подмигнул и прижал палец к губам.

— Нет, — со спокойным сердцем ответил Олаф. — Мне о нём ничего не известно.

***

«Цвёльфте» встретил своего капитана серыми мачтами и двумя зияющими чёрными дырами на месте пушечных портов единственной крытой палубы. На серых бортах виднелись остатки облупившейся теперь зеленоватой краски. Массивная носовая фигура сверкала отсутствием головы. Рангоут несчастного фрегата имел такой вид, словно его как следует потрепало штормом и выбросило на мель, где он и пребывал последние лет двадцать. До тех пор, пока кому-то не пришло в голову его с мели снять, наскоро подлатать и сделать «судном, предназначенным для практического обучения морскому делу младших офицеров и матросского состава». Название-то какое...

— Создатель... — только и смог произнести Кальдмеер при виде этого.

— Олле, — протянул Бешеный, кладя руку на его плечо, — как ты думаешь, из каких отдалённых мест было выкопано сие великолепие? По-моему, его подняли с морского дна.

— Он явно северной постройки, — быстро прикинул Олаф. — Судя по форме юта, сошёл с верфей лет сорок назад. Герб почти не виден, но, кажется, там был не лебедь...

— Кажется, кесарь Руперт подложил тебе знатного Окделла, — констатировал Ротгер.

— Он мог не знать.

— Или не говорить.

Кальдмеер тронул шрам.

— Нет, Ротгер, он, скорее всего, знал о корабле только с чьих-то слов... Я напишу ему.

— К тому времени, как письмо дойдёт, этот кошмар будет уже приведён в относительный порядок, — хмыкнул Вальдес. — Если, конечно, сразу не затонет.

Для обучения морскому делу...

Тут не команда для обучения нужна была, а десятка два плотников и конопатчиков. Десятка два, а не пара человек, как положено на фрегате.

Поднимаясь по трапу, Олаф вперёд себя запустил котёнка.

Выстроенная на шканцах команда приветствовала своего капитана. Ледяному хватило одного беглого взгляда обшарпанную палубу, чтобы понять — очень скоро жизнь здесь будет бить ключом. Прямо по его голове.

К счастью, о головных болях он позабыл в тот день, когда впервые шагнул в ветер вслед за смеющимся Вальдесом.

Вечером того же дня Кальдмеер валялся на койке в своей каюте, меланхолично наблюдая, как Анхен с восторженным писком приводит в негодность совершенно новое перо. Кошка каталась по полу, вцепившись в перо зубами и при этом раздирая его задними лапами.

Бешеный появился откуда-то сбоку, подошёл и замер подле койки, загораживая собой играющего котёнка.

— Станцуем?

Далёкий звон серебряных колокольчиков показался Олафу просто досадным шумом. Он поморщился.

— Не сейчас.

Вальдес пожал плечами и уселся на пол, прислонившись к переборке. Ледяному из гамака была видна только его чернявая макушка. Бешеный молчал, молчание затягивалось, давило на виски и под конец сделалось настолько невыносимым, что Олаф сдался.

— Ротгер, прости, но я отсюда сейчас не встану.

— Замотали? — поинтересовался Бешеный.

Он обернулся, изогнулся и водрузил подбородок на край койки. Это было смешно, и Кальдмеер улыбнулся.

— Это с непривычки. Через некоторое время всё придёт в норму. Просто я уже отвык от такого...

— От такого корыта? — продолжил за него Ротгер.

— Увы, — признал новоиспечённый капитан цур зее, — это действительно дырявое корыто. Которое в эту навигацию в море не выйдет. Если вообще выйдет когда-нибудь.

— Дыры можно залатать, борта — покрасить, рангоут — исправить, если этим займётся кто-то, у кого есть голова, — возразил Бешеный. — У тебя она есть.

— Есть, — согласился Олаф. — А ещё у меня есть на всё про всё один плотник и один конопатчик соответственно. А фрегат всё же будет чуть больше торговой фелуки. И первое, что следовало бы с ним сделать — кренговать. Страшно подумать, какой лес на нём вырос за эти годы.

— С точки зрения господ на берегу скорость учебному судну не требуется.

— Очевидно, с точки зрения тех же господ руль ему тоже не требуется, — вздохнул Ледяной. — Получилось бы ещё вытащить из этих господ хоть немного денег...

— У тебя получится.

— Может быть.

— Будет, — Вальдес подмигнул. — Станцуем, Олле?

— Нет, — покачал головой Кальдмеер.

Ротгер поднялся на ноги, склонился над койкой и обнял его, привлекая к себе.

— Подумай ещё раз, — велел он.

А потом замелькали в бесконечном вихре звёзды, ветер уносил рассудок за собой в неизвестность и всё громче звенели серебряные колокольчики. Олаф чувствовал, как само по себе наполняется силами уставшее тело, а губы невольно растягиваются в сумасшедшей улыбке. Он смеялся, ему вторили далёкие серебряные бубенцы — до тех пор, пока не стало казаться, что это его собственный голос превратился в звон серебряных струн, тело — в звёздный свет, а разум — в несущийся над морем ветер.

Они вдвоём танцевали под звёздами где-то на необозримой высоте, откуда огни порта казались жёлтыми точками. Смеялись и вновь танцевали, проносясь совсем низко над морем, так, что можно было коснуться рукой пенных гребней волн. Но шум прибоя не мог заглушить звенящей где-то далеко мелодии, сотканной из ветра и звёзд.

...наутро юный фенрих рискнул задать капитану цур зее сложный вопрос:

— Мой капитан, вчера вечером вы отдали приказ выкрасить корпус «Цвёльфте» в синий цвет...

— Отдал, — кивнул Олаф, который решительно не помнил, отдавал он такой приказ вчера или нет. — В чём проблема?

— Но, мой капитан, после этого вы распорядились поверх синей краски изобразить белилами мелкие звёзды...

На глазах удивлённого фенриха Ледяной вдруг спрятал лицо в ладонях и оглушительно захохотал.

Фрегат вышел в море ближе к концу навигации, когда шторма временами уже напоминали о приближающейся зиме. В синий цвет его всё же не покрасили и звёздами не разрисовали. Однако, глядя на «Цвёльфте» теперь, мало кто поверил бы, что ещё в начале лета он больше походил на поднявшийся со дна призрак. Коричневый красавец гордо бороздил прибрежные воды, а дальше ему было и не нужно.

Единственное, что осталось, так это обросшее днище. «Цвёльфте» не отличался хорошей скоростью, а с маневренностью у него подчас возникали нешуточные проблемы. Связаны они были не столько с неумением команды, сколько с тем, что корабль не всегда слушался руля.

Серьёзный шторм застиг фрегат, когда тот возвращался из последнего в этом году плавания. Он налетел так внезапно, что застал бы команду врасплох, если бы Олаф, с самого утра тревожно вглядывавшийся в дымку на горизонте, не распорядился убавить парусов сразу же, как только заметил надвигающиеся тёмные тучи.

Внезапный порыв ветра накинулся сбоку, увалив судно на правый борт. Небо в мгновение ока потемнело, и недавно солнечный день обратился в тревожные и зловещие сумерки.

— Паруса долой, — спокойно скомандовал Кальдмеер.

Он оглянулся назад, словно ища кого-то.

Кто-то украдкой появился на мостике, выбрав момент, когда всем вокруг было не до него.

— Ветер холодный... — протянул Олаф, глядя на сгущающиеся тучи. — Как думаешь, что будет?

— Будет жарко.

— Мой капитан!..

Когда несколько минут спустя Ледяной оглянулся, Вальдеса на мостике уже не было.

Хлеставший как из ведра ливень грозился смыть с палубы всё и всех. Взбесившийся ветер ревел и завывал среди лишённых парусов мачт. «Цвёльфте» тяжело взбирался с одной волны на другую, и те не становились меньше, а наоборот, росли. Пенные гребни разбивались о борта. Людей швыряло по палубе, словно костяные фигурки. В носовой части смыло две пушки, и Кальдмеер проорал, что к кошкам пушки — в Закате они не понадобятся.

Он вцепился в таль и попытался оглядеться по сторонам. В суматохе трудно было что-то разобрать. Где Ротгер? Не хватало ещё, чтобы ему вздумалось тягаться с ветром! Шторм ему не по зубам...

На гребне очередной волны вставший колом фрегат мотнуло в бок, и он неуклюже соскользнул вниз, развернувшись к ветру бортом. Штурвал шёл туго, но это и не спасало. «Цвёльфте» окончательно перестал слушаться руля.

Ледяной напряжённо вглядывался в небо, надеясь, что между туч покажется просвет. Этот кошмар не мог продолжаться долго... Однако тёмная пелена повсюду была непроглядной. Ни единого лучика света.

Следующая волна увалила лишённый управления фрегат на борт, однако тот каким-то чудом выровнялся. Но налетевший ветер делал своё дело, и Олаф, как и многие другие, очень хорошо понимал, что очередная волна их просто опрокинет. Если только...

За бортом среди похожих на холмы волн блеснула серебристая полоска, пробежавшая под углом к ветру. Кэцхен!

Она швырнула «Цвёльфте» в сторону не хуже, чем большая волна. Кальдмеер полетел назад, ударился спиной о мачту и вдруг почувствовал, как палуба под ногами перестаёт гулять из стороны в сторону и уверенно выравнивается. Бродячая волна поставила судно просто идеально — точно носом к ветру.

Фрегат опять опасно отклонился, но следующая серебристая полоска вновь поставила его под нужным углом. Ледяной обнял мачту и вздохнул с облечением.

Шторм продолжался ещё несколько часов. Среди волн то тут, то там мелькали серебристые полоски, и шальные порывы ветра раз за разом удерживали корабль на плаву. Потом ливень начал стихать, небо вдали посветлело и, наконец, фрегат перестало бросать из стороны в сторону, точно ореховую скорлупку. Шторм унёсся куда-то на юго-запад.

Кальдмеер, тяжело ступая, пересёк мокрую палубу. Пришедший на смену шквалу лёгкий бриз позволил поставить паруса, фрегат, словно одумавшись, согласился повиноваться рулю на спокойной воде. Олаф напряжённо всматривался в свинцовую поверхность моря, но нигде не было видно серебристой пенной полосы.

— Ротгер! — позвал он.

Ответа не было.

Чувствуя, как сердце медленно сжимают холодные щупальца страха, Кальдмеер бросился на бак. Он не мог сказать, почему именно туда. Инстинкт, который вёл его, был выше рассудка.

Бешеный нашёлся на влажных досках возле проломленного плохо закреплённой пушкой фальшборта. Он лежал ничком, бессильно разметавшиеся мокрые крылья выглядели жалко. Олаф присел рядом.

— Ротгер! — позвал он. Тронул за плечо — ответа не было.

Кальдмеер осторожно перевернул бесчувственное тело на спину и склонился к самому лицу. Вальдес дышал редко и слабо.

— Держись, — сказал ему Олаф.

Тот, конечно, не ответил

Ледяной, не торопясь, поцеловал бледные губы. Долго, не отрываясь, чувствуя, как из него черпают силы, словно воду из колодца. Впрочем, ему было не жаль.

Через минуту-другую Бешеный отрыл глаза.

— Получилось?

Он улыбался. На только что бескровных щеках играл слабый румянец.

— Мы живы, — кивнул Олаф. — И даже невредимы, не считая мелочей.

— Вроде двух отправившихся в вольное плавание пушек?..

— Молчи! — потребовал Кальдмеер. — И обещай, что никогда больше не будешь так делать! А если бы ты...

— Но ведь я не, — возразил Бешеный. — Ерунда, Олле, бывает и не такое.

Злиться на него было невозможно.

Олаф сгрёб упрямца в охапку, взял на руки и потащил в направлении каюты. Кто их увидит и что подумает, его сейчас совершенно не волновало.

На полпути Вальдес достаточно пришёл в себя, чтобы безвольно болтающиеся крылья перестали путаться под ногами.

С началом зимних штормов «Цвёльфте» встал на ремонт в Метхенберге. Вернее, встал — не то слово, поскольку первое, что с ним сделали — это вытащили с отливом на сушу. Кальдмеер, наблюдавший этот процесс, при виде обнажившегося днища испытал сильное нервное потрясение. Для него так и осталось загадкой, как это вообще могло держаться на воде.

Но время шло, судно приводили в порядок, а Олаф с котёнком за пазухой вернулся домой. Потянулись серые зимние дни и долгие зимние же ночи, ставшие бы тоскливыми, если бы не одно обстоятельство.

Обстоятельство любило появляться на подоконнике, сверкая не растаявшими снежинками на чёрных волосах и, смеясь, уводить Ледяного за собой, в самую гущу снежного танца. Утром Анхен неодобрительно смотрела на хозяина большими жёлтыми глазами, наблюдая, как Олаф спрыгивает с окна в комнату.

Маленький комок пуха постепенно превращался в роскошную кошку, хозяйку каминной доски и грозу занавесок. Кошка любила вспрыгивать Вальдесу на колени и вежливо урчать, подставляя ухо для почёсывания. Олафу она предпочитала забираться сразу на плечо, если не на голову.

В один из тёмных зимних вечеров пришло письмо от кесаря. Руперт осведомлялся об одном, о другом, но главное — он приглашал Ледяного в Эйнрехт. Если тот хочет, разумеется.

— А ты хочешь? — полюбопытствовал притаившийся у него за спиной Вальдес.

— Нет.

— Вот и правильно. Слишком мерзкий город.

— Станет он когда-нибудь чистым, как ты думаешь?

— Разумеется. Когда сожгут дотла, — хмыкнул Бешеный. — А так — может, к следующему Кругу...

Кальдмеер взялся за перо.

— Я напишу кесарю, что не готов посетить столицу, но буду с нетерпением ждать его здесь, в Метхенберге.

— Он появится к весне, — предрёк Вальдес. — Кесаря тянет к морю, и поделать с этим он ничего не сможет.

— Ротгер, скажи, ты не хочешь ему показаться?

Бешеный неопределённо хмыкнул.

— Вообще, не испытываю особой тяги это сделать.

— А если я попрошу?

— Ну... я подумаю.

Письмо ушло адресату, а Ледяной остался дома — гулять по обледенелым крышам и танцевать на пронизывающем ветру.

Руперт вернулся в Метхенберг в канун Весеннего Излома. Побывал в порту. Заглянул к Олафу на чашечку шадди, да так и остался, требуя пересказать все приключения «Цвёльфте» и восхищаясь, как вымахала наглая кошка. До кесаря дошли слухи о кэцхен, появившийся вдруг вдали от Хексберг. Кальдмеер ждал этого вопроса и запираться не стал: да, кэцхен. Да, только это их и спасло...

— Вы не знаете, откуда они могли там взяться?

Олаф покачал головой.

— Кэцхен раньше ходили за Вальдесом, — протянул кесарь. — Не могло случиться такое, что после его исчезновения они... выбрали вас?

— Едва ли.

— И всё же... — Руперт задумался. — Знаете, вы в последнее время всё больше напоминаете мне Бешеного.

Кальдмеер улыбнулся:

— Чем же?

— Смехом.

Кесарь смотрел ему в глаза очень внимательно, словно что-то там высматривал. Ледяной пожал плечами:

— К чему ты вдруг вспомнил Вальдеса? Из-за кэцхен?

— Нет, — Руперт вздохнул. — Весна. Он же родился на Весенний Излом.

— Да, точно.

Они некоторое время молчали, только кошка мерно урчала у Кальдмеера на коленях.

— Жаль, что он исчез вскоре после заключения мира, — первым нарушил молчание Руперт.

— Жаль, — согласился Олаф.

— Не знаю, к чему это я, но... Мне бы не хотелось, чтобы вы вдруг исчезли так же, как и он.

— Я не исчезну, — уверенно пообещал Кальдмеер. — Я останусь с тобой столько, сколько потребуется.

— Год, два, десять?

— Хоть все сорок, — улыбнулся Олаф.

Хотя сорок лет — это, конечно, очень много...

Ледяной украдкой бросил взгляд на зеркало. Сколько лет было человеку, улыбавшемуся ему из глубины посеребрённого стекла?

Едва ли больше тридцати пяти.

***

...И мы танцуем среди копий и пик.
Мы танцуем у жарких костров.
И меж теми, чей лик суров,
Наши лица светлы как прежде.
(с) Лора

Дриксенский корабль, ставший на якорь в гавани, Хексберг встречал с восторгом. А адмирала цур зее Кальдмеера — как героя. Впрочем, со времён первого кругосветного плавания его много где так встречали. А после совместной с Талигом экспедиции к Бирюзовым землям — тем более.

Но всё-таки в Хексберг это было особенно приятно.

Прошло больше сорока лет с тех пор, как дриксенский флот в последний раз явился сюда с враждебными намерениями. С тех пор кто-то умер, кто-то постарел, а новое поколение не видело в Ледяном врага.

Альберто Салина, ныне первый адмирал Талига, утверждал, что Кальдмеер со временем не меняется. Тот соглашался: старый шрам на месте, новых не прибавилось, а других особых примет у него и не было никогда.

Сходя на берег, Ледяной отдал команде последние распоряжения. То есть он, конечно, не стал уточнять, что они последние. Просто очень подробные. Ещё написал записку, которую сунул в карман мундира, аккуратно повешенного на спинку стула. Записку он оставил просто для собственного спокойствия — не хватало ещё, чтобы кто-нибудь потом кого-нибудь обвинил...

Обратно корабль должен был вернуться без адмирала, только об этом ещё никто не знал.

А Кальдмеер, закончив все приготовления, отправился в таверну. На прощание.

Непринуждённая беседа завязалась почти сразу же и продолжалась, перемежаемая тостами, до поздней ночи. Олафа спрашивали о путешествии, о колониях, об урожае картофеля.

А ещё — о том, снят ли уже траур по кесарю.

Ледяной не знал ни этого, ни даты будущей коронации. Когда он покидал Ротфогель, наследник, по слухам, ещё не снимал траура. А Олаф до сих пор держал бело-синий штандарт приспущенным. Пусть. Руппи, вошедший в историю под именем Руперта Великого, заслужил пролитые по нему слёзы.

Сорок лет прошли, а точнее, пролетели единым сверкающим мигом. А значит...

Олаф, расплатившись, вышел из таверны и направился вглубь города по извилистым улицам. Он давно, очень давно уже не бывал здесь, однако не сомневался, что найдёт дорогу. Он бы не ошибся поворотом даже в темноте.

Через пару перекрёстков Ледяной, впрочем, заметил, что идёт не один.

— Решил тоже прогуляться, вспомнить былое, — пояснил Вальдес. — Вот здесь, например, когда-то жила бабуля, имевшая привычку выплёскивать на прохожих содержимое ночного горшка, причём почему-то ровно в поддень и в полночь... Хорошо, всё же, что она давно скончалась.

Олаф рассмеялся и взял его за руку. Ладонь Бешеного хранила человеческое тепло, а вот смех у него человеческим не был.

Как, впрочем, и у самого Кальдмеера...

— О! — сказал вдруг Ротгер, резко остановившись. — А вот этот дом ты должен помнить. Ну-ка, узнаешь?

— Конечно, — не задумываясь, ответил Олаф. — Это же твой дом. Хотя раньше тут был ещё ясень...

— Был, — подтвердил Вальдес. — Но кончился. Дом, кажется, достался Дитриху... ну, это долгая история... — он помедлил. — Так, а это ещё что?

Он в некотором недоумении созерцал табличку на фасаде.

— Они что, повесили сюда памятную доску?!

— «В этом доме жил Ротгер Вальдес», — огласил Кальдмеер. Его разбирал смех.

— А про тебя ничего не сказано.

— Так ведь я же ещё не исчез.

— Пойду, напугаю потомков дорогого кузена, — решительно заявил Бешеный. — Найдёшь дорогу без меня?

— Найду, — пообещал Олаф. — Возвращайся скорее.

Ротгер кивнул, лукаво улыбнулся и куда-то исчез.

Адмирал цур зее направился дальше. Туда, где высилась гора. Идти было легко, хотя дорога под ногами всё время поднималась вверх. Олаф вскоре добрался до костяного дерева.

Здесь было удивительно спокойно и свежо. Где-то совсем близко зазвенел серебристый смех. Ледяной улыбнулся.

Он подождал Вальдеса ещё немного, а потом просто лёг под деревом, завернулся в плащ и заснул.

Во сне было море. Нездешний ветер трепал флаг с коронованным лебедем, поднимавшийся над ближайшим холмом. Высокие пенистые волны бросались на каменистый берег, возвещая о начале прилива. Пора было уходить. Пора...

— Пора, — сказал Ротгер. Он улыбался, в чёрных глазах звёздной россыпью сверкали синие и голубые искры. В глазах, так и не ставших голубыми.

— Пора, — повторил он. — Пойдём со мной. Ты увидишь... тебе понравится.

Олаф открыл глаза, чтобы понять, что лежит под белым деревом, перед ним стоит Бешеный, а позади угадываются девять крылатых фигур.

— Пойдём... пойдём с нами!

— Тебе понравится...

— Ты будешь наш...

Ледяной взялся за протянутую руку и поднялся на ноги. Ветер сорвал с плеч и унёс старый плащ, как всегда уносил прочь тяжелые воспоминания. Ветер щекотал лицо и спину, дуя одновременно со всех сторон. Ветер толкал вперёд и манил, приглашая следовать за собой.

Олаф бросился вперёд, в объятия сверкающей звёздной бездны, чувствуя, как раскрываются за спиной чаячьи крылья.

Ветер и звёзды, вечный танец, который не должен кончаться.

Они кружили вместе на невероятной высоте, звёзды сияли совсем близко, однако им было всё равно — просто на свете сейчас не существовало никого кроме них двоих.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.