Influenz(a)

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Лейтенант Чижик
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Рейтинг: NC-17
Жанр: Modern-AU Romance PWP
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

герои принадлежат Камше, а два унитаза и музыка принадлежат сети известных ресторанов. Материальной выгоды ни из чего не извлекаю.
Аннотация: художественно оформленный бред перегретого мозга. Кроссовер с суровой современностью.
Комментарий: все герои совершеннолетние.
Предупреждения: присутствуют издевательства аффтара над персонажем, интим-игрушки, секс в неположенных местах, современная Кэртиана, бред, зверь-обоснуй в модерне вообще не водится.

Вода в стакане изгибалась и завихрялась серебряными нитями. Это было красиво и странно. А самым странным было то, что этого не было. Комната плавала вокруг стакана, и этого тоже не было. Олаф это понимал, но ничего не мог поделать — он это видел, хотя прекрасно знал, что комната стоит на месте. Не может она никуда плыть, а это — бред, просто бред.

Кажется, он был дома. Осознание этого вынырнуло откуда-то из тумана, в котором плавали стены и стакан с завихрениями. Голова раскалывалась так, словно её переехало ледоколом, горло драли сухие когти. Да, точно, он был дома — на подоконнике валялась дохлая муха. Она и вчера там валялась. Вчера... Что было вчера?

...Солнечные зайчики от старинных вокзальных часов плясали на чёрных волосах. Бешеный смеялся и жмурился, словно кот, когда зайчики принимались лезть ему в глаза. В Метхенберг царило тёплое осеннее утро, море дремало в объятиях сонного штиля, а радио на вокзале орало о прибытии хексбергского поезда и прочих прелестях открытой границы.

— Куда пойдём? — поинтересовался Олаф, созерцая игру солнечных зайчиков.

— Куда угодно, — подмигнул Вальдес. — До обеда я свободен, как пьяная чайка над заливом. И, кстати, ты мне обещал холтийский ресторан.

Они шли, обнявшись, занимая всю ширину тротуара, но это никого не волновало.

— Если ты всегда мечтал отведать запечённого тушканчика...

— Олле, да это же моя голубая мечта! Я спал и видел, как бы позавтракать тушканчиком...

— Я, на самом деле, не в курсе тамошнего меню, — уточнил Кальдмеер, тронув шрам. — Просто показалось, что в холтийском ресторане может быть тушканчик.

— Я на это надеюсь, — ухмыльнулся Ротгер. — Буду потом хвастаться перед тётушкой, что пробовал настоящего тушканчика. Возможно, под соусом из холтийских тараканов.

— Гадость какая. Может быть, всё же в «Шадди-Экспресс»?

— Ну, нет! Во-первых, я хочу посмотреть на тушканчика, а, во-вторых, мы собирались в это посольство холтийской культуры ещё в прошлый раз!

В прошлый раз они в ресторан не успели. В прошлый раз Бешеный явился под вечер, упал на диван и сказал, что никуда не пойдёт. Ибо хочет на свете лишь одного, причём здесь и сейчас. Немедленно!.. А наутро Олаф провожал его на вокзал, только тогда ещё стояло лето, но никаких солнечных зайчиков от часов по платформе не бегало...

Невидимые тиски сдавливали голову всё сильнее. Ледяной старался не смотреть в сторону окна — свет резал глаза. Он уже кое-как разобрался в реальности. По всему выходило, что он лежал на диване одетый, под двумя одеялами и пледом, но всё равно было холодно. Тело ломило так, словно переехавший голову авианосец напоследок прокатился и по всему остальному. Выпростать руку из-под одеяла было мучительно больно, затекшие суставы отказывались разгибаться. Сгибаться, впрочем, они тоже не желали.

Нужно было дотянуться до табурета, на котором обосновался стакан с водой. Осталось только вспомнить, зачем... Ах, да, там должны быть таблетки. Какие-то. Какие угодно, лишь бы разжались эти проклятые тиски!

Олаф на ощупь нашарил что-то плоское и шуршащее фольгой. Блистер. Теперь нужно было найти уцелевшую ячейку.

Мысли путались, пальцы не хотели слушаться. Кальдмееру понадобилось минут пять на то, чтобы понять простую вещь — блистер пуст.

Он зажмурился и прикрыл ладонью лицо, спасаясь от света, как нож разрезавшего больную голову пополам.

...— Что-то я не вижу тушканчика, — Ротгер был крайне сосредоточен на изучении меню. — Даже самого завалящего суслика не вижу.

— Значит, его там нет, — заключил Кальдмеер. — Тебе придётся удовольствоваться чем-то менее экзотичным. «Ёж фаршированный в кляре», вот это тебе как?

— Смутно представляю кляр на иголках.

— Наверное, он там уже без иголок.

— И чем ёж без иголок отличается от обычной крысы? — возмутился Бешеный. — Нет, я так не играю!

— Тогда спроси официанта, не готовы ли они отловить и пожарить тушканчика специально для тебя.

— Тушканчика следует тушить, — Ротгер назидательно поднял вверх указательный палец. — Он же ТУШканчик!

— Ничего не смыслю в тушканчиках и способах их приготовления, — улыбнулся Олаф.

— Я тоже, — радостно сообщил Вальдес. — И мне, видимо, не суждено. Жаль, я уже морально настроился... а ты что выбрал?

— Яичницу.

— А как же экзотика?

— Ну, я буду представлять, что это экзотическая яичница, — пожал плечами Кальдмеер. — Не зря же она столько стоит.

— М-м, салат «Дух степи», как ты думаешь, он из чего?

— Из конины.

— Почему?

— По телевизору уже месяц крутят рекламу мультика про лошадь, называется он точно так же.

Вальдес расхохотался.

— Ужас какой! А, вот ещё фирменный салат — «Верблюжья преданность». Что могли туда засунуть?

— Что угодно. И плюнуть сверху.

— Олле, ты пессимист.

— Нет, я хорошо информированный реалист.

— Хочу салат из верблюжьей преданности! — надул губы Ротгер. — И вот это... кумыс из верблюжьего молока. Никогда не пробовал.

— На вкус что-то вроде можжевеловой, разбавленной кефиром.

— Да? Тогда не хочу. Во, имбирный чай!

— А в степях растёт имбирь?

— Не знаю, — развёл руками Вальдес. — Наверное, растёт, раз из него чай делают.

— Хорошо. А мне шадди.

— С имбирём?..

Через какое-то время, которому Олаф давно потерял счёт, он понял, что придётся встать. Иного способа добраться до кухни не существовало, а без очередной дозы у него были все шансы сойти с ума. Вспоминать, сколько таблеток он уже успел сожрать, не хотелось. Смерть от передозировки выглядела намного привлекательнее смерти от боли.

Он попытался сесть — получилось, хотя комната, до этого просто плававшая вокруг, немедленно пустилась в пляс. Ледяной отрешённо наблюдал, как занавески отрываются от окна и принимаются летать вокруг него. Почему-то сразу стало очень холодно, а в складках летающих занавесок наметилась ухмыляющаяся рожа Бермессера. Олаф поморгал, потёр глаза. Нет, рожа ему привиделась, а занавески никуда не улетали, просто окно как-то сумело открыться, и лёгкие шторы на образовавшемся сквозняке вздулись пузырём.

Сделав глубокий вдох, он собрался с силами и встал. Пол качнулся, пришлось ухватиться за стену, которая, к счастью, никуда не поплыла. Зато голову вдруг сдавило с такой силой, что Олаф, зажмурившись, прислонился лбом к прохладной стене, пережидая приступ.

Боль понемногу утихала. Хотя она не исчезла окончательно, её, по крайней мере, можно стало терпеть. Отдышавшись, Ледяной отлепился от стены и попытался вспомнить, что происходит. Он собирался куда-то... на кухню? А, да, таблетки.

Как же холодно...

Держась за стену, он медленно направился к двери. От слабости подкашивались ноги, приходилось останавливаться каждые несколько шагов, чтобы отдохнуть. Но идти было нужно. Это «нужно» всегда заставляло Кальдмеера действовать, переступая через себя, через боль, через страх... оно помогло и теперь.

Путь по коридору — шагов десять — показался почти бесконечным. Ледяной отпустил стену и рухнул на холодный табурет. Дошёл, а что дальше? Ему что-то было нужно. Эти кошачьи таблетки, будь они неладны. Где их искать? В ящике стола?

Там искомого лекарства не оказалось. Там вообще ничего не оказалось, кроме ложек-вилок и прочей ненужной сейчас ерунды. Кальдмееру захотелось взвыть с досады.

Он сжал многострадальную голову ладонями, боль как будто чуть-чуть притихла. Так, адмирал, соображайте! Где может быть эта коробка? В шкафу? В холодильнике? В аптечке?.. А где она, эта аптечка?

Сквозь плавающий перед глазами туман проступили очертания подоконника и белой коробки. Олаф тяжело поднялся на ноги, навалившись на стол. Два шага, три... теперь можно было опереться на подоконник, что он немедленно и сделал.

В аптечке сиротливо валялись один бинт и катушка лейкопластыря. Всё.

Кальдмеер бессильно опустился на пол.

...— Это не туалет, а психическая атака! — восторженно сообщил Вальдес, возвращаясь из холтийского уголка задумчивости.

На его голос обернулись несколько посетителей и официант в национальном халате.

— Что ты там нашёл? — поинтересовался Олаф.

— Там в одной кабинке два унитаза! — радостно поведал Бешеный.

— Интересно, зачем?

— Не знаю, может, какие холтийские традиции, — пожал плечами Ротгер. — А ещё там психоделическая музыка! И стены разрисованы совокупляющимися верблюдами.

— Что, правда?

— Нет, я пошутил. Про верблюдов. Остальное — правда.

— Надо проверить.

— Туда надо заглянуть вместе.

— По-моему, это не самое подходящее место для совместного времяпрепровождения, — возразил Кальдмеер. — Даже если унитаза там два.

— Там же музыка! Там можно танцевать. Или ещё что-нибудь... — Ротгер заговорщицки понизил голос. — А то до дому мы не доберёмся.

— Тебе несут твой чай из имбиря, — осадил его Олаф. — И твою «Преданность».

— Не мою, а верблюжью!..

Нужно было дойти до аптеки.

Сама мысль о том, чтобы встать и куда-то пойти, ужасала. Однако боль становилась нестерпимой, перед глазами всё плыло. Ледяной понимал, что встать и идти нужно сейчас, когда он ещё способен это сделать. Взять обезболивающее и что-нибудь от простуды — горло всё-таки драло, хотя на фоне стиснувших голову клещей он этого почти не замечал.

Сколько времени ушло на то, чтобы подняться на ноги, шатаясь, добраться до прихожей и натянуть куртку, он не понял. Не помнил, как обулся и открыл дверь, которую отчаялся запереть — попасть ключом в замок было решительно невозможно. Наплевать, пусть будет открыта, воровать здесь всё равно нечего...

Олаф сделал шаг от двери к перилам, за которые можно было ухватиться. В ушах зазвенело. Ступеньки лестницы плыли и двоились. Куда тут идти? Какой это этаж? Здесь нет лифта... Как же он потом поднимется обратно?

Где-то в глубине сознания подняло голову врождённое кальдмееровское упрямство. Вот так и залезет — цепляясь за стены и перила. Руками и зубами. Нашёл время расклеиваться! Подумаешь, голова болит — разве раньше не болела? Простудился и немедленно вознамерился ложиться в гроб? Или записывать себя в беспомощные старые валенки, или собраться и дойти до аптеки, сейчас же!

В голове как будто прояснилось. Олаф решительно шагнул вперёд, взялся за перила и опустил ногу на первую ступеньку.

Не попал.

...— А насчёт имбиря ты всё же не прав, очень вкусно!

Слова эти звучали тем более нелепо, потому что, произнося их, Вальдес прижимал Ледяного к оклеенной фальшивым шёлком стене туалета. Того самого, с двумя унитазами и без верблюдов.

Они целовались с остервенением и упоением школьников, сбежавших от родительского надзора в ближайшую подворотню. От губ Ротгера терпко пахло имбирём.

Дверь оккупированного туалета была заперта, и персонал ресторана мог думать о происходящем всё, что ему было угодно.

Кальдмеер ощущал подозрительную тесноту обычно свободных брюк. Ротгер, словно прочитав его мысли, принялся расстёгивать ремень на своих джинсах. Впрочем, прежде чем спустить эти джинсы до колен, он полез в карман.

— Ты везде таскаешь с собой эту штуку? — удивился Олаф, на миг забыв о раздирающем его нетерпении.

— Когда с тобой — да, — шепнул Бешеный. — Мало ли что...

«Мало ли что» состоялось в обнимку с раковиной. Она при наличии двух унитазов почему-то была одна. Зеркало запотело в первые же минуты.

— Ещё! — требовал Ротгер. — Оооолле, ещё немного... Оооо!

Ледяной обнимал его за талию, прижимая к себе и входя до упора. Каждое движение провоцировало Бешеного на новый стон. Кажется, за дверью уже послышался испуганный визг подглядевшей в щёлку уборщицы...

Где?..

Олаф не помнил, что произошло. В затылке мерно пульсировала боль. Над головой зависло нечто белое с желтоватыми разводами. Он как будто спал... Как он оказался здесь? И где — здесь?..

Потом медленно, постепенно вернулось ощущение холода. Он лежал на чём-то холодном и очень жёстком. Кроме затылка болела ещё спина, локти и почему-то левая пятка. Но хуже всего приходилось голове. Даже лившийся из окна свет провоцировал новый приступ боли.

Окно, свет... Кальдмеер медленно вспоминал, где он. Подъезд, лестничная площадка перед его квартирой. А он лежит на холодном бетонном полу, глядя в потолок, и совершенно не помнит, как здесь очутился и зачем.

Наверное, нужно было встать. Но встать не было сил. Сил вообще ни на что не было, даже на то, чтобы позвать на помощь. Да и кого тут звать...

Ледяной усилием воли заставил себя собрать ноющее тело в кучу и перевернуться на живот. Голова взорвалась болью, в глазах потемнело. Он замер полусидя на коленях, упираясь руками в пол, дождался, пока сжавший череп стальной обруч немного ослабнет. Потом кое-как добрался до стены и, держась за неё, встал. Последовал новый взрыв в голове, к горлу подступила тошнота.

На счастье, дверь была открыта. Боясь расстаться со спасительной стеной, Олаф кое-как ввалился в квартиру и замер, держась за вешалку. Что случилось, как он оказался на полу, зачем ему понадобилось выходить — этого он так и не вспомнил. Тошнота сделалась невыносимой, Кальдмеера согнуло пополам, перед глазами плясали разноцветные мушки.

Как он добрался до ванной, Олаф не понял. Худо-бедно пришёл в себя он только в обнимку с фарфоровым другом. Несмотря на тошноту, горло обожгло парой капель желчи — и всё. Легче от этого не стало. Ледяной прислонился к стене полулёжа и закрыл глаза. По затылку мерно бил чугунный молот.

Почувствовав на лице что-то горячее, Олаф машинально тронул верхнюю губу, приподнял веки. На пальцах осталось что-то липкое и красное. Надо же, кровь...

Он не помнил, сколько просидел вот так, не будучи в силах встать или лечь. Потом как будто стало чуть полегче, уже можно было открыть глаза, приподняться... и свалиться назад. Слабость придавливала к полу, не давала пошевелиться. Мир вокруг, состоявший из белого силуэта стульчака и бортика ванны, продёрнулся мутной дымкой.

Кальдмеер судорожно вдохнул, горло обожгло, как огнём. Он закашлялся, прижимая руку к груди, и нащупал в кармане куртки что-то твёрдое.

Телефон.

...Они сидели, обнявшись, на скамье в парке. Клён над скамьёй забрасывал окрестности золотыми и красными листьями.

— Эта бодяга, наверное, на всю ночь, — тоскливо сообщил Вальдес. — Ну, корпоративная пьянка-гулянка и всё прочее. А утром мне уезжать... ненавижу такие командировки.

— Зачем тогда поехал? — машинально спросил Олаф, потирая шрам.

Бешеный вздохнул и неожиданно грустно посмотрел ему в глаза.

— Очень хотелось тебя увидеть, — признался он. — Я соскучился.

— Я тоже.

Оба ещё немного помолчали, прежде чем Вальдес, быстро чмокнув Ледяного в щёку, поднялся со скамейки.

— Я скоро опять приеду, — пообещал он. — На пару дней и только к тебе. О, Леворукий бы побрал эту выставку!

— «Мощи союзного флота»? — улыбнулся Кальдмеер.

— Угу. Именно мощи, — Ротгер фыркнул, как рассерженный кот. — Эти пьяные мощи поутру развезут на крутых внедорожниках по домам, а мои мощи, как самые крайние, поползут на вокзал.

— Почему бы мощам, в таком случае, не заехать утром ко мне?

— Мощи не успеют, — скорбно вздохнул Бешеный. — Ибо дурацкий поезд, дурацкий вокзал и дурацкая выставка.

— Послушав тебя, я начинаю как никогда ценить отставку.

— Руппи не теряет надежды на твоё возвращение.

— Это он зря.

Бешеный грустно улыбнулся.

— Я, наверное, пойду, — сказал он. — Иначе уже не смогу уйти и проболтаюсь с тобой всё отведённое на выставку время. Альмейда узнает, сдерёт с меня четыре шкуры и...

— Иди, — поторопил Олаф. — Я слишком трепетно отношусь к твоей шкуре, чтобы это допустить. Проводить тебя?

— Не надо, это ещё увеличит риск со шкурой расстаться. Пока!

— До встречи, — улыбнулся Кальдмеер.

— Великая сеть Этернет нас спасёт! — заверил Ротгер.

Олаф смотрел ему вслед до тех пор, пока он не свернул с аллеи и не потерялся за золотистой листвой шаровидных кустов...

Мобильный возмущённо запищал в ответ на попытку его включить.

«Батарея разряжена» — гласила надпись на дисплее. Однако мужественный телефон всё же держался, мигая перечёркнутой батарейкой в углу. Он целиком и полностью соответствовал своему хозяину, не сдаваясь до последнего.

Создатель, пусть он продержится ещё немного!

Кальдмеер нажал цифру «5» и держал её до тех пор, пока на дисплее не высветилось сообщение о начале набора.

Бесконечные долгие гудки, жалобный писк разряженной батареи и снова гудки. Потом Олаф глухо, словно сквозь вату, услышал бесконечно далёкое «Алло!».

— Ротгер...

Дыхание перехватило. Ледяной не слышал ответа и не мог произнести ни слова внезапно осипшим голосом.

— Ротгер ты... уже уехал?..

Треск помех, потом снова писк — Кальдмеер опять не услышал, что ему ответили и ответили ли вообще что-нибудь.

— Пожалуйста, я...

Четырежды повторившийся жалобный писк севшей трубки. Телефон выпал из ослабших пальцев на твёрдый кафель, корпус, крышка и батарея разлетелись в разные стороны.

Олафа накрыла с головой глухая волна отчаяния, через минуту сменившаяся прежним упрямством. Бывший адмирал цур зее не станет подыхать, обнимая унитаз! Хотя, собственно, не всё ли равно, где подыхать...

В раскалывающейся от боли голове промелькнула мысль о домашнем телефоне. Встать он уже не мог, только ползти, словно сбитый лётчик. Доползти удалось до коридора, и на этом силы иссякли.

«Дурак ты, Олаф, — сказал напоследок внутренний голос. — Нормальные люди в „Скорую“ звонят, а не любовникам. А ты...».

Потом внутренний голос затих и стало темно.

...«Фридрих — гений!!!» — гласила sms-ка. Ледяной несколько удивился. Он равно сомневался в способности Фридриха проявить себя гением и в способности Вальдеса восхищаться им искренне.

«Что случилось?».

«На презентации он обозвал атомный крейсер атомарным».

«Бывает».

«Три раза подряд!».

Кальдмеер рассмеялся.

«Видимо, он имел в виду его целостность и неделимость».

«Ага. Меткость и целкость XD»

Не похоже было, чтобы приближался шторм, однако голова начинала болеть. Но это ерунда: пара таблеток обезболивающего и отоспаться до утра — и всё пройдёт...

Олаф пришёл в себя от жажды. Он лежал на жёсткой кровати, под тонким одеялом, одетый. Где он, зачем — вновь нельзя было понять. Незнакомая комната с затянутым сеткой окном, пустые койки, выкрашенные масляной краской стены. Больница? Как он сюда попал? В памяти вновь зиял провал, мысли путались, только жутко хотелось пить.

Словно в тумане, Кальдмеер как-то встал с постели. Шатаясь вдоль стенки, выбрался в коридор. Юная медсестричка в коротком халате всплеснула руками и бросилась к нему, однако притормозила на весьма почтительном расстоянии, словно боясь подойти ближе.

— Зачем вы встали?!! Вам нельзя!! Немедленно вернитесь!! — взвизгнула она.

Олаф хотел ответить, почему, объяснить. Но не смог. Ноги подогнулись, и он упал там, где стоял, не сделав даже попытки удержаться в вертикальном положении. И остался лежать на полу, не двигаясь — на это просто не было сил. Ему всё было как-то до странности безразлично.

— Встаньте!! — раздался над ухом голос медсестры. — Здесь нельзя лежать!! Вернитесь в палату!!! Ну?!! Вставайте!!! Нельзя на полу!! Нельзя!!!

Высокий, резковатый голос резал слух, а голова и без того раскалывалась. А Ледяной ничего не мог — ни встать, ни сказать, что не встанет, ни хотя бы попросить девицу замолчать.

Подгоняемый выкриками «Встаньте!!! Здесь нельзя!!!», он кое-как поднялся на четвереньки, упал и поднялся снова, хоть это и стоило нечеловеческих усилий. Всё так же, не вставая на ноги, добрался до палаты, не в силах даже порадоваться, что успел уйти не далеко. Медсестричка следовала за ним, держа приличную дистанцию и поминутно оглашая окрестности истерическими выкриками.

— Нельзя на полу!!! Нельзя!!!

Спасаясь от этих криков, Олаф сделал героический рывок, пытаясь забраться на кровать. Не получилось. Он грохнулся обратно на пол, в голове словно разорвался снаряд. Голос девушки дошёл до грани ультразвука.

— Здесь нельзя!!! Вы что?!! Вставайте!! Вставайте, вам говорят!!! Нельзя на полу!!!

У неё, похоже, началась паника. Кальдмеер отметил этот факт с прежним безразличием и закрыл глаза. Вопль вдруг оборвался на самой высокой ноте, и оборвался странно — звуком пощёчины.

— Очнитесь, эрэа! — рявкнул знакомый мужской голос.

— Э? А я... я ничего, он... — заблеяла разом успокоившаяся медсестра что-то невразумительное.

Олаф почувствовал, как его осторожно поднимают и укладывают в постель. Открыть глаза не было сил — они все ушли на то, чтобы доползти до этой проклятой кровати.

— Здесь есть врач? — всё тот же голос, Кальдмееру так и не удалось вспомнить, кому он принадлежит. — Эрэа, вы меня слышите? Врач. Здесь. Есть?

— Да-да, конечно...

— Так приведите его!

Последовал звук удаляющихся шагов, затем наступила тишина. Олаф отстранённо подумал, что лучше бы его оставили на полу, но дали воды. Он вновь попытался хоть что-то сказать, но не смог выдавить ничего, кроме слабого хрипа.

Потом губ коснулось холодное стекло — край стакана. В стакане была восхитительно прохладная вода. Пить её было больно, Кальдмеера душил кашель — мучительный, до боли в груди — но он всё равно принимался пить снова и снова, пока не осушил стакан до дна.

Затем снова были голоса, неразборчивые фразы. Кто-то стащил с Ледяного одеяло и поочерёдно сгибал ему ноги в коленях. Потом снова неразборчивые разговоры, из которых он понял только последние слова:

— Везите на пункцию.

«Это ещё что?» — мелькнуло в голове.

Это оказалось воткнутой в позвоночник иглой. Олаф не мог говорить, и до этого момента полагал, что кричать тоже не может. Оказалось, он был не прав. От собственного крика заложило уши, а потом вдруг всё стихло. Всё, кроме боли.

Очнулся Кальдмеер уже в палате. Кто-то за его спиной говорил по телефону.

— ...вать, что. Подозрение на менингит. Нет, не подтвердилось. Росио, ты вообще слышишь, что я говорю?! Нет, теперь подозревают что угодно, включая инсульт... Рокэ, я не знаю!! У них не работает томограф. Да не знаю я, что они с ним делали! Не работает и всё. Ты Первый Маршал или так, для красоты?! Ты самолёт санавиации дать не можешь?.. Эйнрехт никуда не делся. Да потому! Потому что до госпиталя в Придде ближе, кошки тебя обоссы! Я не дёргаюсь. Я спокоен. Я вообще весь такой спокойный, когда у меня на руках кто-нибудь умирает. Нет! То есть да! Я сказал, я спокоен!!! Да...

Последовала пауза, слышны были только быстрые шаги туда-сюда вдоль кровати. Потом снова, уже спокойнее:

— Росио, я всё понимаю. Дай самолёт. Тогда как частное лицо. У соберано всея Кэналлоа нет самолёта?.. Не смеши мои ботинки. Два часа? Терпит. Хоть три... Росио! Я тебя люблю! Спасибо!! Да-да, по гроб жизни. По два гроба жизни! Иди к своему леворукому другу, какие белые тапочки?! У тебя они полосатые должны быть. Ладно, одна белая, другая чёрная. Да-да, я жду, да... открытая граница же! Да, пока!

Олафу показалось, что он узнаёт этот голос. Он почти уже вспомнил имя, когда в сгиб локтя больно впился комар. Он инстинктивно попытался отдёрнуть руку, но запястье сжали сильные пальцы. Вокруг места укуса разлилось что-то горячее, потом свет померк.

Вальдес сидел на подоконнике, но со всеми мерами конспирации — в тёмных очках и бейсболке, чтоб не узнали. Выяснять, от кого он прятался, Олаф тогда счёл излишним. Захочет — сам скажет. Но сейчас непослушные волосы Бешеного были собраны в провокационный марикьярский хвост, продетый в бейсболку. Этот хвост не давал Кальдмееру покоя. Ему всё казалось, что сам факт существования этого хвоста, а уж тем более его покачивание из стороны в сторону, когда Ротгер вглядывался во что-то за окном — наглая провокация. Хвост тянул, манил и буквально принуждал его потрогать.

— По-моему, ты на меня пыришься, — ухмыльнулся Бешеный, оборачиваясь.

Хвост хлестнул по плечам, и Олаф не устоял перед искушением: подошёл и взял его в ладонь. На густоту волос Вальдес не жаловался, и хвост у него был что надо — густой и толстый.

— А теперь ты меня лапаешь, — не без удовольствия продолжил обладатель хвоста.

— Именно так, — подтвердил Кальдмеер. — Мне нравится твоя причёска. Почему ты не ходишь с хвостом всё время?

— Чтобы ты всё время на меня пырился? — игриво осведомился Бешеный. — Ну-у... я, пожалуй, подумаю...

— Провокатор.

— Разумеется, — Ротгер жмурился, словно поглаженный кот. — Я гнусный провокатор, и я горжусь этим. Я провоцирую на всякие непристойности известного своим ледяным характером Олафа Кальдмеера!

— Но-но! — строго заметил известный своим характером Ледяной, слегка потянув провокатора за хвост. — Я тебе не твой дядюшка и не идол морали. Могу и не устоять перед таким развратом.

— А как же ледяная неприступность? — ухмыльнулся Бешеный.

Кальдмеер, продолжая держать его за хвост, свободной рукой обнял провокатора за талию.

— Знаешь, о чём сейчас думает ледяная неприступность? — осведомился он.

— О том, как бы поудачнее трахнуть одну бесстыжую марикьярскую задницу? — предположил Вальдес, стряхнув тёмные очки на нос и наивно хлопая длиннющими чёрными ресницами. Олафа всегда поражала длина этих ресниц. — Или это ты пистолетом в меня тычешь?..

— Потрогай и проверь, — предложил Кальдмеер.

Ротгер с видом знатока запустил лапу в его штаны. Олаф судорожно вздохнул, почувствовав его прикосновение. От провокатора сей факт, конечно, не укрылся.

— М-м, а давай, ты завалишь меня на подоконник? — предложил Бешеный. — Ты будешь трахать меня, высунув в окно, а я стану орать «Свободу попугаям!»

— Кхм, — сказал Олаф.

— А что? — удивился Вальдес. — Я же в бейсболке и очках. Кто меня узнает?..

— Ну, нет, — решительно отказался Кальдмеер. — Я буду тебя трахать так, как хочу. А мне совсем не хочется, чтобы ты при этом торчал из окна.

— Понял! — кивнул Бешеный, снимая очки. — Так, поищи в левом кармане куртки... Олле, в левом! Нос спереди, корма сзади, помнишь?

— Лево слева, — кивнул Кальдмеер, запуская руку в искомый карман. — Что, опять?..

— Волшебная баночка! — подтвердил Вальдес, пытаясь выпутаться из его объятий. Не тут-то было.

— А ну сидеть.

— А штаны?

Покорившись судьбе, Ледяной позволил ему встать. Обтягивающие узкие джинсы неожиданно легко стекли на пол, явив взору весёленькие бирюзовые стринги. Олаф, улыбнувшись, привлёк любовника к себе, нашаривая рукой аппетитную задницу.

— Так, — сказал он спустя несколько секунд. — Так! Ротгер!

— Что? — осведомился Вальдес тоном невинной овечки, которую спросили, когда и с кем она в последний раз на этой неделе. — Что-то не так?

— По-моему, ты изменяешь мне с каким-то ювелирным изделием, — сдерживая смех, поведал Кальдмеер.

— Изменяю? Ни в коем случае! Я стараюсь для тебя же!

— Э-э, ну, я оценил, а как это вынимать?

Бешеный прыснул, вывернулся из рук Олафа и склонился к подоконнику, прогнувшись в пояснице до предела. Он игриво оттянул в сторону заднюю нитку неприличных трусов, демонстрируя сверкающий между ягодицами изумруд. Ледяному оставалось лишь вытащить пробку и вставить на её место блестящий от клубничной смазки член. Однако Ротгер ловко извернулся и оказался к нему лицом.

— Та-ак... — протянул он, обнимая Кальдмеера рукой за шею и ногой — за талию.

Олаф прислонился к стене, чтобы не потерять равновесие, и вошёл в обалдевшего вице-адмирала под совершенно диким углом. Вальдес застонал и сладострастно изогнулся, прижимаясь к нему и раз за разом насаживаясь на твердую плоть. Ледяной свободной рукой ласкал его член. Потянулись волшебные мгновения, потом яркая вспышка — у обоих вырвался короткий вскрик... Кальдмеер почувствовал что-то горячее на своих пальцах. Бешеный томно постанывал, и никто не спешил разорвать эту близость, тихо наслаждаясь бесконечно прекрасным чувством, которое в этот раз длилось так мучительно долго.

Этот голос серебряной нитью протягивался через все бредовые сновидения, вытаскивал из самых жутких кошмаров, но Олаф не мог его узнать. И не узнавал до того момента, когда услышал:

— Надеюсь, ты не спишь? Ну! Не притворяйся! — открыл глаза и увидел Бешеного.

Тот сидел на краю постели и внимательно смотрел ему в лицо. Кальдмеер с трудом разлепил спекшиеся губы.

— Ротгер...

И Вальдес немедленно просиял, только что не подпрыгнул на месте.

— Очнулся! — радостно воскликнул он. — Как ты?

— В порядке, — заверил Ледяной.

Действительно, всё было в порядке, только страшная слабость приковывала к постели. Пошевелить рукой — уже подвиг. Говорить тоже было тяжело, но любопытство брало верх над немощью.

— Голова не болит? — тревожно спросил Ротгер.

Олаф помедлил минуту, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Слегка.

— Это ничего, — Бешеный улыбнулся, погладил его по руке, и от этого неуловимого прикосновения сразу стало тепло и хорошо. — Пойдёт. Тебе чего-нибудь хочется? Ну, пить, есть, луну с неба?..

Кальдмеер слегка улыбнулся. Улыбаться тоже было тяжело, но это получалось само собой. Самое странное было то, что ему действительно хотелось чего-то. Понять бы ещё, чего... Он честно постарался вспомнить, как называется этот терпкий запах. В памяти всплыло нужное слово.

— Смеяться будешь, — выдохнул он.

— Ни за что! — Вальдес, внимательно следивший за его взглядом, хитро подмигнул.

— Ротгер, я знаю, сибаритство, но... очень хочется имбирного чаю.

Бешеный кивнул.

— Секунду! — и исчез из поля зрения, чтобы спустя минуту-другую вернуться с чашкой в руке. Вокруг распространялся характерный терпкий аромат.

Напиток оказался не горячим, а приятно тёплым. Олаф, выпив полчашки, почувствовал себя совсем хорошо, жестом показал, что не хочет больше, и снова откинулся на высокие подушки. Ротгер хитро сощурился:

— А я знаю, почему тебе вдруг захотелось имбирного чая.

— Почему?

— Я тебя им поил все три дня, что ты здесь валялся, — сообщил Бешеный. — И смотри-ка, помогло.

Олаф невольно улыбнулся снова.

— Я валялся три дня?

— Здесь — да.

— Здесь — это где?

— Это военный госпиталь в Придде, — сообщил Вальдес.

— И как я?..

— Как ты сюда попал?

— Да. Ничего не помню...

— И неудивительно, — пожал плечами Ротгер. — У тебя температура держалась в районе сорока. Ты меня напугал, конечно...

— Расскажи по порядку, — попросил Кальдмеер. — Так у меня мысли путаются.

— Хорошо, — серьёзно кивнул Бешеный, и по выражению его лица ясно было, что настроен он действительно серьёзно. — Что последнее ты помнишь?

— Мне было плохо... — припомнил Олаф. — Очень плохо, и я позвонил тебе.

— Ага. Ты мне позвонил как раз, когда электричка отчаливала от вокзала. Шум, треск, ничего не слышно, с твоей стороны батарея, судя по звуку, садится. Я, честно говоря, ни слова не понял, но голос у тебя был такой, что хотелось всё бросить и мчаться на помощь. Что я, собственно, и сделал. Просил остановить электричку по-хорошему — не вышло. Пришлось рвануть стоп-кран и быстро-быстро делать ноги. Ну, это я умею.

Выбрался на шоссе, поймал машину, добрался до вокзала... Тут мне пришло в голову, что надо было на этой машине до тебя и добраться, но умная мысля, знаешь, приходит как обычно... Я, пока до тебя доехал, два автобуса загнал! Серьёзно, они потерпели крушение у тротуара и дальше везти меня не смогли.

Прихожу — картина маслом. Дверь открыта, а в коридоре даже не умирающий лебедь, а лебединый трупик. Вот честно, Олле, я испугался. Вызвал «Скорую», сложил тебя на диван, закутал и стал ждать. Часа через два эта «Скорая» приползает, видит тебя... Орёт что-то про менингит, грузит и увозит, не сказав куда.

Я звоню по всем телефонам, выясняю, куда тебя могли отправить. Нахожу эту инфекционную больницу, мчусь туда, влезаю в окно... Ладно, это было художественное преувеличение, я зашёл через дверь. Отыскал тебя — ты снова валяешься на полу лебединым трупиком, меня не узнаёшь, признаки жизни подаёшь через раз... — Вальдес наклонился, демонстрируя растрёпанную чёрную гриву. — Я не поседел?

— Пока нет.

— А имел все шансы! В общем, в тебя тыкали иголками и трубками, после чего сказали, что это не менингит. А что — они не знают, может, инсульт, может, насморк... Нужна какая-то хитрая томография, а у них средств для этого нет.

Пришлось звонить всем, включая Алву, и через пару часов тебя на самолёте санавиации доставили сюда. Просветили голову, ничего не нашли, зато поставили, наконец, диагноз. Хочешь узнать?

— А скажешь? — тихо спросил Олаф.

— Тяжёлый грипп, — фыркнул Вальдес. — Осложнённый сотрясением мозга. Что, учитывая, сколько раз тебя находили на полу, неудивительно. Как тебя угораздило, Олле?!

— Не знаю, — честно признался Кальдмеер.

Его клонило в сон — разговор получился очень долгим и утомительным. Бешеный это, видимо, понял. Он куда-то наклонился, опустил пониже изголовье кровати. Олаф почувствовал тёплую руку у себя на лбу. Пальцы Ротгера скользнули в сторону и вниз, погладили шрам на щеке.

— Поспи, — ласково сказал он. — Тебе надо отдыхать. Когда немного поправишься, мы уедем... ну, в санаторий на Гальбрэ, например. Что ты об этом думаешь?..

Ледяной об этом не думал. Он спал.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.