Осколок

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Ластя
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Леонард Манрик
Рейтинг: PG-13
Жанр: Drama Romance
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: персонажи и мир принадлежат В. Камше
Аннотация: Пейринг Рокэ Алва/Леонард Манрик, рейтинг PG-13, наверное, и тоже не имеет названия, а ещё оно глючно.
Комментарий: Как сказала sine, «вот что любовь делает с людьми», — моя любовь к Акын что только со мной не делает, ага. Вот слэш ей написала.
Предупреждения: нет

Леонард

Ты швырнул в него блюдом. С блюда разлетался виноград, ты стоял и бесился, и смотрел на Алву.

Тяжело дышал и смотрел.

Блюдо летело медленно, куда ему — быстро, в той-то комнате, где воздух был густ от смешавшихся, сжатых часов и чувств.

Тёмно-коричневым — твоя злость, чёрно-синими змейками — его скользкое, гладкое бешенство. А надо всем этим золотой дымкой — нежность. Душа, с которой сдёрнули всё, мундиры, все маски, скорлупу — содрали одним движением, и ты стоишь и дышишь глубоко, как в детстве, когда ничего этого ещё не было, — вот этой души нежность.

Горькая, вдохнёшь — закашляешься, и слёзы на глаза, и перехватит дыхание — вот какая у вас была нежность, и ты стоишь и смотришь на Алву.

И видишь, что нет, нет на его лице этого самодовольства, нет всегдашней зевающей скуки — о, даже так, генерал?.. — ну побеситесь ещё, если вам от этого легче — о, а вы и это можете, и это, кто бы мог подумать, прелестно!.. — он тоже бесится.

Он тоже бесится, ты достал его, брешь в обороне, наконец-то!

Ты достал его, настоящего Рокэ Алву, сколько б он ни кутался в эти свои насмешки — ты пробился, и блюдо летит, и Алва смотрит на тебя, и от этого взгляда — с таким взглядом нежно-нежно гладят по голове и с той же нежностью снимают скальп.

Алва уходит, наконец-то! уходит! первый!, а ты садишься на корточки и смотришь на осколки.

Осколок первый.

Ты сидишь на подоконнике, тебе б ещё кошку для полного счастья.

Она бы там внизу прыгала, а ты бы рукой вверх-вниз, а в руке верёвка с бумажным бантом.

Разве тебя спасёт подоконник, глупо, ты и на нём — как перед войском, спина прямая, внутри — струна.

Ты не умеешь расслабляться, это факт; но вот почему ты разучился принимать это как данность?..

Ты серьёзно обдумываешь этот вопрос. Ты подходишь к нему разносторонне.

Ты понимаешь, что ни кошки не надумаешь, и спрыгиваешь вниз. Запрокинуть голову и испустить хриплый вопль ты, разумеется, не можешь.

Ты хочешь. И не можешь.

И как же ненавидишь вот это состояние-на-грани, бешено, люто, всей душой ненавидишь, когда хочешь сделать, до дрожи хочешь, видишь уже себя — кричащего — и не можешь.

И не делаешь, только надменности на лицо прибавляешь и идёшь дальше со всем возможным достоинством, а упущенная возможность остаётся позади и показывает тебе язык.

Ты выходишь из комнаты, ты спокоен, и кулаком по стеклу ты не бьёшь, конечно же.

Откуда в тебе этот внутренний поводок, ты не знаешь. Так было всегда, может, не было в какие-нибудь сопливые четыре года, в которые ты себя не помнишь.

И какого Леворукого ты начал беситься, вот что неясно, ты же умён, Леонард, ты же давным-давно смирился — твой внутренний голос снисходителен как никогда, и вот на него ты рявкаешь от души.

Поскольку подозреваешь, что он имеет прямую связь с поводком.

Ты возвращаешься в комнату и упрямо забираешься на подоконник с ногами. Обнимаешь руками колени — неудобно, мундир топорщится, рукоять шпаги — в живот.

Ты сбрасываешь пояс к кошкам, и мундир — к ним же.

Да, ты отдал бы его кошкам, они бы там спали, любили и рожали детей, ха-ха.

Кошек нет, мундир нужен, ты хандришь так неумело, что тебе самому смешно.

А потом заходит Алва. И ты спрыгиваешь и не успеваешь толком устыдиться, только поводок натягивается до предела и ты становишься навытяжку.

И краска заливает лицо, но это само собой.

И спрашиваешь:

— Что вам угодно, господин Первый Маршал?

И стыд — накрывает. Обрушивается, и ты себя не помнишь под медно-красной лавиной стыда.

И зависть, зависть, зависть, о, вот Алва бы легко спрыгнул, по-кошачьи грациозно, даже сомнений в уместности ни у кого не возникло бы.

Ты стоишь навытяжку, а Алва щекочет тебя под подбородком, как щекочат кошек, Алва красив, как бог, поводок его разорван в клочья, и значит, он имеет право.

Алва глядит на тебя склонив голову, оценивающе, чуть кривятся тонкие губы.

Он имеет право, а тебя бросает в жар, а потом ты фыркаешь — щекотно.

Алва улыбается, говорит в первый раз своё: «Ну надо же, генерал», и уходит.

А ты остаёшься стоять, потрясённый — только что ты был без поводка. Ты мог, мог всё, что угодно.

Ты стоишь навытяжку, поперхнувшись глотком свободы.

Осколок второй.

Алва щекочет тебя под шеей, перебирает пряди, может, ему просто нечем занять руки.

А тут на коленях разлёгся такой удобный-безвольный Манрик, верней, расселся, на полу у ног расселся, а голову запрокинул.

И можно чесать под шеей и волосы откидывать с лица, и Манрик, конечно, мурчать не будет, на это у Манрика ещё есть чувство собственного достоинства.

Но только на это его и осталось.

Ты плывёшь в расслабленности, почему ты не из дома Волны, тебе так нравится быть медузой, тебе так нравится быть без поводка.

Твой мир не отливает ржавой рыжиной, как обычно, он бел и ярок, ты дышишь глубоко и вполне счастлив, пока Алва не спрашивает:

— Вы же не собираетесь здесь уснуть, Леонард?

И ты фыркаешь:

— На ваших коленях мне будут сниться кошмары.

Про себя фыркаешь, а сам — встаёшь, киваешь, уходишь, и спина прямая, и голову выше, и обиду — глубже.

Осколок третий.

— Тебя очень сложно вывести из себя, — говорит Алва задумчиво, будто обсуждает — нет, даже не оружие, погоду.

— А тебя вообще невозможно, хочешь ты сказать, но молчишь, кто бы сомневался.

Мне вообще непонятно, чего ты хочешь, со мной ведь «даже не смешно», или как ты вчера изволил выразиться?

Даже не смешно и я целуюсь, как девственница, так какого Леворукого ты здесь делаешь?!

Леонард захлёбывается внутренним криком, даже кашляет — о-ох, как может злость сдавливать горло, надо же — и Алва говорит без выражения:

— И вновь вы думаете молча, генерал.

Осколок четвёртый.

Алва не приходит три дня, а потом говорит всё с той же ленцой, как ни в чём не бывало, и поводок летит в грязь.

И ты втаптываешь его туда ногами.

Нет, ты не кричишь на Алву, ты бьёшь его в челюсть, трясёшь за плечи, может, даже по-женски вцепляешься в проклятые эти роскошные волосы, и на какой-то миг чуешь: растерян, и вот он, твой первый триумф.

Вещь бунтует и гордится, о да.

Осколок пятый.

Вы играете с Алвой в «кто лучше притворится, что всё как обычно», и у вас ничья. У тебя фора, ты обиду скрывал всю жизнь, а Алва бешенство — время от времени.

Бедный, бедный герцог, он даже не может тебя вызвать, для вещи — слишком много внимания.

А потом он вполголоса, не меняя тона, перескакивает с каких-то глупостей на тебя.

Говорит, что ему было любопытно: возможно ли тебя расщевелить или ты и внутри такой дурак, каким всё время кажешься. Говорит, что ему жаль потраченного на тебя времени.

Говорит, что ты так и не начнёшь жить до самой смерти, что ты лишился первого и последнего удовольствия, которое тебе кто-то соблаговолил подарить.

И вот тогда ты начинаешь говорить тоже.

Спокойно говоришь, не меняя тона, спасибо поводку, привычка.

Насколько же герцог пресытился, если готов делить постель — с тобой.

Насколько же ему скучно.

Да, ты в этом мире вечно не к месту, но и герцог — тоже, уж слишком много видел. Уж слишком мало хочет. У тебя — надменность, у него — остроты, но, право, герцог, вам ещё есть там что прятать от мира или пусто, выгорело, выжгли, а?

А потом ты кидаешь блюдо.

Рокэ

От злости душно. От бешенства тоже душно, но бешенство — это привычней.

А злость черна и густа, смешана с досадой, смешана с обидой, и зол ты не только на него, на себя — тоже.

Привязался, дурак. Привязал и позволил себе.

Есть ли, что прятать, осталось ли что внутри — ну как все эти идиоты не поймут? Было бы незачем — ты бы не жил, тут всё просто.

Что и гордость, и «назло» — из них же никудышные якоря, если вправду не хочешь, если не нужно совсем ничего.

А тебе — нужно. Манрик вот зачем-то нужен.

Рокэ трясёт головой. Квальдэто цэра, обида — это хуже бешенства и холодной злости, и горячей злости-ярости тоже хуже. Придавать значение чужим словам — какая же глупость, Леворукий, какая глупость!

Рокэ смотрит на себя в зеркало. Обиженный Рокэ Алва — ты заигрался, Росио, ох как ты заигрался.

Рокэ выдыхает сквозь зубы и разбивает себе-зазеркальному нос.

На пол — осколки, в осколках плещется изломанно-коричневое, брызгается синее — только что, Росио, это был ты.

Осколок первый.

Здесь пока что не война, а многодневная сиеста.

От этой пыльной скуки сводит зубы, и здесь так мало терпимых людей, катастрофически мало.

Дьегаррон, Бонифаций, Вейзель, пожалуй. Окделл — этому до человека ещё расти...

Ещё есть Манрик — хоть какая-то загадка, не узнан, не проверен, не просчитан.

Не может же быть, чтобы на свете существовали такие посредственности.

Нет, напыщенный дурак — ещё может быть, но при всём при этом ещё и рыжий? Чересчур жестоко.

И ты присматриваешься — вправду, не вправду? И пыльная скука самую малость скрашивается интересом.

Манрик очень мил, когда не краснеет. И когда в глазах нет этой отупелой пустоты — больше на твоей памяти никто не отгораживался так быстро и так топорно. Хоть кулаком стучись, как в дверь, в деревянную, толстую и глухую, такую «на совесть».

Манрик — бергер, приходишь ты к неожиданному выводу.

Дверь-то глухая, а вот что за ней? Если старый хлам, будет досадно.

Со двора в окно видна генеральская спина — почти дразнилка, жаль, ни одного мальчишки поблизости, некому оценить.

Зато эту картину по достоинству оцениваешь ты сам, идёшь и чешешь почти что за ухом.

А генерал неподвижен, так забавен в этой своей окаменелости, и ещё более — в реакции: фырканье?..

А удивление, возмущение, и, ладно, опустим сопротивление — он их спрятал или вовсе не испытывал?

Что за порода, думаешь ты, выходя, что за порода.

Он так и остался стоять.

Осколок второй.

Надо полагать, он от тебя что-то черпает.

Ту уверенность, что ли, которую ты так наловчился излучать? Уверенность в собственной непогрешимости с привкусом железа, да она тебе самому надоела.

Тебе нравится — безразличие-безволие, спокойствие, доверие — больше чем абсолютное, и вот это Манрик на тебя изливает волнами.

Будто не человек, а, скажем, кошка — позовёшь — вспрыгнет на колени, заурчит.

Манрик не урчит, но Манрику всё равно, что ты там с ним сделаешь. Он разрешил тебе всё заранее и успокоился, и как же тебе нужно это спокойствие, как же тебе не хватало, после дёрганности Окделла, после вечных всеобщих злости-страха-восхищения — безразличие.

Нет, не к тебе безразличие, к собственной участи.

Ты перебираешь рыжие пряди, тебе хорошо, будто ты пьян, а ты ведь не пьян, вот в чём веселье.

Яблоки за этой дверью, яблоки. Красные, сочные и пахнущие осенью.

Ты совсем скатился в сентиментальность, и приходится говорить дежурную едкость.

Но из-за двери, видно, иначе слышно, среди яблок-то, и Манрик уходит, оскорбившись.

А ты лениво гадаешь, что он там мысленно наговорил.

Осколок третий.

С Манриком забавно. Он ведётся. Он принимает за чистую монету самые топорные твои подначки, а на изощрённые не обращает внимания — эта его деланная невозмутимость, ну да. Видно же, как внутри всё натянуто, вздрагивает, обрывается — и каменное лицо снаружи.

Такой контраст, хм, — возбуждает.

Ты всё сильней склоняешься к мысли, что среди рыжих тоже случаются исключения, он забавно целуется — раскрывается не сразу, сначала губы плотно сжаты, и только если раздразнить...

Дразнить надо грамотно — но он же ведётся. Он, что ещё смешней, обижается, и тебя уже начинает всё это раздражать.

Он обижается как ребёнок, но он красив, а оскорблений, которые он так громко думает, хватило бы дуэли на три.

И это всё так глупо, это влечёт тебя в меланхолию и не доставляет никакого удовольствия абсолютно.

Осколок четвёртый.

Ты не замечаешь его три дня, — Манрик горд, кто бы сомневался, и первым не подойдёт.

Ты не замечаешь его три дня, а потом приходишь сам, но никакой радости при виде тебя не выказывают, зато синяк ты получаешь знатный.

И шипишь, и рассержен всерьёз, потому что можно иметь сколь угодно смазливую рожу, но вот так себя вести — наглость.

Бесишься ещё и потому, что — не просчитал, не был готов, — он же точно заметил твоё удивление, заметил, запомнил и оценил.

Это уже отнюдь не сиеста, это даже веселее, чем война, вы так друг на друга шипите, только он — мысленно, и уже — всерьёз.

О-о, редко с кем ты сцеплялся настолько всерьёз. А легко ли наголову разбить того, кто чуть что — и за дверь? Из-за двери можно выпрыгнуть, вцепиться в волосы, разозлить и спрятаться обратно.

Вы так смешно не разговариваете, что ты один раз и впрямь смеёшься, на голом месте, Вейзель и иже с ним косятся недоумевающе, а ты смехом захлёбываешься, давишься, выкашливаешь из себя проклятое это влечение, страсть эту, интерес — всё вместе.

А потом Манрик проходит мимо, и ты думаешь: да к кошкам, не к кошкам ли, почему не вечер как раньше, раздразнить бы до нормального поцелуя, а потом ладонями по спине, по прямой жёсткой спине, он же худющий как...

И отворачиваешься.

Осколок пятый.

Это уже не интерес, не интрижка и даже не страсть, это унизительная зависимость, это, подумать смешно, узы, и ты их сейчас порвёшь быстро и навсегда.

Даже не порвёшь, а разрубишь, Манрик же ведётся, ты помнишь.

Ещё как ведётся, о, даже в бешенство приходит, а интересно, если б ему вот сейчас сказать, что ты им любуешься — убьёт? Может...

Хотя перекошенное лицо не очень эстетично смотрится.

Покрасневшее, перекошенное лицо, и рыжина сверху — думаешь с ожесточением, — и к этому-то ты привязался, Росио? Это всё эта дурацкая война, выбирать тебе не из чего и вкус испортился.

Выгорело внутри? О, и этот тоже мнит, что что-то понимает, да все тебя так распрекрасно понимают, тебе только в сторонку отойти, слушать, любоваться!

И посудой, он швыряется посудой как женщина, сколько же бешенства, ты привязался к этому ничтожеству! Убил бы, воскресил и ещё раз убил, шпагой — в грудь, только ладонью сначала — сверху вниз в последний раз, — о-о, рыжая зараза!

Зараза, — болезнь, лихорадка, что угодно — нельзя так беситься, нельзя — столько...

Ты выходишь, и тебя трясёт от ярости.
© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.