Дорита

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Ластя
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Гет
Пейринг: Хуан Суавес/Селина Арамона
Рейтинг: PG-13
Жанр: Romance
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: мир и персонажи принадлежат В. Камше
Аннотация: Это старое. И написано для Акын, которую люблю, и без которой столького бы не было.
Комментарий: нет
Предупреждения: нет

«Наш дуэт — беспричинная месть,
параноический бред, не пропеть, не прочесть».
Веня Дркин

1

А девочка тоже скучает по соберано, и мать её, и другая девочка. По нему все скучают. Мать — спокойно, выдержанно, тайно, так и полагается зрелости, девчонка Окделл — с претензией, будто соберано когда-нибудь доброволько себя отдаст, ха.

А эта хрупкая — тихо-тихо, безнадёжно, и, кажется, заскулит вот-вот, тонко, на одной ноте.

Но никому не говорит, ни мать огорчать не хочет, ни Окделл. Молодец, хоть и молодая, и хрупкая. Так и надо. Сам бы так сделал.

Дорита Селина. Он подстерёг её в первый же вечер — дом соберано большой, и коридоры в нём длинные.

Её хорошо оказалось целовать, она не сильно вырывалась, так что внимания можно было не обращать, она не визжала, не била по щекам и не пихалась коленками.

Только потом, когда отпустил, поправила волосы, посмотрела глазищами своими и как пискнет:

— Зачем?..

Лучше б ударила. На удар просто усилил бы хватку, дорите бы понравилось, а не понравилось, отстал бы.

Но писк этот... Он же не изверг какой-нибудь, подумаешь, девочку в углу прижал — а вышло почему-то, что да, изверг настоящий.

Он тогда растерялся как последний осёл, сказал: «Простите». И подумал, что вот ещё человек появился, за которого, случись что, умирать.

И ушёл. Думал, она матери нажалуется, а та — соберано, но нет, девочка ничего не сказала.

Ему от этого только стыдней становилось, а ведь думал, забыл давно, как это — стыдиться.

Потом, когда началась вся эта кутерьма, когда дора Луиса привела своих прятаться, переглянулись только мельком, он на неё, она на него.

Кто ж знал, что она вечером придёт, постучится, скажет:

— А можно... А можно как в тот раз?..

И прядь волос заправит за ухо. И дверь закроет.

И у него даже достанет глупости переспросить. Два раза. Чтоб не как тогда.

А потом целовать безо всякой жадности, какая жадность, раз время есть, раз сама пришла, можно в волосы руки запускать, можно лица чуть касаться, и почувствовать вдруг запах моря, несуществующей летней ночи, да, почти Кэналлоа.

Можно сбрасывать десяток лет, а можно не, потому что и так хорошо, здесь и сейчас, с девочкой-цветком, которой он зачем-то нужен.

Они будут жить спокойно ещё три дня, а потом — дорога, у всех разная.

Кого отправить в Кэналлоа сопровождать дорит, Хуан пока не выбрал, но сам он не поедет точно, самому — вытаскивать соберано. Даже не чтоб помочь, а чтоб спросить: зачем проигрывает. И отстать, если окажется, что надо.

А пока они переглядываются, встречаются в коридорах, Селина говорит: «Маменька, я, кажется, подвернула ногу», как раз когда рядом только Хуан.

Нести на руках красивую — карьяра, неужто привязался? — класть на постель, жалеть, что нельзя лечь рядом.

Забирать руку свою из её — вроде невзначай, а как вцепилась.

Рука холодная.

***

— Ты просто давно не был в Кэналлоа, Хуан, там много женщин покрасивее.

— И что теперь прикажешь, до Кэналлоа не развлекаться?..

Селина холодеет. Вот, значит, как, всё-таки она и для него тоже игрушка.

Он как все мужчины.

Красивой быть плохо, очень плохо, всем только до тела и есть дело, слетаются как мухи на мёд, смеются, руку норовят поцеловать, и эта их вежливость такая страшная.

И так бесит, что иной раз за волосы потаскать, как маменька папеньку. Хочешь юбку задрать — так и скажи, нет, они улыбаются.

И Селине приходится улыбаться, потому что если только попробует показать зубы — растопчут. Покажут, где её место. Она не Айрис, не герцогиня, и улыбки эти уберутся, как только посмеет обнаглеть.

А Хуан — он не врал, он хотел и он сделал, и это было честно по крайней мере.

Другое дело, что неожиданно — зачем она кэналлийцу?

И страшно — с тобой всё что угодно делают, а ты ничего не можешь, только пищать в конце растерянно, как последняя дура.

Только прийти потом самой, потому что — твой выбор, твой второй настоящий выбор, потому что так — не унизительно, потому что с Хуаном можно не притворяться, потому что, в конце концов, тебе нравится, что он делает.

Потому что оказывается, что мир на синие глаза не замкнут, что можно жить не ожиданием, не безнадёжностью.

Потому что Хуан сильный, с ним спокойно, ты — его и ты хочешь за него замуж.

Вы переглядываетесь, пересматриваетесь, глаза у него хищные, и из этих полувзглядов, каких-то намёков, полукасаний, шёпота — состоит твой день.

Твои волосы очень красиво — с его чёрными, и когда он руку твою сжимает, тоже здорово, руки у него большые и сильные.

А теперь оказывается, что он развлекается.

И пусть, понимаешь ты, и пусть, ты ведь тоже его не любишь, ты вообще не понимаешь, что творишь, что вы оба творите, Монсеньор неизвестно где, в конце-то концов.

И ты приходишь к нему ночью, последний раз, и откидываешь ему волосы с лица, и он тебя в этот раз не целует, а пытается научить танцевать что-то кэналлийское, и ты спотыкаешься, курица, но это не важно.

Окна распахнуты, по комнате гуляет ветер, он шепчет тебе в ухо что-то жаркое, и это такое прощание, какого не было ни у кого.

2

Раз-два-три раз-два-три раз-два-три — музыка терзает сердце не хуже гитары.

Откуда пианино в доме соберано?..

Раз-два-три-раз-два-три-раз-два-три.

Где Селина научилась играть?..

Раз-два-три-раз-два-три-раз-два-три, бледные пальцы по белым клавишам, бледные пальцы по чёрным, взгляд — вперёд, в никуда, где кружатся звуки.

Сэль, не играй больше! Сэль, не надо, зачем, Сэль, это не ты...

Звуки устилают пол упавшими листьями.

Руки Сэль вдруг становятся больше, ближе, только руки и есть в этой тьме, тонкие ладони, тонкие пальцы — сжать? Сломать?..

Но что за звуки, что звенит в его темноте, в его ночи-навек, что мешает, что пробуждает?

— Хватит, не надо, да очнись же ты, сколько можно?!

Голос Сэль.

Хуан открывает глаза, в комнате светло и Сэль сидит рядом.

В Кэналлоа не опадают листья.

***

Он свалился в лихорадке, а она его выхаживает — поговорил с монсеньором, с соберано со своим, чтоб его, — и свалился.

И лежит теперь бледный — кэнналиец! А она сидит рядом, и, кажется, все молитвы уже перебрала.

Умела бы колдовать — вырвала бы, вытащила бы, пусть за кровь, пусть страшней, как там у ведьм.

А она не умеет, ей даже трав не заварить тех, что вот мать его приносит, ей вообще ничего не сделать, только сидеть рядом — и держать. Так и мать сказала, по слогам для талигской дурочки — сиди, держи, не пускай. От тебя зависит, травы — игрушки это, глупости.

А Селина и так понимает, как не понять, когда кажется, отвернёшься на миг, упустишь — и всё, уйдёт, сгинет на закатных тропах.

А ей он нужен живым.

Ещё мало было вечеров, мало было ночей, и невинность её ещё не отдана.

Мало было дней, слышишь, ты, кэнналиец, я тебя не узнала ещё, так и осталась девочкой, три раза поцелованной, и ты так и остался просто — умелым, мы же с тобой никогда вместе не были по-настоящему!

Сбежать решил, так не сбежишь, рано тебе в закат, мой, мой навсегда, я глупая девочка, я сижу здесь пятый день и шмыгаю носом, я ничего не могу.

Я только выбрала тебя, из всех — тебя, из всего — тебя, да я мать ради тебя бросила, пусть хрупкая, пусть глупая, но сбудься же ты у меня!

Так же нечестно, понимаешь, я накручиваю на палец прядь волос, я на тебя смотрю, да ты вполовину не такой красивый, как Алва!

Ты просто живой, просто настоящий, просто нужный, мне — нужный, сейчас — нужный, а что ты там горы свернул, соберано нашёл, а соберано тебя назад отослал — да не моё это дело!

Она, Селина Арамона, не спит ночей около кэналлийца. Около старого почти кэналлийца, взрослого, а она же совсем девочка, совсем девчонка, куда?!

И мать спросила — любишь ли, а кто знал, что ночь, поцелуи — любовь не обязательно?..

Не по её плечам ноша, он стольких видел, стольких выпил, и теперь она здесь ждёт.

Она его не вынесет, она ему наскучит, но Создатель, пусть он только живёт, пусть живёт, это всё неважно, неважно остальное...

— Что девочка?..

— Зовёт его. Не тронь.

3

— Расскажите мне о себе.

— Квальдэто цэра!

— Это не то, — девочка смеётся, но неправильно, ломко.

Кажется, заплачет сейчас. Вон, губа закушена, смотрит отчаянно — да-а, блестят, блестят глазищи-то.

Как же бесит!

Хуан резко оборачивается и шумно выдыхает воздух. Здесь, в Кэналлоа, бывают такие ночи, когда воздух напоен смертью, смерть хлещет хвостом по бокам, как кошка, смерть одуряюще пахнет мокрой акацией.

Кажется, проскакивают в чернильной тьме жёлтые искры, кажется, ещё чуть-чуть — и услышишь шипение.

Смерть издавна поят кровью.

Бывают такие ночи.

Но девочку он не тронет, даже если она задаст ему ещё тысячу дурацких вопросов.

Ну вот что он ей о себе расскажет? Как глотки перерезал? Как соберано его вытащил? Что услышать-то хочет?

— Я... Я просто хочу получше тебя узнать.

Ну, опять она пищит!..

— Извини, — говорит Хуан резко, — я сегодня бешеный. Не могу говорить.

Хуан выходит, хлопнув дверью.

У Хуана такое чувство, что у него внезапно появился ребёнок. Который жил себе поживал до своих шестнадцати, из дому не выходя, а Хуан его раз — и за руку притащил в Кэналлоа.

Сэль не ребёнок, конечно, и сидела она не в клетке, повидала кое-что тоже, но в Кэналлоа всё грубей и проще, а она не привыкла, не знает, как здесь нужно.

Слова вон ей зачем-то нужны, рассказы — как есть дурочка, главного не видит.

Кэналлийка поняла б давно, что сейчас он — как струна натянутая, что не нужно трогать!

А эта глазищами хлопает.

С ребёнком проще бы было — ребёнка не хочет тело.

А ведь когда сказала, решительно так:

— Мама, я еду с Хуаном, — ведь обрадовался же.

Удачу начал благодарить: мол, думал, всё, отплясал своё с ясноглазой, а она вон как, девочку дарит.

Посадил на коня позади себя, не сказал ни слова, будто так и надо, восхитился: ну, бешеная, скачет с диким кэналлийцем неведомо куда, мать бросает, всё бросает!..

А о счастье её не подумал. Что будет трястись, за руки хватать, вглядываться в лицо: я тебя не знаю, совсем же не знаю, Создатель! Как не знаю, говоришь ей, мы же целовались с тобой, мы же танцевали, а она своё: это только тела, тела знают, а мы нет, ну расскажи мне что-нибудь о себе, пожалуйста!

Вот так, «тела знают». Да если тела знают, остальное само приложится, если потянулись друг к другу, если нравится — значит, надо так!

Девочка. Жена. С ней говорить надо, да не умеет он так, как ей нужно.

Её ж по волосам гладить, успокаивать — что ещё? По Кэналлоа за руку водить?..

***

Здесь всё другое, и она здесь чужая — оставшись одна, Селина ощущает это как никогда отчётливо.

Не нужно было с Хуаном никуда ехать. Это была — как там при дворе говорили? — интрижка? Ну да, интрижка. И он с ней развлекался.

Но она это начала не тогда, когда уселась за его спиной. И не тогда, когда последнюю ночь танцевала, и не тогда, когда сама пришла — а когда в первый раз не стала вырываться.

А дальше всё было ло-гич-ным про-дол-же-ни-ем — для неё.

А вот он — почему разрешил, не сказал ничего? Потащил с собой игрушку и на ней ещё женился.

«Я сегодня бешеный». Интересно, а если она ему так скажет, что он сделает?.. Женщинам в Кэналлоа вообще можно такое говорить?

Селине никогда не стать кэналлийкой, и она совсем обгорела на этом солнце.

Селина выглядывает в окно. «Бешеный» — а если убьёт кого? Или его...

Селина поспешно начинает думать, как встретить мужа утром. Сказать — что говорить?.. Или молча. Или делать вид, что ничего не было. Или — порядочные кэналлийки бьют мужей скалками?..

Селина хихикает.

Хуан приходит через вечность, через пару тёмных, беспокойных провалов в мутный сон.

Часы говорят, что прошёл час, но кто же верит часам.

Плюхается рядом на кровать — живой, тёплый, почему-то родной, без рубашки.

Селина прижимается крепко — вот кошки с две он её сейчас прогонит!

Или сам уйдёт.

Но он — нет, прижимает тоже, аж стискивает, и они так и сидят — в какую-то глупейшую обнимку.

Селина рискует сломать себе шею.

Спрашивает откуда-то из-под его руки:

— Ты с женщиной был?

***

Хуан смеётся — ну, девочка, опять не поняла?

— Не поняла опять, да?

Мычит отрицательно, ай, красавица.

— Да если б я с женщиной был, я б к тебе сейчас не пришёл!

— А куда бы ты пошёл?

Испугалась.

— Ну, пришёл бы, к тебе пришёл. Но дня через три, зачем гулять-то, если так мало?

— Дурак, — говорит девочка, и Хуан понимает, что вот его место.

Раньше было рядом с соберано, а теперь вот.

Как у пса. Цепь.
© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.