Все, что ты можешь

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Китайский танк
Бета: MANDARINA DUCK
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Анри Сардис/Жан-Франсуа Моранжьяк Рокэ Алва/Жан-Франсуа Моранжьяк Хуан Суавес Квентин Дорак Марсель Валме Леворукий
Рейтинг: NC-17
Жанр: AU Action/Adventure Angst Crossover
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Кэналлийское — Алве, тюрегвизе — Матильде, касеру — Клементу, героев — Камше, а мы просто играем.
Аннотация: В результате падения в Лабиринт Рокэ Алва оказывается на Земле и по негласному заданию Ватикана направляется в одну из провинций Франции, Жеводан, для искоренения противной королевской власти группы заговорщиков, распространяющих ересь.
Комментарий: Написано на Фандомную битву 2012; кроссовер с к/ф "Братство волка" и одноименной книгой Пьера Пело.
Предупреждения: ООС, AU, смерть персонажа

Вечный город кипел жизнью. Орали разносчики, с шумом катились по булыжной мостовой тяжело груженые телеги, визгливо пререкались рыночные торговки, стараясь обойти товарок и первыми облапошить торопящихся и оттого невнимательных покупателей. Раннее утро — самое время для покупок, если бережешь кошелек, разумеется. Не успеешь теперь — заплатишь втридорога.

Однако в полутемную комнату зажиточного купеческого особняка, выходящего фасадом на рыночную площадь, звуки городской суеты почти не проникали. Тот, кто в свое время через третьи руки приобрел этот дом для личных встреч, постарался сделать всё, чтобы беседам не мешали.

Нетерпеливо постукивающий по столу длинными пальцами в серебре массивных перстней человек вряд ли размышлял об устремлениях хозяина особняка. Он ждал уже больше четверти часа и чувствовал вполне обоснованное раздражение. Раздосадовано вздохнув и откинув голову на спинку кресла, гость полуприкрыл глаза.

Черный бархат камзола, на котором тревожно поблескивала тяжелая цепь, усеянная сапфирами, равно как и белоснежный водопад кружевных манжет могли принадлежать только знатному дворянину. А едва заметная складка у четко очерченного рта и выражение темно-синих глаз позволяли заподозрить в их обладателе самоиронию и некоторый скептицизм по отношению к собственной персоне. Впрочем, стоило ему задуматься и на миг ослабить привычную маску, как на лице проступала усталость.

Едва слышный шум из-за двери кабинета заставил человека насторожиться. Судя по всему, он узнал шаги, потому что гибким движением поднялся с места и приветствовал вошедшего с должной почтительностью.

— Ваше Высокопреосвященство!

Высокий седовласый прелат в скромном дворянском облачении, надетом ради сохранения тайны, рассеянно кивнул и махнул рукой без привычного кардинальского перстня:

— Садитесь, Алва. Оставим церемонии для резиденции, знали бы вы, как я от них устал.

— Болезнь понтифика веский повод, — с легким безразличием пожал плечами гость. — Здесь любят говорить даже больше, чем у нас.

— Опять хандрите?

— Знаете, Ваше Высокопреосвященство, понять, что есть места куда худшие, нежели занятая Раканом Оллария, оказалось крайне неприятно. Видимо, на свой лад я всё же испытывал приязнь к собственному дому. Впрочем, — он усмехнулся, — оба мира объединяет одно — необходимость действовать. Раз вы предложили отринуть этикет, спрошу напрямую: для чего я вам нужен?

Квентин Дорак задумался, не торопясь отвечать. За несколько лет, прошедших с момента его появления в Риме, он так и не определил своего отношения к происходящему. Возможно, это очень ироничный вариант его личного посмертия. Тогда придется признать, что с чувством юмора у Леворукого всё обстоит отменно: закинуть его в незнакомый мир и заставить играть привычную прежде роль, наблюдая за титаническими усилиями упорядочить здешнее существование, — та ещё шутка. Впрочем, в этом случае придется допустить, что Алва также мертв, а смириться с таким финалом своих планов он решительно не готов.

Другие догадки, касающиеся полумифического Лабиринта, были ещё более невероятными. Никаких из ряда вон выходящих событий, что предшествовали бы его появлению здесь, в памяти не осталось. Дорак помнил странное настроение, охватившее его при известии о смерти старика Эпинэ, помнил, что помянул бывшего врага по старому обычаю. Потом встал, попытавшись дотянуться до книги. История Ринальди Ракана, как назло, стояла на самой верхней полке. Заболело сердце, и он прилег на кушетку. Видимо, заснул, а наутро проснулся в незнакомой комнате, полной людей в непривычном облачении. Причем, судя по всему, все они его прекрасно знали.

После Дорак не раз возблагодарил Создателя за то, что тот наделил его спокойным характером и умением выжидать. Впрочем, в первые дни новой жизни бывшему кардиналу Талига приходилось не раз усомниться в здравости собственного рассудка. Здешняя пародия на эсператизм казалась нелепой, но вопреки всему церковная структура была древней и влиятельной. Немного осмотревшись, Дорак пожал плечами и принялся за работу. Должность кардинала-викария подразумевала множество хлопот, которые, к счастью, не ограничивались духовными потребностями Ватикана. Иначе кардинал, всю жизнь смотревший на сферу нематериального с большим скептицизмом, рисковал оказаться непонятым и, более того, уличенным в обмане. Впрочем, как выяснилось, ни человеческая природа, ни интриги в Талиге и Риме принципиально не отличались.

Каково же было его удивление, когда на аудиенции у папы в числе знатных римских дворян он увидел Рокэ. О том, как он сам оказался здесь, скрытный герцог не проронил ни слова. Обмолвился только, что порой выполняет негласные поручения курии, разумеется, не безвозмездно. Тогда Дораку показалось, что Алва ничуть не удивлен встрече, что ж, это был не первый случай, когда Рокэ знал больше.

Желая продлить паузу, Дорак неторопливо поднялся. На небольшом круглом столике у окна был подан кофе в серебряном кувшинчике и две крошечные чашки. Аккуратно разлив ароматную жидкость — здешний напиток был хорош, ничуть не хуже привычного шадди, хотя и баснословно дорог — протянул одну из них Алве.

Тот благодарно кивнул, однако внимательного взгляда не отвел. Что ж, всё верно, когда размышления не могут принести результата, нужно действовать.

— Вам придется ехать во Францию, Рокэ. Назревает довольно неприятный инцидент, в наших интересах не допустить его развития.

— Ересь? — приподнял бровь Алва. — Кое-что я слышал... Чудовище, извергнутое из глубин царства самого Люцифера и призванное покарать погрязшего в грехах короля, а поскольку до Версаля добраться не удалось, методично сокращающее поголовье местных крестьян? Очаровательная история, хотя, вынужден признать, далеко не новая.

Дорак мысленно вздохнул — ерничает. В Риме Рокэ был более собран и уравновешен, нежели дома, но некоторые привычки, видимо, не меняются.

— В чем-то вы правы, амбиции провинциального дворянства не достаточно значительная тема для вмешательства Святого Престола, однако болезнь понтифика и личная просьба короля Людовика не позволяют проигнорировать этот инцидент. У меня есть ряд причин просить вас, Рокэ, вмешаться прежде, чем курия объявит официальное расследование. Слишком много оснований считать, что корни этой очаровательной истории тянутся отсюда.

— Это меняет дело, — синие глаза заинтересованно блеснули. — Не вижу причин возражать, признаться, Рим мне надоел. Когда отправляться?

— Чем скорее, тем лучше, — с некоторым облегчением заявил кардинал. — Золото и имена нужных людей у моего секретаря.

Алва поднялся и коротко поклонился.

— Выезжаем завтра.

— Кого вы берете с собой? — с умеренным любопытством поинтересовался Дорак и ничуть не удивился, получив в ответ ожидаемое:

— Только Хуана.

Алва ушел, а бывший кардинал Талига, нынешний кардинал-викарий епархии Рима сидел, задумчиво глядя на чернеющую в чашке кофейную гущу. Рокэ явно знает больше, чем говорит. Что ж, за время пребывания здесь он не мог не обзавестись врагами. Судя по промелькнувшему в глазах герцога интересу, тех ждут нелегкие времена. Алва не спросил о желательных действиях, а это значит, что действовать он будет по своему усмотрению, либо... согласно приказам тех, о ком Дораку ничего не известно. Приходилось признать, здешнего Рокэ он не знает вовсе. Кэналлиец казался сдержанным и много более опасным, нежели прежде. Было в нем что-то, не позволяющее вопросов, и это раздражало и озадачивало.

***

"Скорбь Господня изливается на грешников дождями", — так говаривали крестьяне на диких, поросших дроком и бересклетом склонах Муше и Маржерид, стараясь побыстрее загнать овец и мрачно развешивая тяжелые от влаги плащи над чадящими очагами. Скорбь Господня превращает дороги в раскисший кисель, а людей в неуклюже скользящие в пелене дождя мрачноватые тени.

Жеводан не баловал своих детей легкой жизнью, это верно, но чужих в своих пределах не терпел вовсе. Путники, неосмотрительно вторгшиеся на неверные горные тропы, добирались до единственного постоялого двора уставшими и вымокшими до нитки. Многие, стремясь облегчить ношу едва плетущихся лошадей, избавлялись от припасов на полпути. Это было хоть и неприятным, но верным решением: пеший путник мог очень долго плутать, не видя толком дороги из-за пелены дождя и тумана, и рискуя свернуть себе шею на каменистых осыпях.

Впрочем, находились и те, кого капризы местной погоды не беспокоили вовсе. С неделю назад двое всадников на рослых конях уверенно вступили на земли Жеводана, глядя вокруг с некоторым любопытством, но безо всякого почтения. Людьми они, судя по всему, были отчаянными, поскольку, не сомневаясь и не раздумывая, вступили в стычку с отрядом королевских гвардейцев, а затем, раскидав бравых вояк, последовали в замок графа д`Апшер, где и остановились на правах гостей.

Жан-Франсуа де Моранжьяк стоял, опершись на перила крытой галереи, опоясывающей родовой замок, и рассеянно смотрел вдаль. Холмы терялись в густой серой пелене и только несколько растрепанных тополей, высаженных на границе поля, чернели, нарушая однообразие пейзажа. Здесь, под открытым небом становилось немного легче.

Мысли, большую часть которых занимали неожиданные гости д`Апшеров, были безрадостными. Шевалье Грегуар де Фронсак, путешественник-естествоиспытатель, с его путевыми набросками, ироничными и остроумными рассказами, загадочным индейцем Мани — то ли слугой, то ли другом, всюду следующим за хозяином и ночующим с ним в одной комнате (о, здесь крылось столько пикантных предположений для любопытных дам!), не мог не поразить воображение светского общества. А если ко всему добавить, что шевалье был молод и красив, личные шансы Жана-Франсуа, потерявшего после несчастного случая в африканской экспедиции руку, были невелики.

Все как-то разом забыли, что он путешествовал по Африке, пожалуй, даже дольше, чем де Фронсак по Америке, да и с точки зрения находок Черный континент куда интереснее. Что ж... у светского общества короткая память. Глядя на белозубо улыбающегося парижанина, Жан-Франсуа ощущал неприятную смесь досады и зависти. Ещё и Марианна, словно насмехаясь, не желала говорить ни о чем, кроме треклятого гостя д`Апшеров. Сестра упрямо не видела, или же не желала видеть, какую боль причиняет своими восторгами брату. О том, что тот давно влюблен в неё, девушка прекрасно знала, но по свойственному всем кокеткам легкомыслию предпочитала игнорировать чувство, грозившее вот-вот вырваться из берегов рассудка.

"Не веришь, что я готов наплевать на родство, сестричка? — раздраженно подумал де Моранжьяк. — Зря. Я старше и повидал столько, что привычные с детства заповеди кажутся бредом. Я получу тебя однажды, не стоит играть со мной так уж безрассудно".

Светлая, почти белая кожа Жана-Франсуа чуть порозовела от гнева, и без того тонкие черты стали резче, широко расставленные зеленовато-серые глаза потемнели. В этот момент он казался необычайно красивым, тем более, что увечье скрывалось под сукном камзола и широкими складками плаща.

Неслышно поднявшийся на галерею аббат Анри Сардис исподволь любовался воспитанником. "Каким же ты стал, мальчик мой! Дикий, как любимые тобой животные, прекрасный и в то же время послушный более опытной руке. Моей руке. Ты пытаешься расширить границы личной свободы, но так даже интереснее. Что ты хочешь? Эту глупую девочку? Я дам тебе и её, чуть позже. Просто для того, чтобы ты понял — у неё нет ничего, кроме красивого тела и смазливого личика. Таких тысячи, тебе быстро прискучит, я знаю. Но это позже". Аббат глубоко вздохнул, пытаясь обуздать вспыхнувшее желание. Подошел к Моранжьяку и положил тяжелую руку ему на плечо. Тот, безошибочно узнав шаги, подался навстречу ласке.

— Хандришь, мальчик мой? — с ласковой насмешкой спросил Сардис. — Думаю, нам пора поговорить о том, что тебя тревожит, — рука словно невзначай скользнула по шее. Жан-Франсуа поймал её и поднес к губам.

Аббат Анри Сардис был близком другом графа, лично исповедовал графиню и часто бывал в Сент-Альбане, фамильном замке Моранжьяков. Он развратил сына графа, когда тому едва сравнялось четырнадцать. Жан-Франсуа помнил удивление и боль, к которой примешивалось смутное удовольствие. Не меньшее удовольствие он получал, слушая увлеченный голос наставника, изредка лично поднимавшегося на проповедническую кафедру. Ему хотелось верить, за ним хотелось следовать. Со временем удовольствие стало неистовее, а боль незначительней. Аббат был справедлив и, если подопечный не совершал ничего недолжного, даже ласков. Кроме того, он учил его. Не только и не столько Закону Божию, сколько пониманию собственной природы, отличной от природы других людей. Он уговорил графа отпустить сына в длительное путешествие и даже оплатил часть поездки, терпеливо и внимательно выслушивал сбивчивые от впечатлений и противоречивых эмоций рассказы. Но самое главное, с ним Жан-Франсуа в полной мере чувствовал себя животным, но не презираемым, увечным, как при общении с другими людьми, а прекрасным и единственным.

Их беседы проходили по раз и навсегда заведенному порядку. Стоя в тесной келье на коленях, Жан-Франсуа высказывал всё, что его на данный момент тревожило. Сардис объяснял его сомнения, порой отчитывал за глупость, порой молчал и, улыбаясь, гладил рукой по волосам. Когда рука аббата легким жестом касалась губ, следовало, оставаясь на коленях же, придвинуться ближе.

Анри Сардис, недавно разменявший пятый десяток, был строен и на свой лад привлекателен. Продолговатое худое лицо внушало доверие, а глубоко посаженные темные глаза с равной легкостью загорались огнем как веры, так и желания. Будучи юношей, Моранжьяк очень любил смотреть в эти глаза — аббат часто казался ему недоступным воплощением человеческих достоинств. А ещё он был здоров и щедро одарен природой, так что долго стараться Жану-Франсуа не приходилось. И всё же ощущать ртом гладкую тяжесть возбужденного члена было невыносимо приятно. Когда Сардис в порыве страсти притягивал его голову к себе и резко входил до самой глотки, Моранжьяк чувствовал восторг. Он ласкал языком естество священнослужителя ещё исступленнее, до тех пор, пока первые капли проступившего семени не падали ему на язык, словно небесная манна.

Со временем, и во многом благодаря усилиям Жана-Франсуа, их свидания приобрели оттенок циничной ироничности, и всё же с некоторым неудовольствием он вынужден был констатировать — большая часть той давней, почти щенячьей привязанности жива.

Впрочем, порой они отклонялись от привычного сценария. Вот и теперь Сардис был слишком возбужден и не хотел тратить время на предварительные ласки. Едва они оказались в маленькой комнате за алтарем часовни, как он быстро освободил воспитанника от одежды.

— Поговорим потом, да, мальчик мой? — хрипло прошептал он, привязывая Жана-Франсуа поперек широкой скамьи животом вниз. Одежда неряшливой грудой валялась на полу. В глазах аббата плясали черти. Моранжьяк отстраненно подумал, что сегодня, пожалуй, без рубцов не обойтись. Аббат слишком сильно затянул узлы, и удерживающие его плечи веревки, уходящие под скамью, скоро начнут врезаться в тело. Он любил боль, но возбужден, в отличие от наставника, не был. Впрочем, первые же удары плети всколыхнули дремавшее желание. Коротко постанывая, он принялся елозить по скамье, пытаясь хоть как-то достичь разрядки. Внезапно под живот протиснулась горячая рука Сардиса и, крепко сжав напряженный член, стала вторить его движениям.

— Постарайся для меня мальчик, ну!

Жан-Франсуа, чувствуя приближение оргазма, вздрогнул, пытаясь подольше задержаться на грани удовольствия, как вдруг болезненный удар рукоятью плети по пояснице заставил его беспомощно вскрикнуть и излиться.

Сардис убрал руку, облизнув пальцы.

— Не смей сдерживаться при мне, Жанно!

Жан-Франсуа был слишком опустошен, чтобы ответить. К счастью аббат это понял и, без долгих предисловий подтянув его вверх, насколько позволяли веревки, резко вошел. Глубокие, почти грубые толчки болезненно ранили нежную плоть, но при этом достигали цели. Моранжьяк извивался, вскрикивая и бесстыдно выгибаясь, подгонял Сардиса. Судя по всему, тот был доволен. Кончая, он снова сжал его член, несколькими резкими движениями доводя молодого человека до разрядки.

Некоторое время спустя, когда, приведя себя в порядок и одевшись, оба сидели в гостиной за кофе, аббат, проницательно взглянув на воспитанника, заметил:

— Я знаю, мальчик мой, что этот шевалье де Фронсак потряс твое воображение. Тем не менее, должен заметить, он не слишком умен, иначе помалкивал бы о своих открытиях. И крайне неосторожен, иначе держался бы как можно дальше от Жеводана. Человек — самое опасное из всех животных, об этом не стоит забывать. Однако довольно о нем, меня куда больше интересуют другие приезжие.

— Кто? — приподнял бровь Моранжьяк. — Я не знал, что в наших краях появились незнакомцы, заслуживающие внимания.

— Ты и не должен был знать, — Сардис недовольно скривился. — Такие люди предпочитают не привлекать к своим делам внимания. Те, кто меня интересует, остановились на постоялом дворе папаши Мало. Но не обольщайся, знатностью они тебя, пожалуй, что и превосходят. Ты сможешь увидеть их на приеме у маркиза де Монакана. Меня интересует синеглазый брюнет, думаю, здесь он назовется настоящим именем — герцог Рокэ Алва.

— Испанец в нашей глуши? — удивленно спросил Жан-Франсуа. — Но зачем?

— Вот и я задаюсь тем же вопросом, мальчик мой. Более того, ответ на него мне совсем не нравится. Откуда герцог родом доподлинно неизвестно, может, и впрямь испанец, хотя я в этом сильно сомневаюсь, но прибыл он из Рима.

— Наши покровители изменили свои планы? — Жан потянулся к вину. Сардис неодобрительно нахмурился, но промолчал.

— Возможно. Или их интересы встретили неожиданное препятствие. Я хочу, чтобы ты поближе познакомился с этим герцогом. Ты можешь его заинтересовать, так что постарайся. И, Жанно, сегодня ночью можете поохотиться. Я понимаю, тебе тяжело сдерживаться.

Моранжьяк задержал дыхание и кивнул. Неожиданная награда кружила голову. Обычно они со Зверем выходили на ночную охоту только по указанию аббата. Ослушание жестоко каралось. Но теперь... Он с трудом унял колотящееся в предвкушении сердце. До ночи далеко, нужно сохранять спокойствие.

Что ни говори, повезло папаше Мало. Благородные постояльцы в здешних краях редкость. Но, как бы не было велико любопытство местных, собравшихся в общей зале "Дубовой бочки" почесать языки за кружкой подогретого пива с пряностями — то, что надо по такой собачьей погоде, — ужинать благородные господа предпочли в своих покоях. Оставалось довольствоваться рассказами трактирщика, да обсуждением поистине дьявольского коня, чуть не отхватившего сунувшемуся к нему конюху полплеча. Черная зверюга так и колотила копытами в перегородку стойла, пока один из гостей, тот, что попроще, не спустился обиходить коня сам.

— Паскудный край, — с отвращением пробормотал Хуан, грея руки над разожженным камином. — И народец гнилой. Готов поспорить, конюх думал, как бы половчее свести Моро с конюшни.

Алва, внимательно изучающий разложенные на столе карты края, отпил из широкого стакана горячий глинтвейн и пожал плечами.

— Мы здесь ненадолго. Моро за собой сам присмотрит.

Судя по краткости ответа, говорить герцог не желал. Мысленно пожав плечами, Суавес растянулся на кровати поверх одеяла. Хотелось обратно в Рим, он никогда не любил севера, а здешние дожди и удручающая бедность наводили тоску.

Неожиданно Алва заговорил.

— Через два дня прием у маркиза, честно говоря, запамятовал его имя, мы оба приглашены. До этого нужно как можно тщательнее осмотреть здешние места. Я примерно знаю, что здесь происходит, но не знаю, где и как. Кроме того, нужно уточнить имена участников.

— А затем? — спросил Хуан, скорее, из желания подразнить хозяина.

— А затем, мой дорогой рей, мы, несомненно, выполним то, зачем сюда прибыли, — усмехнулся Алва.

— Слышал, местные обсуждают предстоящую облаву. Мы участвуем?

Рокэ покачал головой и откинул упавшую на лоб длинную прядь.

— Нас не звали. К тому же меня не интересует здешний Зверь, Хуан, — только его хозяева. Из этого и будем исходить.

К ночи похолодало. Дождь сменился мокрым снегом. Крупные неряшливые хлопья оседали на листьях деревьев, неровным покрывалом ложились на траву и тут же таяли. В окнах крестьянских лачуг горели огни. Люди предпочитали отсиживаться дома — слухи о бесчинствах Зверя ширились, а изувеченные тела соседей и односельчан были самым лучшим предупреждением.

На вершине холма стоял человек. Очертания высокой фигуры скрадывал длинный плащ. Проглядывающая сквозь редкие разрывы облаков луна освещала короткий мех маски, скрывающей лицо. Где-то вдалеке послышался тоскливый вой. Человек замер, прислушиваясь, потом резко свистнул. Морда прибежавшего на зов животного была в крови. Человек ласково потрепал любимца по холке — охота удалась. Впрочем, это было понятно и по чувству удовлетворения, наполняющего хозяина. Добрая охота. Некоторое время они оставались на месте, потом неторопливо направились к лесу.

— А я, пожалуй, не прочь переведаться парой слов с тварью, издающей такой крик, — заметил Хуан. Вой Зверя заставил его проснуться и подойти к окну. — Это не волк.

— Что ж, думаю, у тебя будет такая возможность, — Алва широко зевнул и натянул одеяло повыше. — Как я уже говорил, животное меня не интересует.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.