Маленькая победоносная война

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Julia Lami
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рамон Альмейда/Лионель Савиньяк Лионель Савиньяк/Люсьен Сэц-Алан Рамон Альмейда/Альберто Салина
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

отказываюсь)
Аннотация: нет
Комментарий: все герои совершеннолетние.
Предупреждения: AU по отношению к девятой книге, возможен ООС персонажей.

«Маленькая победоносная война — фраза, описывающая боевые действия сильной армии против слабого противника с, казалось бы, заранее обеспеченной победой. Существуют многочисленные исторические примеры, в которых маленькая победоносная война оборачивалась крупномасштабным поражением».

© «Традиция», русская энциклопедия.

«Оставалось выбрать дорогу. Надор или Оллария? Дела или мать? <…> Лионель поправил шляпу и повернул Грато на север» © СВС.

Лионель поправил шляпу и повернул Грато на север, в пику собственным размышлениям выбирая третье направление. На Хексберг. В последний момент спасенная из камина карта Северной Марагоны с тщательнейшим образом нанесенными отметками предполагаемых маршрутов от побережья вглубь территории обреталась в седельной сумке.

Герцог Ноймаринен определенно был бы недоволен. При условии, что означенный герцог узнал бы о том, куда направляется Маршал Севера. Сам же маршал счел возможным не доложить начальству о намеченном маршруте. Тем паче что маршрут этот окончательно утвердился в маршальской голове лишь сегодняшним утром.

Возможную северомарагонскую кампанию было жаль едва не до слез. Заготовка была хороша, а отказываться от хороших вещей граф Савиньяк не привык, даже по рекомендациям вышестоящих чинов. Кроме того, речи о выдвижении полков пока не шло. Он направлялся в Хексберг один, сопровождаемый только личным эскортом. Чтобы окончательно утвердиться в своей задумке, ему требовалась тщательная проработка окончательного маршрута, расчет сроков морского пути и вообще, договоренность с флотом. Оставалось надеяться, что старинный друг Рокэ Алвы — Первый Адмирал Талига Рамон Альмейда не откажет не менее старинному другу все того же Рокэ Алвы — Маршалу Севера Лионелю Савиньяку в помощи и разработке подробного плана кампании на благо отечества.

С самим Альмейдой Ли был знаком весьма поверхностно и большей частью по рассказам Росио. Савиньяк знал о совместных детских забавах будущего адмирала и сына соберано, знал о незабвенной «Каммористе»… Пересекаться же им приходилось всего несколько раз, почти всегда при дворе, когда Альмейда не мог ограничиться письменными посланиями и прибывал в Олларию лично. Последняя такая встреча состоялась в приснопамятный день Святого Фабиана, когда адмирал увез из столицы в качестве оруженосца наследника Диего Салины. Отъезду новоиспеченного эра предшествовала пьянка у Алвы, задержаться на которой Лионелю не дали — примчался срочный курьер из дворца с вызовом. Из того вечера Ли запомнил тяжелый хоть и дружелюбный, внимательный взгляд темных, истинно марикьярских глаз, короткую улыбку, немногословность и свое удивление по поводу того, как человек, обладающий столь внушительными размерами, может двигаться так бесшумно и даже грациозно.

Однако всей этой, без сомнения ценной, информации было мало для того, чтобы определить теперешнюю реакцию адмирала на нежданного гостя. Притом, гостя, жаждущего загрузить этого самого адмирала работой. Без какого-либо распоряжения Первого Маршала на сей счет.

Ли поерзал в седле, повел затекшими плечами. Просчитывать действия и мысли врагов ему в последнее время удавалось виртуозно. Просчитывать друзей и союзников… не хотелось. Не оставляло ощущение чего-то… подленького. Вроде подглядывания из-за портьеры. И если с врагом такая тактика была весьма моральна и оправдана, то применять подобное же к друзьям Савиньяк не считал возможным. Без крайней на то необходимости, разумеется. Сейчас таковая необходимость отсутствовала, до Хексберг оставалось полдня пути, а значит, не далее как сегодня вечером он будет иметь возможность во всем убедиться лично.

Ставку фок Варзов, как и саму линию Западного фронта, Лионель со своим небольшим отрядом объехал по дуге, хотя свернуть подмывало. Мучительно хотелось увидеть младшего. Сейчас, когда безумная гаунасская кампания была закончена, мысли все чаще возвращались к родным. Мать, Эмиль, Арно. Переписку с матерью он вел аккуратно и регулярно. С Милем они чувствовали друг друга и без всяких эпистол, тем не менее, последнее письмо было отправлено близнецу с тем, чтобы успеть к шестому летних ветров. А двенадцатого — почти с недельным опозданием, — Миль есть Миль, — он получил встречное с поздравлениями сам. Арно же Лионель до последнего времени писать не считал необходимым. Точнее, напротив, считал и даже был уверен: душа рвалась опекать, но разум понимал, что Арно такая опека будет в тягость. И, перечитывая очередное послание, Ли приходил к выводу, что оно снова вышло похожим, скорее, на старинное «Наставление юношеству», которое молодых дворян заставляли зубрить в Лаик, а не на письмо брату, пускай и младшему. Младший, между тем, дослужился уже до теньента, а взрывной савиньяковский характер демонстрировал еще до Жеребячьего загона. Потому, скормив огню несколько таких вот «наставлений», Лионель писать виконту Сэ перестал, изменив себе лишь накануне отъезда да и то по просьбе Ноймаринена.

Сейчас же, имея фактическую возможность повидать брата, он с большим трудом убедил себя в том, что делать этого не следует, в результате чего отряду пришлось взять существенно южнее, чтобы впоследствии, сделав крюк, вернуться на хексбергское направление, выйдя на Торкский тракт сильно к западу от линии фронта.

Лето неуклонно катилось к концу, и чем севернее они продвигались, тем заметнее становились признаки того. По утрам воздух стоял такой прозрачный, что казалось, зазвенит от неосторожного взмаха рукой, солнце заливало холмы алым, небо отдавало в бледное золото, из конских ноздрей вырывались облачка пара, а вблизи садов немыслимо пахло яблоками. В Сэ сейчас ставили второе летнее вино. Ставили бы. Если бы не прокатившийся по провинции мельничным жерновом мятеж. А здесь, наверняка, заводили сидр.

На постоялых дворах топили, но как-то без энтузиазма. Или так казалось южанину. Савиньяк мерз и оттого мизантропствовал. Не хватало Давенпорта, его смешная, как будто бы тайная ненависть грела не хуже печки, а порой даже вдохновляла. Но Давенпорт, не скрывая счастья, остался в Западной армии, и подначивать исподволь стало некого. Оставался, конечно, умница Сэц-Алан, но с ним ни о каком противостоянии не могло быть и речи. Мальчик светился обожанием, которое пытался маскировать даже хуже, чем Давенпорт свою неприязнь. Лионель кутался в плащ, подтягивал перчатки повыше и отчаянно скучал. Вся надежда была на скорейшую встречу с цветом Талигского флота.

Хексберг надвинулся неожиданно. Маячил вдалеке и вдруг оказался рядом, закрутил потоком повозок и всадников, втянул на улицы, окружил людьми, голосами, воплями чаек, запахами сдобы, рыбы и перебивающим все — морским. Соль и водоросли, выгоревшая на солнце галька, скалы в белых разводах… Граф Савиньяк не любил моря. Точнее, он его разумно опасался, как и всего, над чем не имел контроля. Мысли о необъятной могучей стихии, противопоставить которой человеку решительно нечего, угнетали, зарождая в глубине души первобытный страх. Ощущение было отвратительным. Море пугало, и именно по этой причине, — неизменно восхищали моряки. Юный граф — тогда еще Лэкдеми — зачитывался описаниями водных переходов, до боли в глазах изучал схемы морских баталий, даже пытался прокладывать маршруты. Он засиживался над картой побережья с транспортирами и циркулями, кончики пальцев чернели от грифелей, Миль подтрунивал над ним… Со временем детская увлеченность прошла, а вот сейчас всколыхнулась, словно разбуженная тяжелым шумом прибоя и соленым бризом.

Лионель Савиньяк не любил моря. Море было его тайной страстью. И сейчас эта страсть беспокойно ширилась в груди, а вместе с ней и забытое чувство благоговения перед людьми, которые выбрали море своей судьбой. Привыкший во многом быть лучшим, Савиньяк отчетливо понимал, что на море таковым не будет никогда. А вот Альмейда был.

Ли это не нравилось. Он не любил благоговеть перед собеседниками. А, значит, с неуместным чувством следовало совладать, причем, как можно скорее, желательно немедленно. Лионель, прищурившись от солнца, взглянул на приближающуюся башенку Адмиралтейства и чуть тронул Грато коленями. Хотелось спешиться.

Альмейда оказался ровно таким, каким Ли его и помнил. Высоченным, широкоплечим — мундир, казалось, готов был затрещать на нем по швам — и очень серьезным. Последнее было к лучшему, Лионель мгновенно настроился на рабочий лад, загнав подальше так не вовремя вылезшие по приезду сантименты.

Господин Первый Адмирал любезно согласился содействовать господину Маршалу Севера.

Приезд господина маршала — большая неожиданность, я не был предупрежден.

Прошу господина адмирала простить мне мою бестактность, я не счел нужным уведомлять о своем вояже кого-нибудь в принципе. Политика секретности, враг продвинулся вглубь территории, вы же понимаете.

Конечно, господин маршал, все понятно. Полагаю, хотя бы герцог Ноймаринен в курсе ваших перемещений.

Нет, господин адмирал, герцог также не осведомлен, и я просил бы вас не предпринимать ничего, что могло бы это положение вещей изменить. Гонца так легко перехватить.

Полагаю, вы знаете, что делаете, господин маршал.

Безусловно, господин адмирал.

По большому счету, Ли нечего было скрывать или стыдиться, он не замысливал мятежа или переворота. Даже самоуправства пока не было в его планах. Просто он хотел быть готов к возможной кампании заранее, чтобы, когда, наконец, объявится Рокэ, можно было перейти сразу к решительным действиям, не тратя времени на разработку планов и маршрутов. В том, что Алва одобрит идею, Савиньяк не сомневался ни секунды.

Вместе с тем, под тяжелым взглядом Альмейды Лионель почувствовал себя… неуютно. Словно бы он пойман на горячем. Или еще не пойман, но весьма подозреваем. Впрочем, это ощущение быстро прошло. А взгляд остался. Тяжелый и пристальный.

Они четвертый час сидели в рабочем кабинете Альмейды. Стол был завален картами проливов и бухт западного побережья, листами с расчетами. Тяжелый четырехлапый бронзовый подсвечник прижимал эти карты с одного угла, стопка книг по навигации — с другого. Третий угол оккупировали Лионель с Альмейдой, тесно сдвинув стулья. Четвертый остался не у дел и печально закручивался внутрь, навстречу трем остальным, чуть покачиваясь от вечернего ветра.

На Хексберг давно опустилась ночь, адмиралтейство постепенно опустело. Час назад они, согласившись друг с другом, выгнали спать прикорнувших в адъютантской Салину и Сэц-Алана. Если начальство никак не может заставить себя оторваться от карт, пусть хотя бы подчиненные отдохнут, тем более, толку от них немного.

Идея высадки в Северной Марагоне захватила Альмейду с первых слов, и теперь они по третьему разу перерасчерчивали савиньяковскую карту, приводя ее в соответствие с картами адмиралтейства.

Первая неловкость прошла, уступив место заинтересованности в собеседнике. Как казалось Ли — взаимной. Марикьяре знал побережье от и до, чем сумел вызвать в Лионеле мгновенное и крепкое уважение. Сам же Савиньяк, похоже, немало удивил адмирала знанием морских терминов, свободными рассуждениями о ветрах и течениях, а также тем, что не путал бейдевинд с бакштагом.

Было выпито несколько бутылок вина. Альмейда расстегнул мундир. Ли ослабил узел на шейном платке. Ночь за окном сгустилась. Поднялся ветер. Окна были распахнуты, заколыхались так и не сдвинутые портьеры, жалобно затрепетал отогнутый угол карты, стайкой мотыльков дернулись огоньки свечей, пуская по комнате пляску светотеней.

— Трясинная бухта. — Голос марикьяре звучал размеренно, слова падали весомо. Грифелек, кажущийся крохотным в огромной руке, обводил участок карты. — Здесь очень топкий берег и длинная отмель. Я не смогу нормально пристать, а вы — нормально высадиться, поэтому от данного маршрута придется отказаться, господин маршал… — Альмейда потянулся за бокалом, смуглая рука ненароком коснулась кисти Савиньяка. Лионель вздрогнул.

— В чем дело? Вам холодно? — Теперь в голосе адмирала слышалась легкая обеспокоенность. Лионель и сам не смог бы сказать, что именно заставило его на секунду потерять контроль над собой: действительно ледяные пальцы ветра, на миг забравшиеся по мундир и рубашку, или обжигающе горячие в холодной комнате пальцы Первого Адмирала, всего на миг коснувшиеся тыльной стороны кисти. Он моргнул, разрывая взгляд, непринужденно качнул головой:

— Да, немного. Я южанин, постоянно мерзну. А вы? По сравнению с Марикьярой, даже Савиньяк — северная провинция.

Альмейда неопределенно пожал плечами, встал.

— Я давно привык к Хексбергским погодам. И потом, холод и сырость — первое, к чему приучает море. — Скрипнула закрываемая створка, и ветра не стало. Вместе с ветром исчезли и уличные звуки. Вдруг сделалось очень тихо, только потрескивали фитильки свечей, и чуть похрустывала под локтем карта.

— Вы любите море, господин адмирал? — Вопрос получился сам собой. Альмейда, кажется, удивился. Повернулся, заложив руки за спину.

— Конечно. Странный вопрос, господин маршал.

— Отнюдь. — Пришла очередь Лионелю пожимать плечами. — Не всегда удается заниматься тем, что любишь. Чаще — наоборот.

— А вы?

— Я?

— Любите то, чем приходится заниматься?

— Люблю ли я? Пожалуй, нет. Я вообще не рассматриваю свои занятия в подобном ракурсе, господин адмирал. Я просто делаю то дело, которое мне поручено.

— И делаете, зачастую, блестяще.

— Иначе незачем и браться.

— А вот в этом я с вами соглашусь, — Альмейда отсалютовал наполовину полным бокалом. Ли поднял свой в ответ, пригубил терпкое красное вино. В голове шумело от усталости, выпитого и переизбытка сведений. Он на секунду позволил векам опуститься, а когда поднял их, увидел, что Альмейда смотрит на него внимательно.

— Вам не помешает отдых, господин маршал.

— А вы прямолинейны, господин адмирал… — он усмехнулся, поднимаясь.

— Вы похожи на человека, который собирается внезапно заснуть в течение ближайшего часа. И лучше для вас, чтобы это случилось в вашей комнате, как можно ближе к кровати. В адмиралтействе найдется в лучшем случае пара жестких кушеток.

— … и заботливы. Очень. Сначала бережете меня от сквозняков, потом предостерегаете от переутомления, теперь — спасаете от жестких кушеток. — Ли с удовольствием отметил, каким растерянным стал на мгновение взгляд Альмейды. Впрочем, длилось это недолго, адмирал железно владел собой и собственными взглядами. Лионель слегка устыдился проснувшегося вдруг желания подначить.

— Прошу простить меня, господин адмирал. Усталость заставляет меня дурно шутить. И впрямь, пора откланяться.

Альмейда только улыбнулся в ответ и молча пошел проводить.

Несмотря на усталость, заснуть удалось далеко не сразу. Лежа в постели, Ли так и этак крутил в голове события минувшего дня, встречу с Альмейдой, обмен приветствиями, беседу над картами… Адмирал прочно обосновался перед внутренним взором Савиньяка и покидать мысли не хотел. Вспомнилось то единственное случайное прикосновение пальцев над картой, и дрожь, пронзившая тело.

Неожиданно для себя, Лионель представил, что было бы, реши адмирал продлить прикосновение, и с удивлением отметил вполне однозначную реакцию собственного тела. Альмейда перед внутренним взором вдруг предстал в несколько ином свете. Савиньяк вспоминал — и словно заново узнавал — широкие плечи, крепкие мускулы, скрыть которые не в состоянии был даже форменный мундир, длинные сильные ноги, горячие руки с крупными обветренными кистями. Он весь был такой… наполненный жизнью, скрытой мощью. Лионель чувствовал в нем глубоко кипящую страсть, и от мысли, что страсть эта может вырваться наружу, стало одновременно сладко и жарко. Ли прикрыл глаза и представил на минуту, что сильные руки тяжело легли бы на плечи, притягивая к себе, прижимая к горячему телу, сухие губы грубой лаской прошлись бы по подставленной шее… Собственная плоть отреагировала мгновенно и однозначно, причем настолько остро, как невозможно было ожидать.

Лионель лениво приоткрыл глаза, скользнул раскрытой ладонью по груди и ниже, сминая ночную сорочку, потом хмыкнул и руку убрал. Удовлетворять самого себя, как сопливый унар? Ну нет. Так совсем неинтересно.

Между тем, разбуженное желание звенело в теле, и, чтобы унять его, Савиньяк применил самый действенный из известных ему способов — начал думать.

У него слишком давно никого не было. До неприличия давно — с момента отъезда из Олларии. Во время Каданской кампании было не до того: Лионель кипел яростью и раздражением, адресованными Сильвестру. Он полагал — и небезосновательно, — что в отсутствие Ворона его место — в столице, и был зол назначением. С делами, которые Савиньяк не любил, но избежать их не мог, он предпочитал расправляться максимально быстро и качественно. По этой причине противостояние с Фридрихом захватило его полностью, не оставляя времени на посторонние мысли. Тело своего не требовало, также перейдя в военный режим.

После сокрушительной победы у Ор-Гаролис и последующей — у Альте-Вюнцель, наступила некоторая расслабленность. Гаунасская охота в большей степени напоминала игру, и тело, оттаяв, стало напоминать о себе все чаще.

Собственно говоря, вопрос стоял лишь в выборе вероятного партнера. Банально удовлетворять желания плоти Савиньяку было неинтересно. Хотелось игры умов, возможно, первоначального конфликта… В Гаунау его не раз посещала мысль совратить Давенпорта. Он подходил идеально, это могло бы оказаться интересным опытом. Но каждый раз, глядя на распираемого ненавистью офицера для особых поручений, Лионель останавливал себя буквально в полушаге. Давенпорт был столь искренен в своей неприязни, что последствия такового совращения — в успехе которого Ли, к слову, не сомневался — просчитать было весьма непросто. Не вздумал бы наложить на себя руки из-за поруганной чести. Оплачивать свои удовольствия чужими жизнями граф Савиньяк полагал недопустимым. Между тем, на пресловутом Давенпорте сколько-нибудь предпочтительные кандидатуры на особое внимание маршала в Северной армии заканчивались.

Конечно, можно было бы уложить в постель Сэц-Алана, но это представлялось откровенно скучным. Кроме того, в таком случае возникала иная проблема: как потом его из означенной постели извлекать? Другие офицеры Ли в указанном смысле не вдохновляли, а разделить пусть даже походную койку с солдатом он бы себе не позволил никогда.

Оставалось урезонивать не ко времени проснувшиеся желания и вновь полностью сосредотачиваться на войне.

Мимолетная ночь с Урфридой даровала некоторую разрядку, но этого было ничтожно мало, и вот теперь…

Теперь перед графом Савиньяком замаячила такая цель, от сладости которой хотелось зажмуриться. Цель, достойная во всех возможных смыслах. Адмирал не производил впечатления человека, искушенного в гайифских развлечениях. Адмирал не выказывал маршалу никаких излишних знаков внимания — не считать же за таковые предельную вежливость и пристальный взгляд темных глаз. Тем желаннее становилась эта цель, и тем интереснее представлялась кампания по ее достижению. Дело осложнялось еще и сугубой ограниченностью во времени — задерживаться в Хексберг сверх необходимого Лионель не имел никакого права, его ждали Надор и масса нерешенных дел.

Что ж, определившись с целью, Ли не имел привычки медлить. Пора было приступать к боевым действиям. Жаль, памятная рамка осталась у Хайнриха — впору было помещать в нее портрет Альмейды. Впрочем, портрета Первого Адмирала у него все равно не было. А вот план первого сражения в голове начинал складываться.

Второй и третий дни также прошли за картами. Точнее, вечера. Днями Альмейда был занят — пост Первого Адмирала не давал своему обладателю передышки. Но вечера полностью принадлежали Ли. Они снова сидели рядом, склонившись над картами. Но теперь все было иначе. Савиньяк поставил перед собой цель и упорно к ней шел, тем более что при ближайшем и внимательном рассмотрении она показалась еще более привлекательной. Лионель исподволь, сквозь ресницы откровенно любовался смуглой кожей, резкими, будто рублеными, чертами лица, черными прядями, вечно забранными в хвост, завивающийся в районе ворота смоляными кольцами.

Теперь каждое его движение, каждый жест были исполнены смысла и направлены на выполнение определенной боевой задачи. Поймать чужой взгляд и удерживать своим на мгновение дольше, чем предполагает обычная вежливость. Промедлив на долю секунды, потянуться к тому же грифелю, столкнуться пальцами, не сразу суметь разнять и чуть смутиться в ответ на удивленный взгляд марикьяре. Разгуливая по кабинету во время рассказа, намеренно остановиться вдруг слишком близко к нему, за спиной и якобы задуматься на минуту. И увидеть — действительно увидеть! — как напрягаются покатые плечи и каменеют мышцы шеи. И понять: ему невыносимо хочется обернуться, но он сдерживает себя из последних сил. Чего, кстати, сдерживает? Хочешь — и оборачивайся. Но Альмейда не оборачивается, а значит… Значит, не хочет и боится показать излишнюю заинтересованность в неожиданно свалившемся на голову собеседнике. И, следовательно, заинтересованность эта — есть.

Эти две ночи в Хексберг были еще холоднее, Альмейда распоряжался растопить камин в кабинете, и Ли это было на руку. Теперь он маялся от жары, и мундир оказывался расстегнут на три верхних пуговицы. К концу третьего вечера он поймал взгляд Альмейды на своем горле, медленно сглотнул и с восторгом пронаблюдал, как адмирал непроизвольно сглатывает в ответ, с трудом отводя взгляд.

Сны маршала были наполнены сценами плотской любви. В этих снах его прижимали, вели, раздевали, раскладывали… он просыпался с горящими следами приснившихся поцелуев на груди и бедрах, с искусанными губами, в разворошенной постели. И от всей души надеялся, что Альмейде, ставшему вдруг за три дня наваждением, по ночам приходится не легче.

Четвертый вечер был обозначен в плане боевых действий Савиньяка как вечер решительного наступления. И он не преминул перейти в него немедленно. Камин снова горел, кабинет был протоплен, и Лионель, махнув рукой на этикет, снял мундир, оставаясь в рубашке.

Альмейда сидел за столом, как обычно застеленным картой, перед ним лежала пара книг с трактатами о перевозке лошадей морем.

— Сколько, вы говорите, планируется к высадке?

Лионель прохаживался по кабинету, но, услышав вопрос, подошел, склонился через плечо, заглядывая в трактат. Альмейда едва заметно вздрогнул и закаменел. Лионель чуть отстранился.

— Я полагал обойтись тремя конными полками, а, следовательно, — полторы тысячи кавалерии.

— Полторы… При условии оборудования на кораблях отсеков для перевозки один борт будет в состоянии принять порядка ста пятидесяти голов — это в лучшем случае, — адмирал быстро писал что-то на клочке пергамента, Лионель, действительно заинтересованный производимыми расчетами, вновь приблизился, склонился еще ниже, ненароком прижимаясь плечом к плечу. — А еще люди… итого — не менее пятнадцати вымпелов, плюс три-четыре в эскорт.

— А лучше пять, для ровного счета. — Ли, улыбаясь, посмотрел на собеседника, Альмейда тоже повернул голову. Их лица вдруг оказались так невозможно близко, что Савиньяку захотелось наплевать на стратегию и тактику и прижаться к твердым обветренным губам. Воздух между ними, казалось, звенел от пролитой в нем страсти. Раздался тихий хруст, и Лионель, недоумевая, перевел взгляд вниз. Из пальцев Альмейды на стол, карты и трактаты сыпалась черная крошка, когда-то бывшая грифелем. Ли чуть вздернул бровь и закусил нижнюю губу. Адмирал выдохнул и спросил ледяным тоном:

— Господин граф, почему бы вам не присесть?

— Не хочется, господин адмирал. — Беспечно отозвался Савиньяк. — Ваши подчиненные явно переусердствовали, выполняя распоряжение насчет камина. В кабинете невыносимо душно.

— Я могу открыть створку.

— О, что вы! — Ли остановил жестом уже поднимающегося горой из-за стола Альмейду. — Я вполне в состоянии сделать это и сам.

Лионель тряхнул отросшими волосами и выпрямился, ловя на себе жгучий взгляд, не оставлявший его весь сегодняшний вечер ровно с того момента, когда он расстался с мундиром. Этот взгляд рождал в памяти образы из сновидений и горячил кровь не хуже темного марикьярского вина, тело, третьи сутки мучимое нереализованным желанием, ныло и пыталось предать.

Он знал себе цену. Повышенное внимание обоих полов сопровождало его неотступно лет с четырнадцати. Эмиль тоже пользовался бешеным успехом, но почему-то только у дам. Лионелю же регулярно приходилось испытывать не себе жадные взгляды сильной половины человечества. Это странным образом льстило и разжигало в юном Савиньяке неуемное любопытство, а любопытство свое он привык удовлетворять с ранних лет.

Тогда с удовлетворением ему помог Росио к вящему удовольствию обоих. Впоследствии, повзрослев, он стал предпочитать активную роль, благо в желающих недостатка не наблюдалось. И вот сейчас он неожиданно встретил второго в своей жизни человека, под которого ему безоговорочно хотелось лечь самому.

Лионель отошел к окну, поводя плечами, разминая затекшие мышцы. Справился с задвижкой, распахнул створки, впуская в комнату холодный ветер, потянулся, прикрыл глаза, полной грудью вдохнул свежий ночной воздух портового города.

Он очень хорошо представлял себе, как легкий ветер сейчас облепляет тело тонкой тканью рубашки, вырисовывая контуры мышц, прогиб поясницы, намечая затвердевшие от прохлады соски… как золотятся волосы в свете свечей, а кожа приобретает ровный медовый оттенок. Граф Савиньяк знал свою красоту и умел ею пользоваться, но к произошедшему дальше все равно оказался не готов.

Он лишь услышал скрип отодвигаемого стула и уже в следующее мгновение оказался буквально впечатан в междуоконный проем мощным телом. Ли судорожно вздохнул, в секунду растеряв накатившую было у окна томность, и тут же почувствовал, как горячее дыхание опалило ухо и скулу, а куда-то в район поясницы уперлось нечто такого размера, что тело вдруг окатило волной обжигающей слабости.

Впрочем, столь тесный контакт длился недолго. Альмейда, видимо, попытался восстановить контроль и отстранился, но рук, упирающихся в стену по обеим сторонами от головы Лионеля, не убрал.

Ли втянул воздух, выпустил, равняя дыхание, и развернулся в кольце рук лицом к адмиралу. Облокотился о стену, теперь оказавшуюся сзади, и постарался принять настолько бесстрастный вид, насколько это было возможно в сложившихся условиях.

— Зачем вы это делаете, господин маршал? — Голос Альмейды звучал ровно, и Ли с восхищением подивился адмиральской выдержке.

— Делаю что именно, господин адмирал? — Он изо всех сил постарался, чтобы встречный вопрос прозвучал непринужденно, и ему это удалось.

— Не нужно морочить мне голову. — В глазах Альмейды промелькнуло что-то опасное, но тон не изменился. — Я не слепой. Вы третий вечер подряд пытаетесь меня… соблазнить.

— И мне это удается. — Ли позволил себе легкую улыбку.

— Зачем вам это нужно?

От ответа на этот вопрос зависел исход текущего сражения, и Лионель, не раздумывая, предпринял кавалерийский прорыв:

— Я хочу вас.

Вот так, господин адмирал. Вам, кажется, по вкусу откровенность. Ну так держите.

Если Альмейда и был удивлен, то он сумел не показать этого ни единым жестом. Голос по-прежнему был ровен:

— А вам не приходило в голову, что я могу не захотеть вас?

— Приходило. — Ли вдруг почувствовал шальную веселость, если и оставалась в нем до этого момента какая-то скованность, то сейчас она исчезла, растопленная буквально осязаемой страстью марикьяре. Он улыбнулся снова и уверенно прижал ладонь к паху Альмейды. — Однако, судя по всему, мое беспокойство было напрасным.

Адмирал с шумом втянул воздух и, вероятно, непроизвольно двинул бедрами, толкаясь в его руку. Савиньяк крепче сжал пальцы, обхватил сквозь ткань штанов вздыбленную, каменной твердости, плоть, одновременно восхищаясь и ужасаясь ее размерам. От мысли о том, что рано или поздно он почувствует ЭТО в себе, заныл низ живота, сжались ягодицы, а рот наполнился вязкой слюной. Он сглотнул.

Альмейда еще держался, по крайней мере, пытался. В глазах полыхал пожар, на лбу выступила испарина, голос едва заметно дрожал.

— Вы отдаете себе отчет в… последствиях своих… действий?

Лионель понял, что поле боя остается за ним. Губы вдруг самопроизвольно сложились в такую развратную улыбку, какой он и сам от себя не ожидал. Отлепившись от стены, Ли протянул вторую руку к волосам марикьяре, вплетая пальцы в густые вьющиеся пряди, распуская стягивающую хвост ленту, и прошептал:

— Я полностью отдаю себе отчет в последствиях, господин адмирал. Более того, я желаю скорейшего их наступления.

Это и оказалось той самой, последней каплей в чаше адмиральского терпения. Альмейда шумно выдохнул и сгреб его в охапку, сминая губы яростным поцелуем. Ли дернулся, рефлекторно пытаясь уйти от сумасшедшего напора, но пошевелиться, а тем более отстраниться, ему не дали. Одной рукой Альмейда крепко прижимал его к себе: локоть упирался в поясницу, кисть зарылась в волосы на затылке, жестко фиксируя голову. Вторая шарила по телу, оглаживая большой раскрытой ладонью грудь, живот, бок, плечо, шею, лицо... и снова вниз — бедро, ягодица…

Оказаться вдруг вот так, целиком в чужих руках, было неожиданно приятно, но и страшно одновременно. Страсть марикьяре пугала почти так же, как и его сила, которую Лионель сейчас чувствовал в полной мере. Пугала потому, что отчетливо было понимание: реши он сейчас остановиться, прекратить происходящее — ничего не выйдет. Уже нет. Раньше надо было думать, а теперь поздно. Но это же и пьянило. ТАК его еще не хотели, и осознание этого почти отключало разум, заставляя выгибаться и плавиться в чужих руках. Подстегивая ставшее уже почти навязчивым желание отдаться этому человеку, сейчас, немедленно! Но об этом не стоило даже думать. Вряд ли в адмиральском кабинете отыскалось бы что-то, годящееся на смазку, а без… у него слишком давно никого не было, а Альмейда обладал столь внушительным достоинством, что соитие без надлежащей подготовки представлялось просто-напросто опасным. Однако что-то нужно было делать, в разрядке невыносимо нуждались оба, это было очевидно. И Савиньяк знал — и хотел! Как же хотел! — что именно.

Губы давно раскрылись, уступая настойчивости Альмейды, и теперь горячий язык хозяйничал во рту. Лионель, увлеченно отвечая, вдруг поймал этот язык кольцом губ, обхватил плотно, коснулся своим. Адмирал ощутимо вздрогнул, разорвал поцелуй. Они встретились взглядами, темные глаза напротив жгли, точно огнем. Он понял намек. Ли уперся ладонями в его грудь, подталкивая, заставляя отступить назад. Альмейда шагнул, еще, уперся бедрами в стол, полуприсел на край. Теперь они были почти одного роста. Стало свободнее, и Савиньяк, взял инициативу на себя. Морские мундиры не слишком отличались от сухопутных, и он легко справился с застежками, потянул его с плеч. Альмейда помог. Шейный платок отправился следом, шнуровка у ворота подалась и распустилась, даже не запутавшись. Лионель прижался всем телом и коснулся губами смуглой шеи. Руки оглаживали выпуклые мышцы груди, мощные плечи, а язык ласкал горло, ключицы, ямочку между ними, самый кончик чуть пощипывало от острого солоноватого вкуса его кожи.

Альмейда прижимал его к себе, гладил спину, сжимал ягодицы. Стоны рвались и смешивались, сам воздух, казалось, стонал между ними. А потом адмирал накрыл ладонью его пах. Лионель вздрогнул, судорожно вжимаясь в горячую руку, вцепляясь зубами в ключицу: хочу-хочу-хочу-тебя! Нетерпение, плеснувшее вдруг волной, поразило его самого. Руки сами нашли завязки чужих штанов. Еще минута промедления, и Ли разорвал бы их к Леворукому! Но шнуры и ленты поддались, и он, буквально упав на колени, потянул штаны вместе с бельем вниз. Перед лицом качнулась освобожденная плоть, и он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь выровнять сбившееся вдруг дыхание. Таких любовников у него еще не было, и Лионель испытывал какой-то неуместный восторг, круто замешанный сейчас на похоти. Он легко коснулся мощного ствола пальцами, проследил вздувшуюся вену и вдруг прижался щекой, потерся. Сверху послышался сдавленный вздох. Ли отстранился, оглаживая ладонями его бедра, лаская низ живота. Мешала рубаха, и Альмейда рванул ее верх, стаскивая, отшвырнул куда-то в сторону. Все это Лионель отметил краем сознания, внимание его сейчас полностью занимала крупная головка, блестящая от обильно выступившей влаги. Он мягко лизнул ее, принимая чужой вкус, привыкая к нему. Шумное дыхание вверху прервалось стоном. Он и сам готов был застонать, обхватывая до предела налитую плоть губами. Скользнул вперед-назад раз, второй, снова выпустил изо рта. И снова обхватил, но уже не плотно, наоборот, едва касаясь глянцевой кожицы, невесомо лаская ее внутренней стороной губ. Бедра Альмейды под его ладонями ощутимо дрожали, Лионель, приоткрыв глаза, видел, как побелели вцепившиеся в край столешницы пальцы адмирала. Ли знал себя прекрасным любовником, но убеждаться в этом было неизменно приятно. То, что этот большой сильный мужчина сейчас не может сдержать дрожи под его ласками, льстило. Захотелось улыбнуться, но он не стал, убоявшись обидеть. Собственное возбуждение огнем бежало по жилам, отдавалось горячей тянущей болью в паху.

Ли поднял голову. Альмейда кусал совершенно белые губы, но глаз не закрывал, смотрел жадно. Савиньяк, не отводя взгляда, влажно лизнул собственную ладонь, обхватил его член у самого основания — пальцы чуть запутались в жестких завитках, и, прикрывая глаза, наконец, забрал его в рот до предела, насколько смог. Он ласкал его самозабвенно, упоенно, дурея от чужого острого вкуса и запаха. Впервые, кажется, он почти забыл о себе, поглощенный тем наслаждением, которое дарил сейчас сам. Хриплые рваные стоны Альмейды были тому подтверждением. И они же возбуждали до предела. Долгих ласк не понадобилось. Чувствуя, что любовник на пределе, Лионель ускорил движения, одновременно сжимая и гладя себя, прямо сквозь штаны и белье — распутывать завязки сейчас не было никакой возможности. Через минуту сильная рука судорожно зарылась в волосы в попытке отстранить, но Ли, повинуясь внезапно нахлынувшему необоримому желанию, упрямо вцепился в бедра, не позволяя оттолкнуть себя, двинул головой еще пару раз и принял, выпив до капли, чужое наслаждение, содрогаясь от собственного.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.