Откровенность

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Инна ЛМ
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Жермон Ариго Валентин Придд
Рейтинг: PG
Жанр: General
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат В. Камше. В фанфике использована цитата из телесериала «Ее звали Никита» (серия 11 «Спасение» 1 сезона).
Аннотация: нет
Комментарий: Фанфик был задуман на Хот-Фест всея Этерны, Круг Ветра (Внекруг) по заявке «Жермон/Валентин, пьяные откровения», но тогда так и не написался. Причина откровений слегка изменена.
Размещение на других ресурсах: с моего разрешения.
Предупреждения: нет

Мы, как в Швейцарии, живем
В себе — но Альпы вдруг
Однажды сбросят облака —
И вот он, мира круг!

Италия внизу лежит!
Но как туда пройти?
Всё те же Альпы на пути —
А их не обойти.

Эмили Дикинсон

Бутылка «Черной Крови», благополучно пропутешествовавшая из Рафиана с обозом и доставшаяся генералу Ариго, заслуживала того, чтобы быть выпитой не в одиночку, а с полковником Приддом. Мальчишка наверняка истосковался по приличному вину, после столичной-то жизни. А еще он весь день провел в седле, и предыдущей ночью ему тоже было не до отдыха — опять таскался куда-то с разведчиками; его же хлебом не корми, дай подоказывать свою незаменимость для армии. Валентину необходимо передохнуть, пока он не надорвался — а он сумеет, несмотря на сравнительное затишье последних дней. Если не перехватить его сейчас, то он, со своей дотошностью и служебным рвением, придумает себе какое-нибудь новое дело. Вечер за бутылкой вина с не лезущим в душу собеседником — как раз то, что нужно.

Они квартировали в одной гостинице, так что осуществить задуманный маневр было несложно — завидев через приотворенную дверь возвращающегося полковника Придда, выглянуть в коридор и призывно помахать ему бутылкой.

— Валентин, пойдемте выпьем.

— Мой генерал, я бы не хотел...

— Бросьте мяться. Пошли!

Валентин отпил всего несколько глотков — с таким видом, будто это не вполне достойное вино, а какая-нибудь аптекарская тинктура, одинаково гадостная на вкус и на запах. До того вымотался, что его даже кэналлийское не радует? Сидит и молчит. Валентин не из болтливых, но молчание какое-то не такое, как обычно, хотя Жермон не сумел бы внятно выразить, в чем состоит разница.

— Устали? — наконец задал он не самый умный из вопросов, заранее предвидя, что получит в ответ что-нибудь учтиво-отрицательное.

— Да, очень.

Такого от Валентина еще не слыхали — ни сам Жермон, ни — как он был уверен — кто бы то ни было другой.

— Мой генерал, разрешите мне уйти.

— Не разрешаю, — буркнул Жермон резче, чем хотел — от царапнувшей тревоги. — Посидите спокойно, вместо того чтобы бежать проверять караульных, или куда вы там нацелились.

Светлые летние сумерки позволяли рассмотреть довольно, как бы Валентин ни прятался в тени. Бледный, а щеки горят неровным румянцем, глаза блестят, и движения странно размашистые — протянул руку за стаканом и едва не сбил его со стола... губы подрагивают, словно хочет заговорить и не может. Что-то не так.

— Вам дурно? Что с вами?

— Я принял сакотту1, чтобы справиться со своим заданием по рекогносцировке после двух бессонных ночей. В сочетании с вином она является напитком правдивости. В ближайшие часы я буду честно и подробно отвечать на любые ваши вопросы, а также говорить о предметах, имеющих к ним отношение.

Разрубленный Змей!..

Жермон слышал об этом редкостном снадобье, после которого будто бы не спишь несколько суток и остаешься свежим и полным сил, — говорят, его привозят из Багряных земель. Но на него находится мало охотников — и потому, что раздобыть почти невозможно, и из-за последствий для здоровья.

Ну вот, один желающий отыскался, не угодно ли... И почему это не удивляет? С его пристрастием нарушать приказы, а не нарушить, так обойти. А приказа не избавляться от потребности в сне путем употребления сакотты в армии не существовало, равно как приказов не переплывать замерзшую реку подо льдом, не ловить вражеские ядра на лету голыми руками и не прыгать с крепостных башен.

Так она в придачу и допросное средство? А Валентин, при всей его неприязни к выспрашиванию о личных делах...

— Зачем же ты пил вино?

— Простой отказ вы бы не приняли, а излишне решительный вызвал бы у вас подозрения.

«Да ведь он и отказался сперва, но пришлось пить, потому что ты настоял. Идиот. То есть два идиота, до одури куртуазных». Ругать Валентина смысла уже нет — поздно. Как и нет смысла говорить ему, что он со своей несусветной осторожностью и замкнутостью видит чужие подозрения там, где их в помине нет и не было, а происходит это потому, что он — Придд, воспитанный Приддами, и другим в этой семейке не вырастешь... парень и так в лепешку расшибается, чтобы изменить себя, и не его вина, что он смог заняться этим нелегким и нескорым делом так поздно... «После смерти Юстиниана я слишком много читал, слишком мало говорил и еще меньше доверял. Я надеюсь, в армии это пройдет». Пока что до «пройдет» — как до Холты... хотя нет, Ойген как-то указывал ему на неправильность такого сравнения: до холтийской границы добираются верхом за пару месяцев, а Валентину для перемен, к которым он стремится, этот срок — не срок...

Жермон только и сказал:

— Сейчас пошлю кого-нибудь за лекарем.

— Мой генерал, прошу вас этого не делать. Поверьте, в этом нет никакой необходимости. Когда действие средства закончится, мне нужно будет просто отдохнуть и выспаться.

Жермон напомнил себе, что Валентин сейчас не способен соврать, как бы того ни хотел. Он разбирается в этой отраве; раз утверждает, что лечение не понадобится, значит, так и есть. Постойте...

— Откуда ты знаешь? Ты что, и раньше пробовал эту дрянь?

Он до того свыкся с вечной непрошибаемой сдержанностью Валентина, из которого каждое слово о нем самом надо клещами вытягивать, что опешил от хлынувших потоком сведений:

— Да, когда наша семья была арестована по распоряжению Манрика и Колиньяра, нам давали напиток правдивости, пока шло расследование. Моя мать умерла в Багерлее как раз от этого — женщины, особенно немолодые и слабого здоровья, переносят его хуже, чем мужчины, и у нее не выдержало сердце, что стало большим разочарованием для тессория и обер-прокурора, рассчитывавших узнать многое о ее величестве Катарине, прежде всего о ее тайных встречах и переписке. Зато это избавило мать от казни, а отца и меня — от дополнительного метода давления, к которому дознаватели постоянно прибегали...

Жермон никогда не питал иллюзий по поводу мер, которыми добывали истину у подследственных, — а что временщики перещеголяют королевских дознавателей, это к астрологу не ходи. Так что по большому счету Валентин не сказал ничего нового — но слушать, как всё это делали с ним...

— Ладно, не хочешь врача — не надо, я сам за тобой пригляжу. Даже не думай, что я дам тебе остаться одному в таком состоянии. А если тебя начнет тошнить или еще что, так я не юная девица. Переживу.

На лице Валентина читалось уже не замешательство, а смятение. Пожалуй, наилучший способ подбодрить и успокоить его — это попросить четких инструкций. Если ему что-то нужно — вода, какие-нибудь лекарства — он не сможет отвертеться со своей всегдашней уклончивостью.

— Что мне сделать?

Валентин встал из-за стола.

— Обнимите меня.

— Зачем? — Это называется, хотите услышать глупость — захватите человека врасплох.

И полковник Придд принялся отвечать — как и предупреждал, честно и подробно, потому что напитку правдивости безразлично, насколько туп вопрос:

— Я давно об этом мечтаю. Мне это поможет. У нас в семье такое никогда не было принято, я видел подобную поддержку от одного Юстиниана, он был другим, отличался от всех остальных родственников, поэтому мне было так тяжело потерять его. О таком нельзя просить, потому что это означает выказывать слабость, а я не могу себе этого разрешить: я — глава семьи, отвечаю за своих людей, за братьев, за всех, кто живет в моих владениях. Я часто боюсь не справиться, хотя стараюсь изо всех сил, но у меня получается недостаточно хорошо, я знаю. Я учусь, но недопустимо медленно, а времени так мало, чтобы доказать...

Тут Валентин умолк на полуслове, потому что Жермон шагнул к нему и выполнил его просьбу.

Валентин стоял, застыв неподвижно, опустив руки по швам; Жермон чувствовал, как он страшно напряжен — не привык к такой беззащитности и сопротивляется ей, но проигрывает в этой битве с самим собой...

Нельзя оставлять такую открытость без ответа.

— А теперь послушай меня. Брось сомневаться в себе. Ты справляешься прекрасно, быстро всему учишься. Из тебя выйдет превосходный военный, когда наберешься опыта — хотя ты и сейчас уже... Я еще не встречал никого, кто бы в твоем возрасте был таким способным и ответственным. У тебя отличная голова, и ты всегда знаешь, к чему ее приложить с пользой и для самого себя, и для других.

Как внушить ему недостающую уверенность в себе? Валентин вообще не из тех, кто позволяет что-то себе внушать, но чем Леворукий не шутит — вдруг этот напиток правдивости сделает его более восприимчивым, или доверчивым, или склонным прислушиваться к чужим похвалам.

— Как еще тебе помочь?

— Желательно, чтобы я лег. Напиток правдивости легче переносится в покое, в горизонтальном положении. Поэтому в Багерлее нас заставляли стоять на ногах по много часов, чтобы мы не могли сопротивляться его действию и свободнее давали показания...

— Хватит, я уже понял. Давай-ка ложись поскорее.

Валентина изрядно шатало, пока Жермон вел его к своей кровати. Генерал Ариго повидал без числа раненых, пьяных и похмельных — и то, что происходило сейчас с Валентином, не должно было бы так пугать. Но страх за небезразличного тебе человека не спрашивает, уместен он или нет, а вползает в сердце и располагается там как у себя дома.

— Что тебя так качает? Голова кружится?

— Мне сложно сохранять равновесие. Это один из побочных эффектов, он проявляется не у всех. Я испытывал его каждый раз и падал, если меня не привязывали к какой-нибудь вертикальной опоре.

Жермон усадил его на кровать, но руки разжал не сразу, словно боялся, что Валентину станет хуже, если его отпустить.

— У тебя не болят глаза от света? Может, погасить свечи?

— Нет, лучше, чтобы было светло.

Валентин вытянулся на спине — даже мундир не расстегнул. Откровенность не только речи, но и тела, всех движений, вызванная этим закатным питьем, до того явственно боролась с его привычным поведением, что смотреть на это было мучительно.

Жермон присел на край кровати. «Почему тебе столь же неловко спрашивать, как и ждать его ответа, и как ему — отвечать?»

— Ну что... обнять тебя снова?

Такой улыбки Жермон у него никогда не видел — первая настоящая.

— Да, я бы очень этого хотел, вы ведь так быстро меня отпустили...

Чтобы обнять лежащего, нужно улечься рядом с ним. Жермон стаскивал с себя сапоги под аккомпанемент очередных негромких извинений-признаний:

— Прошу простить, что обременяю вас своими переживаниями, — я знаю, это неправильно, так нельзя поступать, у вас хватает забот и дел, за которые вы отвечаете, вам трудно, а я еще добавляю свое...

— Трудно мне было, когда я был не старше тебя и мало что соображал. Мне повезло попасть к Рудольфу и фок Варзов, которые поставили мне мозги на место, так что я со своим уже двадцать лет как разобрался. Хорош бы я был, потратив полжизни на пережевывание всего этого... — «Допросное зелье досталось Валентину, а тебя тянет на откровенность не меньше...» Это справедливо. Авось парню будет хоть чуточку легче, когда завтра он вспомнит об этом вечере. Если изливает душу один — это исповедь, а если оба — дружеская беседа. Как было месяц тому назад, когда пришли известия о сестре. Он напился тогда, а Валентин и Ойген помогли ему по мере своих возможностей — то есть сидели за тем же столом и терпеливо слушали всё, что он нес. До постели его доволок Райнштайнер, хотя Валентин тоже околачивался поблизости. — А если ты о Катарине, то для настоящего горя слишком поздно. Мы с ней друг друга не знали... так и не узнали. Даже теперь — письма ее, твои рассказы... это всё не то. Подлинное родство этим не создать. Поэтому не вздумай терзаться еще и за меня, понятно?

— Да, мой генерал.

Это Валентин проговорил уже где-то у него под боком.

— И справляйся так, чтобы не заледенеть еще сильнее, чем сейчас. Если останешься таким, то ничем хорошим это не кончится. Пообещай, что научишься... подпускать к себе людей, и не одного меня. На мне свет клином не сошелся. Обещай, что через двадцать лет станешь... счастливее.

— Я не могу поручиться за столь долгий срок.

— Тогда хоть скажи, что попытаешься!

— Я попытаюсь, — послушно и серьезно откликнулся Валентин.

Смешно, но это успокоило. Полковник Зараза слов на ветер не бросает — до такой степени, что его «сказать» мало чем отличается от «поклясться» большинства нормальных людей.

Жермон привлек его к себе, и Валентин поспешно прильнул к нему — неловко, но с такой жадностью... Мальчишка не умел ни обнимать сам, ни лежать в чьих-то объятиях — ему ощутимо мешали собственные колени, он не знал, куда девать руки, пока не догадался закинуть ту, что оказалась сверху, Жермону за спину; и лишь вжимался в него всем телом так крепко, как ему удавалось. В этом было столько отчаянной благодарности и доверия, что перехватывало дыхание.

Наконец, повозившись еще немного в его руках, Валентин уткнулся лбом ему под ключицу и замер. Вышло не сказать чтобы уютно — там находился подаренный лет пять назад каким-то дриксенским кавалеристом сабельный шрам, сросшийся не так безупречно, как хотелось бы, и когда на него надавливали, кожа неприятно натягивалась. Но Жермон не попросил Валентина передвинуться — чего доброго, решит, что его отталкивают, а это совершенно ни к чему. «С ним сейчас надо помягче, так мягко, как у меня выйдет.

Леворукий побери, я и думать-то не умею о таком, не то что делать. Ну что теперь — баюкать его, укачивать, как младенца? Утешитель из меня...»

Жермон все-таки чуть повернулся, чтобы голова Валентина переместилась ему на правое плечо, — так для них обоих вышло удобнее. Странно ощущалась эта тяжесть чужой головы на плече — не женской, хотя он и с женщинами не привык разводить подобных нежностей.

Тот привал после стычки у варитского курганного кольца... допрос пленного наемника-каданца, такой короткий, здорово измотал его. Не выронить стакан с подогретым вином у Жермона достало сил, а вот приподняться в этой кошачьей телеге... Он даже не мог оторвать голову от плоской смятой подушки, которая не сползала единственно благодаря рукам исправно подпиравшего ее полковника Придда. Жермон не помнил, успел ли тогда допить вино, — он так и уснул едва ли не на коленях у Валентина. Что ж, пора возвращать тот долг; хотя бы тот — для начала. Подушка за подушку.

Жермон усмехнулся, и Валентин, конечно же, услышал. Неизвестно, как он истолковал генеральское хмыканье, — видно, счел, что им недовольны, потому что виновато прошептал:

— Простите... мне это очень нужно. Я вам мешаю? Вы хотите, чтобы я встал и ушел?

Жермон покрепче прижал его к себе.

— Всё в порядке. Лежи как лежишь.

Раз уж они так устроились рядышком, то самое время кое-что уточнить. Эта его жажда объятий... Не то чтобы Жермона смущали такие вещи, но если парень ждет от него того, что он не готов дать, стоит прояснить всё не откладывая.

— Ты... предпочитаешь мужчин?

— Нет. Хотя мой опыт с женщинами невелик и не может быть назван особенно удачным. Перед тем, как я должен был отправиться в Лаик, отец решил, что мне следует расстаться с невинностью. Он нанял за щедрую плату молодую привлекательную вдову из деревни по соседству с нашим замком, которая должна была обучить меня, как вести себя в постели. Я испытал удовольствие, но оно было далеко не таким, как описывают в романах и поэмах... И я еще ни разу не был влюблен.

«Это к двадцати-то годам? Всё у этих Приддов не как у людей...

На себя посмотри. Ты сам вон умудрился прожить вдвое дольше, не... как там выражаются виршеплеты — не изведав восторгов великой и чистой любви...»

— Значит, у тебя нет близких людей, кроме младших братьев?

Которые вроде совсем дети. А кто еще? Гирке, сестры?

— У меня есть вы. Вы мне чрезвычайно дороги. Вы заняли в моей жизни место, которое не принадлежало никому и никогда. После смерти Юстиниана я не думал, что смогу привязаться к кому-либо так сильно. Я не верил чувствам, которые испытываю, но это случилось само собой...

«Помнишь, как Ойген при тебе расспрашивал его про обстоятельства убийства Джастина, и сколько Валентин тогда утаил? Теперь можешь полюбопытствовать вновь, и на сей раз он ничего не сумеет скрыть — выложит всё, что знает. Или, к примеру, о его отношении к твоей покойной сестре. Что он думает о тебе самом, ты успешно выяснил, вот и продолжай в том же духе...»

Жермон стиснул зубы, словно и впрямь был готов поддаться такому отвратительному искушению. За свою военную карьеру он несчетное число раз допрашивал пленных, но это...

Каково Валентину будет завтра, после всех этих излияний...

— Ты будешь помнить всё то, что наговорил?

— Да, но недостаточно полно и отчетливо. Что-то забудется, а что именно — станет известно завтра. Заранее это нельзя определить.

Постельные откровения — до чего же они в диковинку. Со случайными подружками, каких полным-полно у любого торского офицера, было не до задушевных разговоров о жизни, да и вообще не до болтовни.

— Может, тебе поспать?

— Я не смогу заснуть, пока всё не завершится, — я выпил слишком мало вина, а больше было бы опасно. Еще хуже, когда сакотту сочетают с касерой, особенно если испытываешь при этом физическую боль, — она усиливает действие напитка правдивости, поэтому нам давали его во время пыток или сразу после. Но если порция касеры чересчур велика, то она срабатывает как частичное обезболивающее, и дознавателям было нелегко угадать с соотношением средств воздействия; а при пытке бессонницей...

— Зачем же были нужны пытки, раз вы и так всё выкладывали?

Надо было придержать язык, но само сорвалось... И, конечно, Валентин стал охотно растолковывать:

— Напиток правдивости влияет на всех по-разному, из-за этого его используют лишь в исключительных случаях. Сложно предсказать, насколько допрашиваемый будет искренен в своих ответах. Вдобавок многое зависит от твоего отношения к тому, кто ведет допрос. Ненависть помогает промолчать, а чем больше привязанность к задающему вопросы, тем чистосердечнее и пространнее отвечаешь. Поэтому членов нашей семьи — как правило, мать и отца — заставляли спрашивать друг друга. Так как я плохо поддавался напитку правдивости, то ко мне применяли обычные методы, а родителей вынуждали смотреть, как меня...

Пора это прекратить. Это выворачивание наизнанку души, памяти, всего, что внутри...

Жермон легонько встряхнул его за плечи.

— Перестань, я ни о чем тебя не спрашиваю. Не рассказывай, если тебе не хочется.

Валентин покорно смолк — на несколько минут.

— Мне очень трудно молчать... почти невозможно. Если вы не станете задавать вопросы, я всё равно буду говорить, вероятнее всего, на те темы, которые мы уже обсуждали.

Леворукий, только не это. Погодите-ка...

— Ты сказал «трудно молчать» — значит, можно хоть стишки декламировать, главное, чтобы работал язык?

— Да, вы правы. Я хорошо знаю поэзию, ее много в обеих наших библиотеках — и в Васспарде, и в столичной резиденции. Джастин часто читал мне, когда я был ребенком, а мэтр Шабли, преподававший нам описательные науки в Лаик, прекрасно разбирался в литературе, и, когда я готовился к его урокам, то...

За сегодняшний вечер Жермон привык не только перебивать Валентина, но и не стесняться этого.

— Понятно. Я так и думал, что ты успел прочесть вдесятеро больше меня. Почитай мне наизусть стихи, все, какие знаешь, и не говори ни о чем другом, пока не закончишь, ясно?

— Да, мой генерал.

Неимоверное облегчение в голосе Валентина сообщило Жермону, что он правильно догадался, как поступить. Но на всякий случай он добавил, подкрепляя приказ:

— Читай правдиво, так, как помнишь.

* * *

В последовавшие за этим два или три часа — точнее сказать было затруднительно, потому что Жермон обалдел от поэтического изобилия — он наслушался стихов больше, чем за всю свою жизнь, и надеялся, что такое никогда не придется повторять; любви к изящной словесности это ему не прибавило, наоборот. Немного помогало делу то, что Валентин читал размеренным бесстрастным тоном, без драматических завываний, на которые был так падок мэтр Капотта. Имена некоторых авторов были Жермону знакомы по обложкам книг, которые он видел в руках у матери или в шкафах библиотеки Гайярэ; но таких было мало. Поначалу он добросовестно старался оставаться на плаву в этом стихотворном потоке, вникать или хоть вслушиваться в то, что было таким важным и интересным для Валентина, но быстро сдался. Он не был пьян — подумаешь, пара стаканов — но час был поздний, он устал за день, а сейчас лежал в собственной постели, пускай и не один, как бывало чаще всего за все эти годы, а рядом с Валентином, ровный негромкий голос которого звучал усыпляюще...

Жермон всё-таки задремал, однако не так основательно, чтобы не дернуться встревоженно, когда Валентин вдруг сбился — раз, и другой — посреди нескончаемого философского монолога из какой-то на редкость заунывной то ли трагедии, то ли драмы. Утомился от этой мути? Голос сел? Или?..

— Валентин? Что такое?

— Действие заканчивается.

Спросонья Жермон не понял сразу, решив, что речь идет о пьесе. Потом до него дошло, и сон слетел мигом.

— Что тебе теперь нужно?

— Согреться... Выпить... какое-нибудь питье погорячее... но чтобы без вина. И не шадди... его тоже нельзя...

Язык у мальчишки приметно заплетался.

Жермон помог ему снять мундир, укрыл двумя одеялами и плащом — если будет жарко, лишнее всегда можно убрать. Порывшись в сундуке, куда была упрятана на лето теплая одежда, вытащил длинный зимний плащ, набросил сверху.

— Сейчас схожу на кухню, посмотрю, что там есть.

Клюющий носом повар сообщил, что яблочный отвар весь вышел, но не стал допытываться, за каким Разрубленным Змеем генералу на сон грядущий приспичило выпить подогретого молока, и безо всяких вопросов приготовил требуемое.

Когда Жермон вернулся с исходящей паром кружкой, груда плащей и одеял тихонько тряслась, вместе со съежившимся под ней полковником Приддом.

— Ты любишь молоко?

— Г-главное, что оно г-горячее, — простучал зубами Валентин; да, это закатное снадобье и впрямь начинало выдыхаться.

Держать пришлось и кружку, и самого Валентина — руки у него ходили ходуном, и усидеть на кровати без посторонней помощи он не мог, хоть и попытался.

Время шло однообразно. Умолкшего Валентина колотил неутихающий озноб, он зарывался поглубже в постель, сворачивался клубком в поисках тепла, которое ускользало от него этой летней ночью. На обеспокоенные вопросы Жермона он твердо — насколько позволяла дрожь — отвечал, что всё идет как полагается и ему ничего не надо. Пару раз принимался бормотать, что разумнее будет, если он сейчас уйдет к себе, потом перестал — усталость взяла свое, и он наконец-то сдался и согласился безропотно принимать заботы начальства. По правде говоря, никаких особых забот не требовалось — Жермон сидел возле кровати, поглядывая на каштановую макушку, едва видневшуюся из-под одеяла; иногда отворачивал его край и промокал платком влажное от испарины лицо. Валентин был чересчур измучен, чтобы уворачиваться. Он не протестовал, даже когда Жермон нашаривал под одеялом его худое, по-юношески гладкокожее запястье и считал пульс — благо научился этому после ранения. Пульс был не таким, как у здорового, но, судя по нему, ничего страшного с сердцем Валентина не происходило.

А потом Валентин перестал дрожать и задышал ровно и тихо.

Может, оно и к лучшему, что парень выговорился, выплеснул всё, что так долго держал в себе. И ничего, что из-за сакотты. Хоть как, лишь бы ему сделалось полегче.

Короткая ночь конца Летних Ветров уже превращалась в синие предутренние сумерки — не придется плутать в потемках, рискуя на что-нибудь налететь; надо отнести Валентина в его комнату, незачем ему просыпаться в генеральской постели. Жермон выпутал его из одеял и плащей, подхватил на руки — обмякшего, недвижного. Мальчишка был весь мокрый; насквозь пропитанная потом рубашка липла к телу, мотнувшаяся голова упала Жермону на грудь.

Когда он в последний раз носил так кого-то? Был тот раненый адъютант в позапрошлом году... с простреленным животом, на спину его было не взвалить... Ладно, нечего думать об этом сейчас.

Таскание на руках Валентина не разбудило — он спал как убитый; а вот у Жермона заболела нога, почти не напоминавшая о себе уже полмесяца. Это в книжках взрослый человек оказывается не тяжелее цветка, пушинки, а то и вовсе невесом. На самом деле люди, какими бы стройными и подтянутыми ни были, весят, сколько им и положено — и это не нравится недавно зажившей ране самозваного носильщика.

Переодеть бы его — чтобы не лежал в пропотевшем...

В том, что касалось порядка, полковник Придд мог состязаться с самим Ойгеном. Не понадобилось долгих поисков, чтобы откопать в его вещах чистое белье. Нашлись и полотенца, а в кувшине была вода.

Жермон обтер Валентину лицо, шею и грудь — сначала смоченным из кувшина полотенцем, затем сухим — перевернул его на живот... и закусил губу, силясь не выпустить рвущееся наружу ругательство.

За много лет в армии генерал Ариго навидался таких отметин — на солдатской спине они выдавали закоренелого нарушителя дисциплины, в которого только плетью что-то и вобьешь. Спина герцога Придда была на свой лад не менее красноречива, чем его язык; для некоторых открытий напиток правдивости не нужен.

«Если испытываешь физическую боль... нам давали его во время пыток...»

Сейчас Жермон не знал, хорошо или плохо, что Валентин в своих признаниях о следствии и Багерлее не успел поведать в деталях про эту сторону своего тамошнего опыта. «Зачем ему лишний раз ворошить... хотя, можно подумать, он забывает об этом, когда никому не рассказывает». Некстати вспомнилось, что Манрик и Колиньяр до сих пор сидят под арестом где-то в Бергмарк, куда их отправил Рудольф, и дожидаются суда не сказать чтобы в чрезмерно суровых условиях. Конечно, они ничего не делали сами, препоручив высокородных арестованных какому-нибудь усердному работяге-палачу. И то, что на спине Валентина, — их рук дело только в переносном смысле слова. Но... встретиться бы с ними в укромном месте, и пусть им вернут шпаги ровно на столько, сколько займет времени, чтобы показать этим ызаргам, кто они есть и чего заслуживают. Давненько у него не было дуэлей, тем паче по таким достойным поводам... За всё, что они сотворили со страной. И с Валентином.

Жермон опустил свечу пониже, рассматривая узкие полосы рубцов, исчертившие белую спину. Им чуть меньше года, и вряд ли они когда-нибудь сгладятся и исчезнут, раз этого не произошло до сих пор.

Снаружи-то броня в шестнадцать слоев, а внутри...

«Леворукий побери, хватит глазеть!»

Жермон стирал подсыхающий пот со спины Валентина с осторожностью, которой не было логического оправдания, как выразился бы Райнштайнер — умом он понимал, что всё давным-давно зажило, и боли его прикосновения не причинят даже нечаянно...

Кое-как удерживая не просыпающегося мальчишку в сидячем положении, Жермон поочередно поднимал его безвольно висящие руки и просовывал их в рукава. Когда он расправлял рубашку на боках у Валентина, тот шевельнулся и сонно промычал что-то вроде «ммгнрал...».

— Шшшш... ну, тише, тише. Спи, — проговорил Жермон, борясь с желанием погладить его по голове. Но ограничился тем, что укрыл одеялом и для верности накинул сверху его собственный плащ. Налил полную кружку воды из кувшина на столе, поставил ее на стул возле изголовья кровати — после того, как с тебя сошло шестнадцать потов, пить непременно захочется.

Нога настоятельно требовала лечь, но надо было еще сходить в свою комнату за одеждой Валентина. Жермон повесил мундир на спинку стула, постаравшись сделать это поаккуратнее, составил рядом сапоги. Взглянул на Валентина — тот дрых мертвецким сном. Еще постоял, прислушиваясь к его дыханию — ничего, спокойное и глубокое, как и должно быть у мирно спящего.

В конце концов он возвратился к себе и улегся в пахнущую Валентином постель, тщетно пробуя устроить поудобнее немилосердно разнывшуюся ногу. А теперь — доспать то, что осталось от ночи.

* * *

Нога так и не утихомирилась до самого подъема. Боль была вполне терпимой, однако не прихрамывать не удавалось. Ничего, переживем. Ойген куда-то уехал, а подчиненные любопытничать не будут... за исключением одного полковника, которого нужно проведать, и поскорее.

На стук в дверь Валентин отозвался тотчас же — уже проснулся. Вот и славно, значит, чувствует себя поприличнее.

Зайдя в комнату и увидев его, Жермон понял, что поторопился с радостными выводами. Валентин выглядел хуже, чем иной выходец, — зеленовато-серое лицо, глаза воспаленные, в темных тенях...

— Как ваше самочувствие?

— Благодарю вас, со мной всё в порядке.

Голос хриплый и что-то слишком слабый, и это не списать на недавнее пробуждение.

Жермон наклонился к нему, потянулся потрогать лоб — нет ли жара? — и Валентин шарахнулся от его руки так, словно и не было вчерашнего... или как раз из-за того, что было. Тело еще плохо ему повинуется, но знает главное — закрыться и не подпускать.

А как этот мальчишка минувшим вечером цеплялся за него — как он сам цеплялся за Валентина после ранения у Печального Языка. То, вчерашнее, закончилось, стоило выветриться напитку правдивости. И Валентин стал таким же, как обычно. Так сказать, короткая вылазка из крепости, произошедшая не по инициативе гарнизона. Теперь все опять отступили за рвы, стены и ворота. Всё наглухо заперто от любого нежеланного вторжения.

Не дело попусту смущать парня, навязываться. На что здесь обижаться?

— Полковник, — процитировал Жермон приказ, написанный им утром, — вы освобождены от служебных обязанностей на три дня из-за приступа лихорадки.

Валентин рванулся было с подушки, но тут же свалился обратно.

— Мой генерал, приношу свои извинения. Вечером я буду в состоянии вернуться к сво...

— Видел я твое состояние... и сейчас вижу. Лежи смирно.

— Я не считаю уважительной причиной...

— Полковник Придд! — Такой тон больше подходит для поля боя, но с этим помешанным на своем долге обормотом тоже сгодится. — Лежать и отдыхать ближайшие сутки! Вставать запрещаю. Это приказ старшего по званию и вашего непосредственного командира! Будьте добры выполнять.

Молчит, зар-раза.

— Не слышу ответа?

— Будет исполнено, господин генерал.

«Ах, я, значит, уже господин... они изволили обидеться, что начальство усомнилось в их готовности бодро нести службу».

— Позволено ли мне в течение этих суток подниматься с кровати для отправления естественных надобностей?

Ну да, ехидничать мы всегда способны, этого из нас никакой отравой не вытравить... вот тоже дурацкий каламбур. Ядовитость, как и гордость, раньше нас родилась.

— Позволено.

Перед мысленным взором вдруг нарисовался малыш-Валентин в лиловой колыбельке, который, наставительно помахивая погремушкой в виде золоченого спрутика, с ледяной невозмутимостью и в самых язвительных выражениях отчитывает кормилицу за то, что размер ее груди и качество молока не соответствуют требованиям, предъявляемым к этим предметам в семействе герцогов Придд.

Жермон едва не хихикнул от представившейся ему картины. Пришлось бы объяснять свой смех, который вызван просто-напросто облегчением, — Заразе явно уже не так паршиво, раз он возвратился к излюбленной манере общения со своим дорогим командиром. Вид больной, как после худшего похмелья в жизни, голос еле слышный — но ничего похожего на то, что было тем вечером и ночью. Стал прежним.

— Кстати, о надобностях: помощь не нужна?

Валентин сделался чуть менее зеленым — очевидно, покраснел.

— Нет, благодарю, я справился сам.

«С какой скоростью он полз вдоль стенки и сколько раз падал по дороге — спрашивать бесполезно. Эх, напиток правдивости, где ты?..

Что он помнит из вчерашнего? По нему не поймешь, и не признается ведь, ни за какие кошачьи коврижки...

Хоть бы не забыл про объятия, о которых он так долго мечтал. Да нет, такое важное вряд ли сотрется из памяти целиком».

Жермон не сразу заметил, что Валентин смотрит на него как-то чересчур испытующе.

— Мой генерал, вас беспокоит нога?

«Еще бы он не обратил внимания, при его-то наблюдательности».

— Ерунда.

— Но вы хромаете...

— Задел за что-то бедром. Говорю же, ерунда.

Валентин распознает его неумелое вранье — он и сам был ранен в бедро и должен знать, в каких случаях... Хотя вряд ли ему приходилось носить кого-то на руках после дуэли.

— Прошу меня извинить за прошлый вечер. Я причинил вам столько неудобств...

Какие бы провалы в памяти ни вызывало это проклятое снадобье, Валентин не мог не заметить, что заснул в его комнате, а проснулся в своей. И что белье на нем другое.

— Иногда небольшие неудобства — это не так уж и плохо, — ответил Жермон и сам удивился теплоте в своем голосе, хотя на язык просилось классическое «неудобно штаны через голову надевать». — Когда ты ел в последний раз?

— Вчера.

Исчерпывающие сведения, ничего не скажешь.

— А поточнее?

— Я обедал.

— Прислать тебе что-нибудь поесть или выпить?

— Нет, благодарю, ничего не нужно. Вероятнее всего, я проголодаюсь ближе к вечеру.

— Тогда отдыхай... отлеживайся. Я зайду к тебе попозже.

Пора уходить — говорить больше не о чем.

Но Валентин еще не сказал всё, что намеревался. Он приподнялся, опираясь на локоть, вскинул голову и взглянул в глаза Жермону так прямо — недавнего смущения будто и не было.

— Я полагал, что мое отношение к вам в достаточной степени явствует из моих поступков, и не думал, что когда-нибудь решусь облечь его в слова. Но я рад, что обстоятельства вынудили меня это сделать. Я бесконечно признателен за ваше понимание и сожалею о вчерашнем лишь потому, что мое поведение доставило вам столько хлопот...

— Я тоже рад. То есть, разумеется, не тому, что тебе взбрело в голову наглотаться этой пакости, а что я сумел помочь тебе, словами или делом.

«Как бы убедить его: чтобы открыть, что у тебя на душе, необязательно травиться сакоттой... Нет, об этом пока что рано заводить речь. Пусть придет в себя».

— Мы так и не допили ту бутылку, а когда такое пристойное вино появится снова — одни кошки знают. Прикончим ее, когда ты поправишься. Договорились?

И Валентин улыбнулся нерешительно — не той вежливой повседневной улыбкой, которая предназначалась всем окружающим, а редкой, вчерашней — оказывается, он способен на нее и без напитка правдивости.

— Да, мой генерал.

_______

1 По сведениям из канона (единственное упоминание сакотты — в КНК, стр. 325 — часть 3 «Le Mat», глава 2 «Оллария», сцена 2) — сильный и очень вредный для здоровья стимулятор, позволяющий подолгу (до нескольких суток) обходиться без сна. Употребление: нюхают или пьют (второй способ особенно опасен). Регулярное использование вызывает преждевременную изношенность организма. Всё остальное, касающееся сакотты, — мой домысел.

THE END

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.