Цветы зла

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: EstiCrouchJunior
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Эстебан Колиньяр/Ричард Окделл
Рейтинг: R
Жанр: AU Angst Romance Drama
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Такой любви не должно быть, но она приходит. И тогда чувство превращается в противостояние, скрывается за злобными насмешками и холодностью. Но страсть берет свое, пусть и оборачивается потом ревностью и болью.
Комментарий: все герои совершеннолетние.
Предупреждения: ООС, игнор некоторых событий канона

А искушенье было быть любимым,
И безрассудство — сердцу отказать...
(Йовин)

Глава 1.

Ты спишь и видишь меня во сне,
Я для тебя лишь тень на стене,
Сколь неразумно тебе и мне
Не верить в силу дорог.
(Канцлер Ги, «Тень на стене»)

Вот уже который день Дик видел непонятные сны. Ему мерещилось широкое поле с черными цветами, он тонул в одурманивающем аромате, довольно приятном, но лишающем сил, заставляющем едва ли не терять сознание. Чьи-то руки толкали его на это шелковое покрывало из лепестков, касались так приятно и нежно... Но в то же время становилось понятно, что допустить этого никак нельзя, это опасно, опасно, опасно! А затем юноша просыпался, тяжело дыша от страха и волнения, и все еще чувствуя лишающие воли прикосновения.

Дик списывал это на тревогу, связанную с отъездом в Лаик. Мучительное ожидание... Дядя Эйвон предупреждал, что большинство тех, кто приедет учиться в этом году, — дети врагов, и ждать от них можно только беды. И Дик уже заранее боялся сделать или сказать что-то, за что его с позором отправят домой.

Дорога в столицу слилась для него в одну почти нескончаемую цепь серых дней и черных ночей с все теми же преследующими его видениями. Дик все больше убеждался, что в «загоне» с ним не случится ничего хорошего. И мрачное здание, слуги, похожие на мышей, презрение капитана Арамоны и унизительная необходимость дать лживую клятву только подтверждали предчувствия.

К тому же, в купальне, вытираясь полотенцем, он порезался случайно запутавшимся в ткани осколком стекла. Застыл перед зеркалом, прижимая носовой платок к ранке — и вдруг увидел в тусклой глубине чье-то отражение. Резко обернулся.

На пороге стоял незнакомый парень и довольно нагло разглядывал его.

— Хм, неплохая лошадка в нашем загоне, — ухмыльнулся незваный гость, когда Дик растерянно уставился на него.

А растеряться было от чего. Кто этот чужой человек? Судя по дерзости слов и движений, явно не сын кого-то из Людей Чести. Значит, или «навозник», или кэналлиец, или марикьяре. Бледное лицо с правильными чертами, черные волосы, черные глаза. Да, точно не северянин.

— Так что молчим? — поинтересовался незнакомец. — Кто такой?

— Ричард.

— Все ясно. Окделл. Сын бунтовщика. Слышали про таких. Жаль, конечно, будет через год-два отправить в Закат такого красавчика.

И прежде чем Дик сообразил, что ответить на такую откровенно издевательскую реплику, парень развернулся и ушел, насвистывая похабную песенку.

К счастью, другие товарищи по «загону», с которыми ему посчастливилось познакомиться в тот день, оказались намного приветливее и доброжелательнее. Иоганну и Норберту Катершванцам он почему-то начал доверять. И даже решился спросить, не пересекались ли они с еще одним новым обитателем здешних мест.

— Натолкнулся я тут на одного... — как можно более небрежно сказал Дик. — Наглый до ужаса.

— А, это унар Эстебан, — ответил Норберт. — Фамилию я не знать, в Торке ни у кого из дворян нет сына с таким именем. Его тоже вчера отец привез. Наверное, они откуда-то с юга. Богатые, карету я их видел, такие лошади — огонь!

— Лошадей я тоже заприметил. Рыжие, — добавил Йоганн. — Мне б такого коня! Жалко, в Торке на линарцах или морисках не покататься. Там надо повыносливее. Эх, каких скакунов разводят в Эпинэ, красота!..

Разговор о лошадях немного отвлек Дикона от неприятной встречи. В самом деле, ну что такое этот унар? Обыкновенный сын какого-нибудь богатенького папочки из новой знати, держаться от таких подальше, и на том делу конец.

Вот только сон снова пришел, все те же злые черные цветы, а смутная тень, чьи прикосновения заставляли забыть обо всем, обрела лицо и манеры унара Эстебана.

«Пустяки», — подумал Ричард утром. — «Просто я слишком на него разозлился, вот и примерещилось». Намного больше его занимала копошащаяся в углу крыса, на которую он загадал, что если убьет ее, то Талиг вновь станет Талигойей.

Крыса пока что не показывалась. А вот «милый» однокорытник доставал Ричарда похлеще всяких крыс. Несмотря на то, что менторы и слуги следили за тем, чтобы унары, как и положено в первые четыре месяца обучения, выходили из своих комнат только на занятия и не общались друг с другом... несмотря на все уловки, унар Эстебан находил способы побольнее уколоть выбранную жертву.

Сложенные изысканной птичкой листки то и дело падали на парту Дикона. В принципе, все унары, которые не боялись попасть в немилость из-за малейшего проступка, прибегали к помощи подобной переписки, чаще всего — на уроках ментора Шабли, который не раздражался из-за подобных мелочей. Но если у кого-то другого был шанс прочесть дружеское послание, то у Дика рябило в глазах от острого каллиграфического почерка и витиеватых шуточек на тему убожества Надора, фамильного окделловского упрямства и неумения лично унара Ричарда дать отпор тем, кто его унижает.

Дик терпел. Не отвечал на записки. Не реагировал на ехидные подколки во время фехтования — Арамона будто чуял, насколько унар Ричард и унар Эстебан испытывают неприязнь друг к другу, поэтому никогда не отказывал себе в удовольствии посмотреть, как это проявится в поединке. Относительно безопасной шпагой с колпачком тоже можно было очень больно ударить, и проклятый «навозник» проявлял к этому незаурядные способности.

...Дик молчал. Он дал слово дяде и эру Августу терпеть все насмешки — и держал слово. Он был замкнут в скорлупе своих представлений о долге, страха опозорить семью и угнетающего чувства, которое вызывали в нем навязчивые сны — тем более ненавистные, что тень, раз обретя облик, не думала его терять.

«Ни днем ни ночью от тебя нет покоя», — думал он, глядя на своего заклятого врага. Но заставлял себя сосредоточиться на уроке. Занятия по изобразительным искусствам Дик любил, пусть и не так сильно, как словесность. Рисование увлекало его, но завершения урока, когда предстояло показывать свою работу ментору и одноклассникам, парень всегда втайне побаивался. Пусть даже наставник не ругал его — или, по крайней мере, ругал меньше, чем тех, кто откровенно небрежно относился к заданиям. Одной ехидной улыбки, одного вскользь брошенного «навозником» слова было достаточно.

А «враг» спокойно сидел за менторским столом: он первый должен был позировать для портрета, а в скором времени та же участь ждала и остальных унаров. Дик старательно водил карандашом по листу бумаги, и чем четче на белом фоне возникали до боли знакомые черты, тем стремительнее нарастало ощущение тяжести на сердце и бредового жара.

Казалось, это будет длиться бесконечно — тягостные уроки и тренировки, насмешки менторов, злобные придирки Арамоны и молчание, молчание, молчание... Эстебан то изматывал Дика ехидными намеками, то вдруг притихал, и только на фехтовании, сходясь с ним в поединке, Дик чувствовал на себе яростный взгляд, слишком — страстный? жаждущий? — для чистой ненависти.

«Нет, наверное, страсть просто мне мерещится. Так он смотрел на меня во сне, а я уже думаю, что и наяву может произойти что-то похожее».

— Я тебя ненавижу... — тихо сказал Дик, рассчитывая, что среди лязга шпаг его никто не услышит.

Арамона, наверное, и не услышал — он был слишком увлечен тем, что покрикивал на Луитджи и Анатоля, правда, те и в самом деле шевелились как сонные мухи.

Зато Эстебан все понял.

— Можно подумать, я тебя люблю, — с издевкой процедил он. — Хотя... для гайифской любви ты совсем неплохой вариант. А сейчас в столице это модно...

— Извращенец, — ответил Дик, делая выпад.

— Я пошутил. Ты шуток не понимаешь?

Резкое точное движение — и защищенное колпачком острие шпаги прикасается к горлу Дика.

— Унар Ричард, вы убиты.

Проклятый «навозник»...

Глава 2.

Близка неизбежность,
Так много любви, так мало слов.
Совершенная нежность
Превращается в совершенное зло.
(Флёр, «Кто-то»)

Молчание.

Тягостное, лежащее камнем на душе, изматывающее.

Случайные взгляды — глаза в глаза — тоже своего рода дуэль, тайное противостояние. Временами Дику казалось, что Эстебан смотрит на него как на собственность, игрушку, почему-то не подчиняющуюся воле хозяина.

Отсутствие разговоров и насмешек казалось даже еще хуже самих издевательств. Постоянное ожидание беды вызывало какое-то извращенное желание, чтобы плохое уже скорее случилось, чтобы пережить и постараться забыть.

Затишье было обманчивым.

— О чем мечтаешь? О Великой Талигойе? — Насмешки проклятого «навозника» всегда настигали Дика неожиданно, как раз тогда, когда ему случалось отвлечься и о чем-то задуматься. В такие моменты он тихо ненавидел перемены.

Не отвечать. Только ничего не говорить. Надо держать данное родным слово.

— А знаешь, мой отец очень хорошо знал твоего отца.

— Вот как? Мне дома об этом не рассказывали, — спокойно и равнодушно. Ничего не значащие слова, за которые невозможно зацепиться.

Но оказывается, возможно!

— А мне отец рассказывал кое-что. Он говорил, что Эгмонт вечно витал в облаках и ждал чего-то невозможного от всех и вся. Только мечтать и умел, а на самом деле его умений не хватило даже на то, чтобы стать сколько-нибудь сильным мастером клинка. Если это правда, то ты похож на него. Ни малейших отличий.

— Я не хочу ни с кем говорить на эту тему. — Хотелось добавить: «Тем более с тобой», но Дик предпочел не рисковать.

— Со мной ты хочешь говорить меньше всего. А что, если я тебе скажу, что твой отец ухаживал за первой красавицей Олларии, но она ему отказала, и только потому он женился на твоей матери?

— Понимаю, ты слышал много сплетен. Только это всё неправда.

— Правда. Это ведь ваша фамильная черта — хотеть чего-то невозможного.

— Можно подумать, ты такой знаток человеческой души. Мне кажется, кроме себя и своих желаний ты ничего не замечаешь.

Дик был уверен, что все эти рассказы — неправда. Всё до последнего слова выдумка, а уж о первой любви отца — самая гнусная ложь. В детстве он случайно подслушал разговор взрослых о том, что в юности отцу нравилась девушка из незнатной семьи. Но та дама вышла замуж за марикьярского дворянина. И вообще, как можно верить такому человеку, как Эстебан?! Но все равно, на душе становилось паршиво.

Перемена за переменой — сплетни об отце и матери. Да сколько можно! Каждое слово — будто удар в самое больное место. Каждый взгляд — будто попытка прочитать мысли и узнать, за что еще можно задеть, чем еще можно довести, чуть ли не лишить рассудка.

В этот день Дик точно сорвался бы, если бы не помощь мэтра Шабли, который заметил, что парень еле сдерживает гнев и обиду. Учитель словесности поручил Дику после уроков разобрать старые книги в подвале и тихо сказал:

«Можете не спешить, Ричард. Побудьте один, сейчас вам это не помешает».

Он и не спешил.

Ничего, что в подвале было мрачно и холодно, — к сырости и сквознякам он привык и дома. Главное, здесь ему никто не мешал.

Мысли смешивались, неприятно тревожа сознание. «За что?! За что все это?! Я долго так не выдержу...» Дик сидел прямо на полу, сжавшись в комок, как избитое животное, и тихонько всхлипывал.

— А мне дома говорили, что Окделлы не плачут. И какой же ты невнимательный, хоть бы дверь закрыл, если уж решил воспользоваться менторским поручением, чтобы посидеть и похныкать.

Дикон быстро вытер слёзы рукавом. Жесткая ткань куртки неприятно царапала щеки.

— Тебе какое дело? — устало спросил он.

— Да никакого, в общем-то. Мне всё равно.

— Если всё равно, то убирайся к закатным тварям.

— Сам ты тварь закатная... — почти прошипел Эстебан и, опустившись на пол рядом с Диком, впился в его губы жестким, горячим поцелуем.

Ощущения были почти те же, что в преследовавших его мучительных снах, — но еще четче, еще острее, было немного больно и чувствовался солоноватый привкус крови, Дик пытался оттолкнуть Эстебана, но тот крепко держал его, не давая вырваться. Чуть прохладная ладонь скользнула под рубашку.

— Отпусти меня... — выдохнул парень.

— Нет.

— Пожалуйста. Я не хочу.

— Да ладно. Тебе ведь понравилось.

Дик закрыл лицо руками — щеки будто пылали огнем, и жар растекался по всему телу, было мучительно стыдно и за то, что проклятый «навозник» увидел его плачущим, и за произошедшее только что. Было невыносимо обидно — ведь он мечтал, что его первый поцелуй произойдет где-нибудь в летнем саду или парке, или может быть звездной ночью, с ангельски прекрасной эрэа, которую он по-настоящему полюбит, раз и навсегда. А Эстебан просто так пришел и разрушил все эти мечты.

— Не понравилось! Думаешь, я хотел в первый раз поцеловаться в каком-то пыльном чулане, да еще и с тобой?!

— Интересно... — Снова этот ленивый насмешливый голос, снова этот смех. — И что тебя больше не устраивает, обстановка или я как первый, кто сорвал поцелуй с твоих нежных губ?

— И то, и другое!

(Закатные твари, ну почему голос всё время срывается на всхлипывания?!)

— Так, а вот этого не надо. Не надо ныть, ты понял? — И снова прикосновения губ к виску, к щекам, лихорадочно, горячо, объятия держат крепче железных оков.

— Не тронь меня... иди ты в Закат...

— Только с тобой, Дикон. В Закат — только с тобой.

— Зачем ты вообще так поступил?!

— Не твое дело.

— Я... тебя... ненавижу...

— Я тебя тоже! — Эстебан вдруг резко поднялся, отряхнулся, как встревоженная птица, и быстро ушел, хлопнув дверью.

Глава 3.

В ночной тиши и в шуме дня
Со мною ненависть твоя,
Она преследует меня,
Тобой привязана.
(Канцлер Ги)

Я тебя ненавижу.

Я тебя ненавижу.

Я тебя ненавижу.

Я тебя ненавижу.

Это было единственное, о чем Дик мог думать, когда их взгляды пересекались. Единственное, что он хотел сказать этому нахалу, так выводившему его из себя. Если бы не чувство долга, заставлявшее терпеть эти выходки, он бы уже высказал всё, что накипело на душе.

И в то же время внутри его мучило и что-то другое, кровь будто превращалась в жидкий огонь, когда он вспоминал то, что уже было, тяжесть чужой ладони на своем плече, боль и горечь первого поцелуя, и то, как Эстебан проводил языком по его щекам, слизывая дорожки слёз. В ушах все время стоял тихий голос и будто срывающееся дыхание: «Я ненавижу тебя, ты закатная тварь, я ненавижу тебя». Совсем уж не к месту припоминался обнаруженный все в том же памятном подвале роман какого-то гальтарского автора о любви одного воина к своему врагу — там пережитое Диком будто пересказывалось слово в слово. Язвительные слова, желание ударить как можно сильнее, и в то же время безысходная, мучительная привязанность.

Привязанность.

Осознание этого обожгло, будто пламенем свечи по коже.

Они ведь были будто связаны одной цепью — менторы как назло сводили их, завязывая образовавшийся узел еще крепче. Обязательно хоть один из десятка тренировочных поединков — вместе. Танцы — пытка: шаг вперед, два шага назад, даже самый строгий и чопорный танец предполагает соприкосновение рук, ладони пылают и дрожат, и уже не знаешь, чей жар и чью дрожь ты чувствуешь, свою или — врага? любимого?.. А потом их и вовсе заставили сидеть за одной партой — то ли для того, чтобы на самых скучных лекциях Эстебан поменьше разговаривал со своим давним приятелем Северином, то ли просто ради забавы, понаблюдать, сорвется ли сын бунтовщика Эгмонта или выдержит еще и это.

Дик молча терпел. Иногда задавал себе вопрос, на самом ли деле Колиньяр такая сволочь, или это только маска? А если маска — каково же истинное лицо?

Хуже всего было то, что к этой сволочи его тянуло. Это чувство было каким-то темным и неестественным, как те черные цветы, цветы зла из его снов.

Теперь, когда они сидели за одной партой, Дик отвечал на записки, не опасаясь быть замеченным и наказанным, и под монотонное бормотание менторов шли своим чередом эти «разговоры» — однообразные, изматывающие, но уже вошедшие в привычку. Этого противостояния ничего не меняло. Ни смены настроения Арамоны, ни выходки Сузы-Музы, ни то, что шел день за днем и близилось время, когда унарам можно будет свободно ходить по школе, общаться друг с другом и выезжать в город.

Было обидно, до крайности обидно, что когда уже такой большой отрезок пути был пройден, Арамона взбесился из-за подвешенных в зале панталон, а слуга сообщил, будто именно в комнате Ричарда нашел перчатку и печать «благородного и голодного графа Медузы».

Как?! Кто мог подложить эти вещи?!

Норберт и Йоганн утверждали, что «хроссе потекс» вешали они, Альберто, Арно и Паоло заявляли, что во всем только их вина. А Дик ничего не мог сказать, настолько он был потрясен случившимся. Только в темноте галереи он немного пришел в себя, но все равно мучительный вопрос не давал ему покоя.

— Если кто-то из нас действительно стоит за этими проделками, давайте уж признаемся сейчас, — предложил Арно.

Никто не признал вину за собой.

— Это мог быть или Валентин, или Эстебан, — сказал Паоло. — Да и у Эдварда наглости хватило бы.

— Валентин — вряд ли, — возразил Дик. — Он даже со мной не разговаривает.

— Ты оправдываешь его только потому, что он Человек Чести? Да он просто боится за себя. Хотя... Днем можно быть одним, а ночью совсем другим.

— Альберто, а я все-таки думаю, что Суза-Муза есть Эстебан. Он есть ошень наглый. И он ненавидеть Рихарда, злиться на него как закатная тварь.

Почему-то от этих слов Йоганна у Дика возникло жгуче-неприятное ощущение, будто от вести о предательстве близкого человека. Почему-то думать, что такой подлый поступок мог совершить Валентин, Эдвард, Юлиус — да кто угодно, — было намного легче.

— Вряд ли... — прошептал юноша. — Нет, это кто-то другой.

Он не знал, почему хватался за эту слабую зацепку, почему пытался оправдать недруга даже не столько перед приятелями, сколько в своем собственном мнении. Услышав шипяший голос где-то в глубине камина, пытался расслышать знакомые интонации. И ждал хоть малейшего намека, хоть самого туманного ответа. Но разгадки не было.

Вино казалось спасением... Дома Дик никогда не пробовал ничего крепче молока, но теперь пил наравне со всеми, будто надеясь таким образом заглушить усталость, злость и сомнения. Шествие призраков, приход в галерею отца Германа, возвращение в свою комнату, попытки согреться, — всё это проплывало будто в тумане. Наутро четко помнилось только прощание с Паоло и сказанные кэналлийцем слова: «Нет ничего тише крика и туманнее очевидности».

Но ведь как очевидность может быть туманной? Особенно если эту очевидность день за днем разъедает ненависть и вражда.

Глава 4.

Ах, ради вас — хоть я и не играю —
Но принимаю правила игры.
И каждый день — без права на ошибку,
И не прервать проклятую дуэль.
Как вы милы. Как вежлива улыбка.
Что ж, выпад точен, вы попали в цель.
(Йовин)

Дик очень боялся, что его кто-то подставит или он сам сделает что-то не так, и Арамона запретит ему первую прогулку. Естественно, что больше всего он ждал неприятностей от Эстебана, и потому замкнулся в себе еще больше (хотя, казалось бы, куда уже больше?!). Как загнанный зверек, он следил за каждым движением Колиньяра, замечал каждую смену выражения лица, каждый, даже самый несущественный оттенок интонации.

Почему-то от всего этого становилось больно. Как будто постоянное ожидание беды лишало сил.

И уж совсем невыносимым было для Дика то, что ему казалось, будто и с его противником происходит то же самое.

Настороженный взгляд, в котором сквозь ненависть пробивается какой-то невысказанный вопрос. Отточенные насмешки — чересчур уж хорошо продуманные, чтобы быть случайными. Издевательски-вежливый тон в разговорах. И вдруг — кривая, будто болезненная улыбка. А затем всё заново. Будто игра, будто поединок — но почему же так страшно и тоскливо? Дик иногда думал, что отдал бы что угодно, лишь бы днем побыть где-нибудь одному.

Как-то, когда все унары после занятий занимались в библиотеке, готовясь к следующему уроку землеописания, парень ухитрился тихонько выбраться из огромного холодного зала. Где-то недалеко в коридоре была укромная очень глубокая ниша, и он рассчитывал хоть ненадолго спрятаться там. Просто затаиться в темноте, никого не видеть, не слышать голосов, не испытывать тревоги.

Уединение оказалось недолгим.

— И что ты здесь делаешь? Замыслил какую-нибудь шалость? Мило.

— Я не собирался делать ничего дурного.

— Так зачем ты шастаешь здесь? — Эстебан говорил тихо, еле слышно, только это не имело значения: Дик понимал и так, что от таких встреч ничего хорошего ждать не приходится.

— У меня кружилась голова, я просто вышел из зала, — обреченно ответил он.

— Дааа?.. А я заметил, у тебя на лице было написано, что ты хочешь куда-то сбежать. Вот я думаю сейчас: сказать менторам о тебе или не сказать...

— Делай что хочешь. Мне все равно.

— Неправда.

— Все равно. Знаешь, я никогда не надеялся на то, что ты упустишь возможность сделать мне гадость.

— Это не гадость, Ричард... Может быть, я просто помогаю тебе стать сильнее. Как говорится, что нас не убивает...

— Иди ты к закатным тварям со своей философией.

— А это ты уже зря... Ладно, я никому не скажу. Я передумал.

— Так почему ты...

— Тебе это неинтересно.

Почему-то в злости, с которой были сказаны эти слова, Дик почувствовал какое-то другое, тщательно скрываемое чувство, и прошептал:

— Подожди, Эстебан, не уходи!

— Мое общество тебе вдруг стало так приятно?

— Я хотел спросить, зачем тебе все это. Почему ты так изводишь меня.

— Разве не ясно? Потому что твой отец был Человеком Чести.

— Отец Валентина тоже Человек Чести, но с Валентином ты так себя не ведешь.

— Не задавай лишних вопросов. Скажи спасибо за то, что я никого не позвал.

Наглый, самоуверенный тон. Однако Дик понял, что его слова попали в цель, по тому, как Эстебан провел рукой по щеке — будто бы только что получил пощечину.

«И все-таки, за что ты меня так ненавидишь? Я хочу знать».

Раньше на уроках мэтра Шабли, особенно на словесности, Дик даже не обращал внимания на однокорытника. Но в этот день даже рассказы о великих трагедиях не могли отвлечь его от вопроса, на который он вчера так и не получил ответ.

«Ты сын Эгмонта. Разве этого мало?».

Знакомый до темноты в глазах каллиграфический почерк, вот только строка как-то подозрительно ползет вниз.

«Мои родители ничего не сделали твоей семье».

«Я тебя ненавижу. Просто так. Устраивает тебя такой ответ?»

Строка и росчерки летят вверх. Последний росчерк пера почти что разрывает лист бумаги.

«Не устраивает. Просто так ничего не бывает».

«Бывает. Просто так. Внезапно. Тебе этого не понять». Следующая строка жирно зачеркнута, так что и слов не разобрать.

Дик подумал и старательно вывел большими буквами: «А мне и не надо».

Вечером им всем разрешили немного погулять в парке. «Жеребята» быстро разбились на группки, только Дик в первую же минуту отошел подальше от толпы. Как и в помещении, он искал самый запущенный, самый отдаленный уголок.

Огромное, вековое дерево, чуть поодаль — большие, грубые камни... Будто откуда-то издалека слышался голос — монотонное, слегка заунывное бормотание, что-то о людях, которые до конца не могут разобраться в своих чувствах, а жизнь проходит, проходит, течет сквозь пальцы.

«Это у камней есть вечность, камни могут ждать, а люди должны спешить, должны успеть, век короток, надо успеть понять...»

Что успеть? Кого понять?

В первый раз он услышал голос камней лет в семь, и когда сказал об этом матери, та отстегала его розгой и сказала, что больше не хочет слышать от своего сына эти «бесовские разговоры». Сказала, что ни камни, ни вода, ни деревья не могут говорить, все это — выдумки от Чужого. Больше Дик о таких вещах не говорил, да и старался заглушить чуждые голоса в самом себе.

Не слушать. Не думать. Так легче.

«Не слушать — легче? Не думать — легче? А кто сказал, что ты СЛЫШИШЬ то, что тебе говорят. Ты просто слушаешь слова, а твое сердце их не понимает».

Кто говорил это? Камни? Внутренний голос?

Дик сосредоточился и мысленно задал вопрос — как будто не себе, как будто тому, другому: «Почему мне постоянно снятся черные цветы и... и еще один человек, постоянно один и тот же?».

Голос рассмеялся:

«Да потому что в душе у него — черно, в душе темнота, эти цветы — это то, что вы оба чувствуете... вы оба тонете, и спастись или утонуть вы сможете только вдвоем!».

Нет, это не голос камней. Какое дело камням до измученного, запутавшегося в своих мыслях мальчишки! Но тогда что?!

Загудел колокол — знак того, что пора возвращаться. Дик побежал к воротам, у которых должны были собраться унары.

— Аа, вот и наш философ! — засмеялся Эстебан.

Северин и Анатоль нагло заржали, как всегда показывая, что собственного мнения у них нет, что они привыкли поддакивать Колиньяру.

Дик промолчал.

— Ну прямо принц Генрих из трагедии Дидериха. Неладно что-то в Гальтарском королевстве, ага? Ричард, ты прекращай мечтать о всякой старинной бредятине и о Великой Талигойе. Так жизнь пройдет, а ты ничего толком и не увидишь за этим старым мотлохом.

— При чем тут Талигойя? Может быть я о тебе мечтал, — огрызнулся Дик. — О том, что увижу тебя и ты снова скажешь мне, какой я идиот.

— Мы показываем зубки? Мы хотим домой?

— Домой, домой, домой, к мамочке под юбку! — начали улюлюкать Северин и Анатоль.

— Под дырявую мамочкину юбку! — подпел Карл, как всегда, надеясь угодить Эстебану. Глупость, если учесть, что тот смотрел на него просто как на пустое место, и открыто заявлял, что шпынять таких убогих ниже своего достоинства.

— Карл, ну не лижи ты ему сапоги, — снисходительно хмыкнул Альберто. — Если на тебя не обращают внимания, зачем подлизываться и унижать себя?

Дик с облегчением вздохнул. Сейчас Эстебан поцапается с Альберто, это точно, ведь каждый из них считает другого наглым выскочкой. Хоть еще минута покоя.

«Люди должны спешить, должны успеть, век короток, надо успеть понять...»

«Так жизнь пройдет, а ты ничего толком и не увидишь».

Почему, ну почему и тот голос, и Эстебан сегодня говорили все об одном и том же?!

Что надо успеть понять и увидеть?!

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.