Допрос

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Erlikon
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Валентин Придд
Рейтинг: NC-17
Жанр: AU Romance
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Все покрадено, абсолютно все. Совести у меня нет, я знаю.
Аннотация: нет
Комментарий: Приквел к «Розе ветров». Все герои совершеннолетние.
Предупреждения: ОЭ как канон, «Роза ветров» как фанон ))

Авторам «Розы ветров» посвящается.

— А что змея? У змеи вкусное и нежное мясо. Очень похоже на грудку цыпленка. Если не знать, то и не заметишь.

— А ты сам пробовал?

— Да.

Валентин Придд недоверчиво хмыкнул, но на лице Алвы была такая подкупающая, неподдельная искренность, что пришлось верить на слово.

Странная беседа продолжалась уже больше часа. После ужина регент государства Талиг собрался еще поработать, и они поднялись в кабинет. Валентин, сидя за письменным столом, зачитывал Алве письма, записывал его комментарии и пожелания, что следует указать в ответе, если он воспоследует, и старался не отвлекаться и лишний раз не смотреть на Рокэ, неспешно потягивающего свой традиционный бокал «крови». А еще Валентин решил пока не думать о том, куда делась та злополучная записка от герцога Ноймаринена, которую он в спешке пихнул в не упомнишь какую папку. Кажется с чистой бумагой, но там ничего не оказалось. Ладно, быть может завтра или еще через день у него найдется свободная минутка, и он все еще раз хорошо просмотрит. Ноги у нее не выросли, а посторонние в кабинете Ворона не бывают. Хотя, конечно, впредь наука. Следует внимательнее относиться к документам, а особенно к тем, что не стоит никому показывать.

А потом пришла Кончита и принесла для Валентина шадди. Чувствуя до сих пор свою вину перед доброй доверчивой женщиной, несмотря на все уже принесенные извинения, Валентин еще раз похвалил приготовленный к ужину мясной рулет. Рокэ к дифирамбам в честь собственной прислуги присоединился. Кончита счастливо разулыбалась. И понеслось...

Сначала Алва с проснувшейся непонятно с чего заботой поинтересовался, нет ли у Валентина каких-нибудь индивидуальных пожеланий по поводу того, чем кормят в его доме. Что, мол, он все понимает, что знает, как иногда разительно различаются вкусы южан и северян. И несмотря на то, что кухня в его доме несколько адаптирована под нежные желудки талигойцев, сам Валентин вполне имеет право на индивидуальный подход в этом вопросе. Тронутый такой заботой молодой человек уверил монсеньора, что он всем доволен. И пожеланий пока нет. Они еще поговорили о том, что любят в Придде и совсем немного о том, что предпочитают в Кэналлоа, согласно поплевались на Надор, вернее на то, что от него осталось, а потом двинулись по карте дальше, затронув сопредельные провинции. На этом дело не закончилось, география их милой беседы все расширялась и расширялась, государственные границы давно были пересечены, и в результате оба забрели в такие дебри, о которых сам Валентин не знал ничего, кроме разве что названий. Путешествие выходило захватывающим, но сугубо тематическим: кто, где и что любит поесть.

Как выяснилось, герцог Алва и в этом вопросе имел весьма солидный опыт. Да и немалую отвагу и даже, пожалуй, любовь к риску и самоотверженность поистине редкую, что так же следовало признать. Кругозор молодого герцога Придда касаемо продуктов, что способен усвоить человеческий желудок, а человеческая же фантазия приспособить к употреблению расширился неимоверно. Обсуждение шло неспешно, но по нарастающей. От копыт, хвостов и ушей, они перешли к мозгам, языкам и, будь милостив Создатель, даже органам репродукции, как мелкого, так и крупного скота и других представителей животного мира Кэртианы к скотам уже никак не относящихся.

— А еще у некоторых племен в Багряных землях особым изыском считается нечто вроде котлет, но из гусениц, — явно решил сыграть на добивание Ворон. — Из таких маленьких, беленьких в крапинку. И волосатых, как моя грудь. Не помню, как они называются по-морисски. Ни в Кэналлоа, ни в Талиге такие не водятся.

— Фууу! Какая гадость! — тут же скривился Валентин и про себя в очередной раз порадовался, что они уже успели поужинать. Он вроде не отличался особой брезгливостью, но это уже было чересчур.

— Зря вы так, герцог. Говорят, это потрясающе вкусно, — невозмутимо продолжил Алва, а Валентина передернуло. Живое воображение тут же подкинуло картинку какого-то бесформенного комка, но с румяной поджарой корочкой, на изломе которой копошились сотни вертлявых и отвратительных телец. Хотя после такой корочки, все что могло, должно бы было уже давно откопошиться и замереть, но почему-то представлялось именно так.

— Это ты тоже ел? — с внутренним содроганием решился спросить Валентин. Рокэ немного помолчал в своей излюбленной манере малость помучить собеседника. И широко ухмыльнулся.

— Нет. Я, конечно, кэналлиец, извращенец и у меня репутация, но все в жизни имеет свой предел. Тино, я тебя разочаровал? — притворно вздохнув, Ворон трагически заломил правую бровь, а Валентин расхохотался и замотал головой. В который раз забывая, что Рокэ этого не видит.

— А вот лягушачьи лапки, как их готовят в Валмоне, со сливочным соусом и фисташками, очень даже. При случае рекомендую, — тоном метра Шабли читающего свой урок продолжил Алва.

— Лягушки все же лучше гусениц, — нашел нужным согласиться отсмеявшийся Валентин. После них ему уже ничего не было страшно. — Они живут в воде и почти что рыба.

В душе герцог Придд, правда, надеялся, что если судьба и занесет его в Валмон, то от дегустации шедевров местной кулинарии, в основу которой положены чьи-то лапы сомнительного происхождения, ему все же удастся отвертеться.

— Не скажи. Скорее нечто среднее между птицей и креветками. Ах, какую у нас с ними делают паэлью... — мечтательно вздохнул Алва.

— Это что? Это из кого? — осторожно поинтересовался Валентин, заранее готовясь к описанию очередного пищевого выходца. Додуматься где это «у нас» он еще мог, но вот чтобы предположить, что входит в состав загадочного блюда, фантазии уже не хватало. От кэналлийцев следовало ожидать любого подвоха.

— Паэлья это такая... Эммм... Каша.

— Каша?

— Да. Вернее плов. Вроде того, что готовят в Холте, только вместо баранины в нее кладут...

— Лягушек! — радостно возвестил Валентин, довольный собственной догадливостью.

Рокэ негодующе фыркнул.

— Вы чудовище, Валентин. И у вас как выясняется тоже извращенный вкус. Додуматься до такого! В Кэналлоа, и даже на Марикьяре, не готовят плов с лягушками.

— А с чем?

— C рыбой, мясом морского гребешка, мидиями, креветками. Еще туда кладут несколько сортов сладкого перца, и острого тоже, бобы, оливки... Много специй. И обязательно шафран. Без шафрана — не паэлья.

— Каша с рыбой... Звучит настораживающее, — с сомнением протянул Валентин, — у нас такое не всякая кошка станет есть.

— Среди кошек иногда попадаются потрясающие дуры. А в вас, дорогой герцог, сейчас говорит неопытность.

— Ну, я не знаю... — упрямо вздернул подбородок Валентин.

— Вот именно. Никогда не стойте свои суждения только с чужих слов, сударь.

— Хорошо, — покладисто согласился Тино. Он видел, как раздраженно поджал Рокэ губы, а пальцы стиснули ножку бокала. И так запас благодушия герцога Алва на этот вечер, да и намного вперед, казался исчерпан. А ссориться из-за подобных пустяков было глупо.

— Кончита ведь может приготовить эту... паэлью?

— Не может.

— Это как с шадди? Надо специально и долго учится?

— Да нет. Где сейчас в Олларии найдешь мидий с креветками? Меня Лионель тут просветил, что и с виноградом серьезные проблемы.

— Действительно. Я не подумал, — признал поспешность своей решимости Валентин.

— Вот именно, — язвительно усмехнулся Алва, — с «подумать» в последнее время у вас очевидные трудности, герцог.

Тино обиженно засопел. Хотя тут Рокэ, как бы ни досадно это было признавать, оказался прав. У него действительно за минувший месяц с мыслительной деятельностью, а особенно её последствиями, было не очень...скажем так, удачно.

— Не дуйтесь, Валентин, — вдруг неожиданно мирно сказал Рокэ. — Кончита не может её приготовить лишь потому, что даже если до столицы и довезут свежих мидий и креветок, это окажется не то. Все должно быть не позже чем с утреннего улова. Иначе меняется вкус.

— Жаль, — вздохнул юноша, — А я уже морально приготовился.

— Ничего, Тино. Когда мы поедем в Алвасете, ты обязательно её попробуешь. И думаю, как глава Дома Волн по-настоящему оценишь дары моря.

Потрясенный Валентин почувствовал, как на мгновение его сердце остановилось, а потом забилось в два раза чаще. И ладони вдруг взмокли, чего не бывало, даже когда он очень сильно нервничал. Он так мечтал побывать в Алвасете. Пожалуй, это было одним из самых горячих его желаний. Своими глазами увидеть белые скалы и бирюзовые волны, гранатовые рощи в цвету... Они ведь и, правда, такие алые, как рассказывал Рокэ? Словно кровь. Или поднимающийся из-за горизонта солнечный диск.

Но отнюдь не откровение, что оказывается Ворон думал о том, чтобы взять Валентина с собой в Кэналлоа так взволновало его. Пусть бы только попробовал не взять! Тино пешком бы пошел, пополз, лишь бы не оставлять Рокэ одного.

Нет, для него ключевым сейчас оказалось это неожиданно мягкое, теплое «мы». Такое непривычное после всех этих извечных эгоистичных алвовских «я» и «мне». Такое... Такое... Обнадеживающее.

Ох, нет, только не это. Не стоит об этом думать. Нельзя. Он дал себе зарок. Сразу, как только принял решение быть с Алвой. Ничего и никогда не загадывать. И не строить никаких планов. И Валентин почувствовал, как его щеки в тот же миг становятся, да-да, того самого пылающего оттенка, что и легендарные рощи.

— Ну и что я такого сказал, что вы опять краснеете, словно маков цвет, милый герцог?

Как? Ну, как он об этом узнает? Шестым, десятым, кошки знают каким чувством, угадывает, что написано у него на лице! Словно способность видеть здесь и не причем.

— Я... Ааа... Эээ... — окончательно смутился Валентин.

— Удивительно красноречивый ответ, — с явным удовольствием и немалым ехидством припечатал Алва. — Вам только уроки риторики давать.

Валентин почувствовал, что начинает закипать. Да, Ворон действительно много чего знал и умел. И, выведение из душевного равновесия лично герцога Придда, в ста случаях из десяти возможных, было одним из его неоспоримых достижений.

— Обязательно, — в тон Рокэ отозвался Тино. — Я очень надеюсь, монсеньор, что вы дадите мне соответствующую рекомендацию.

Но вместо того, чтобы поддержать и развить назревающую перепалку Ворон вдруг расхохотался.

— Непременно, Валентин. Непременно! Но позже. У вас, кажется, остались еще вопросы?

Нет, этот человек был совершенно невозможен. И Валентин никак не мог приспособиться или хотя бы угадывать перемены в его настроении. Минутой ранее Рокэ мог благодушно шутить, потом ни с того, ни с сего превратиться в злобно шипящую на всех и каждого и плюющуюся ядом закатную тварь, а после этого вновь вполне доброжелательно улыбаться. Прямо вот так, как сейчас.

И Валенина в один момент отпустило. Злости как и не бывало совсем. Облегченно выдохнув, он выдал на гора то, что пришло на ум первым:

— А тебе приходилось когда-нибудь есть что-нибудь такое ... Ну, такое...Что, кажется легче умереть на месте. А надо.

И запоздало Валентин сообразил, что же слетает с его непомерно длинного языка. Как будто он не знал, что случилось в Багерлее! Юноше захотелось провалиться куда-нибудь. К примеру, в подземелье Гальтары, к изначальным тварям. В самый раз будет, за подобную бестактность. Ага.

Какой же он все-таки идиот!

— Извини, — торопливо зашептал растерявший в который раз за вечер всю свою ледяную невозмутимость Спрут, — я не хотел. Я не об этом...

И испуганно замер, глядя на Рокэ. Что он сейчас сделает? Рассердится? Обидится? Вспылит? Погонит глупого, безмозглого мальчишку прочь?

Но Алва спокойно и глубоко вздохнул. Повертел наполовину опустевший бокал в руках и ответил:

— Я знаю, что не об этом, Тино. Приходилось. Глаза.

— Какие глаза? Чьи? — дикое, не укладывающееся в голове признание заставило Валентина подскочить в кресле.

— Свежевыковырянные глаза бакранского козла. Или козы. Не знаю точно, кого там они принесли в жертву своему гостеприимству. Они еще даже теплые были. И зрачок двигался.

— И как? — полным сострадания голосом спросил Тино. Он сам бы, наверное, ну не умер, но в обморок точно бы грохнулся, лишь бы не тянуть в рот подобный кошмар.

— Ужас, — чистосердечно признался Алва, — я думал меня там же и стошнит.

Как в подтверждение собственных слов Рокэ поморщился и в два глотка допил вино.

Валентин потрясенно смотрел на Ворона.

— А зачем ты это сделал?

— Так было надо.

— Расскажи. Пожалуйста... — с замирающим сердцем попросил Тино.

И Рокэ, вместо ожидаемого и дальнего посыла к закатным кошкам, согласно ему кивнул.

Воспоминания о Варастийской кампании подтолкнули, наконец, их разговор совсем в другое русло. Ворон, до этого вечера почти ничего не рассказывающий о себе, вдруг неслыханно расщедрился и выполнил просьбу Валентина.

Поджав под себя ноги, Тино сидел в глубоком кресле и заворожено слушал о том, о чем до сих пор ему было известно из официальных сообщений и совсем немного со слухов.

А перед глазами вставали величественные горы, почти до неба, синего-синего, как глаза Рокэ. И кристально чистые водопады, и сказочно прекрасные озера, и гигантские козлы со своими всадниками. Он смеялся над затеей адуанов с «золотой» кавалерией, мотался за Алвой по Дорамскому полю. И видел самонадеянных казаронов, и собирался умирать, но не дать им пройти, а потом пил за победу из одной фляги с Бонифацием, поджигал запалы и всем существом чувствовал грохот не щадящего никого и ничего обвала, и пенное бешенство выпущенного на свободу потока воды. А еще Валентин слышал неразборчивое бормотание премудрой Гарры. И думал о том, каким же непробиваемым тупицей оказался Окделл. И какое же счастье, что он именно таким и оказался!

— Ну, а что у вас интересного было в Северной армии, тогда еще полковник Придд? Правда, так тоскливо, что вы решили — легче пасть, попав не ко времени под мою горячую руку, чем сдохнуть от скуки? — совершенно невинным тоном поинтересовался Алва, закончив со своим повествованием.

Кэналлиец развалился в кресле, закинул ногу на ногу и покачал носком щегольского, как всегда до блеска начищенного сапога. А выражение его лица в этот момент было такое подкупающе безмятежное. Честное-честное. Разве что чуть подрагивали уголки губ, готовых вот-вот улыбнуться.

Валентин всухую сглотнул. Он ждал этого вопроса. Нет, не то чтобы именно в этот момент, как никогда оказавшийся подходящим, но Рокэ был бы не Рокэ если бы так никогда и не пожелал узнать, чем занимался его эммм... протеже, да, а чего тут, все так и было, под командованием генерала Ариго. И Валентин боялся. Ну, вот что ему рассказывать? А главное кому!

Как зеленый, практически необстрелянный мальчишка оказался в действующей армии. Мало того, что почти без опыта, но зато с самонадеянностью, хватит на десять полков. И с клеймом предателя. А что вы хотели? Он и сам бы не подал руки тому, кто свалился бы как снег на голову, без каких-либо заслуг, но зато в новенькой полковничьей перевязи. Неполных двадцати лет столичный хлыщ, барчук, папенькин сынок. За какие такие подвиги нынче вот так запросто раздают чины, а? Не подскажите? Не подскажите, да, но подумаете. Много чего.

А правду знают лишь несколько человек. И не станешь об этом кричать на каждом углу.

Спасибо Жермону, что понял и поддержал, позвал к себе и доверил резервный полк. Иначе не вылезать бы Валентину из-под ареста из-за дуэлей. Он, конечно, ледяной Спрут, но все-таки не железный.

А еще, разве расскажешь Ворону, как герцог Придд, вот смех-то, пообещал маркитанту пристрелить его, если он еще раз привезет для походной кухни крупу с жучками.

Как учился ладить с людьми, со всеми, без разбора чинов и званий. Как старался слушать их и понимать, смиряя собственную гордыню. Менторы, оплаченные стариком Вальтером никогда бы не преподали сынку герцога столь тонкую науку. Ни за какие деньги. Этих знаний не купишь и взаймы не возьмешь. Как и веру людей в своего командира. Высшую награду, какая может быть. И куда до нее золотым орденам.

А её Валентин заработал. И понял это в свой первый действительно серьезный бой. До того у него уже было с десяток вылазок. Но в такую бойню он угодил впервые.

Разведка тогда донесла о движущемся им в тыл отряде. И не ошиблась. Он там был. И кто надо уже поджидали его с распростертыми объятиями. Раскатали ковровые дорожки, готовили пироги с караваями и хороший пинок под зад. А потом, с другого направления, откуда никто и предположить не мог, вынырнул еще один. В два раза больше.

И его резерв пошел им наперерез, зная, что они почти наверняка смертники.

Валентин тогда сказал своим людям, что в этой ситуации не может приказывать, и предложил, тем, кто слишком ценит свою жизнь остаться и отступить. Но ни один не отказался. Ни один!

Он очень смутно помнил ту ночь. Словно разум, защищая себя от того, что некоторых вещей бывает чересчур, отключился на время.

Он куда-то скакал, кричал, отдавал приказы и убивал врагов действуя на одних лишь инстинктах, ни разу не подведших ни его самого, ни тех кто ему поверил. А когда все закончилось, Валентин с изумлением понял, что для них все обошлось совсем не так страшно как могло бы быть. И убитых оказалось не так много. А сам он вышел из той мясорубки без единой царапины.

— Везунчик ваш командир. Прям как Ворон, — сказал тогда седой как лунь полковой врач, перевязывая плечо какому-то теньенту. А через час его слова повторял уже весь лагерь. И простые служаки, прошедшие огонь и воду смотрели на молодого Спрута как на сошедшего с небес Создателя и по совместительству отца родного.

А на следующий день полковник Придд от генерала Ариго узнал о том, что происходит в Олларии и написал прошение герцогу Ноймаринену. И чувствовал себя последним предателем. Но и поступить по-другому не мог.

Правда, по дороге в столицу мстительный и злопамятный Спрут повидал-таки Арно Савиньяка...И об этом тоже рассказывать Рокэ?

— Действительно ничего. Такого особенного... — помолчав немного, но, вспомнив за это время все, ответил на вопрос Алвы Валентин. Изо всех сил стараясь, чтобы при этом его голос звучал как можно спокойнее и равнодушнее. — Учения, провиант. Провиант, опять учения. Немного фехтовали с Жермоном. Прошу прощения, с генералом Ариго.

— Только с Жермоном?

— Только с ним...

— Ну и ладно, — неожиданно покладисто согласился Рокэ, — не хочешь вдаваться в подробности, не надо.

И Валентин, вместо того, чтобы насторожиться, вот дурак-то, облегченно выдохнул.

Алва поставил свой опустевший бокал на пол. Потянулся, как большой, разленившийся кот.

— Бросай там эти бумажки, Тино. Иди лучше ко мне.

И в одну секунду, по венам, по каждой жилке, снизу вверх, через сердце прямо в голову полыхнуло жаром. И опять загорелось лицо. Леворууукий, это кончится когда-нибудь или нет?

Валентин встал и подошел к Рокэ, улыбающемуся чему-то загадочно. Поймал протянутую навстречу руку, поднес к лицу и в каком-то порыве прижался губами к нежной коже между большим и указательным пальцами. А вторая рука рванула шейный платок. А потом, не дожидаясь просьбы, взялась за крючки и петли тесного генеральского мундира. Рокэ слушал легкое шуршание и шелест, позволял целовать ладонь, пальцы и, прикрыв глаза, продолжал улыбаться. И молчать. Но Валентин видел, как на бледных скулах начинает проступать румянец, отголосок того пожара, что уже бушевал на его собственных щеках. И дыхание Ворона стало чаще и тяжелей.

В посмертном бытии того самого несчастного черного льва, чья шкура распласталась перед камином, похоже, намечалась еще одна незабываемая ночка. Валентин ничего не имел против. Но вдруг он потом опять заснет?

— Может, лучше пойдем в спальню? — робкое предложение непонятно с чего развеселило Рокэ, и тот расхохотался:

— Зачем, Тино?

— Но как же? — смятение и жар. И отчего-то испуг. Что-то странное сегодня в Вороне. Новое и незнакомое.

А он вдруг стремительно поднимается. Движение сильных, уверенных рук по плечам и расстегнутый мундир падает на пол. Ловкие, быстрые пальцы расстегивают ремень. И вот уже рубашка выпростана из штанов, и обжигающе горячие ладони легли на лопатки. Сладко вздохнуть и потянуться к губам. К таким теплым и нежным, и к таким родным. И пить поцелуй, словно воду. Или нет, пьянящий, терпкий нектар. А может ему чудится, и это всего лишь послевкусие «Черной крови» на его губах. Ох, Рокэ, Рокэ... Что ты со мной сделал?

И снова дрожь по всему телу, когда чужой язык касается неба. Такая легкая ласка, а почему-то слабеют колени. Но упасть ему не дадут. Держат крепко и надежно.

А горячие губы уже скользят по шее. И ты в ответ дергаешь и тянешь с Рокэ колет. На нем так возмутительно много еще одето... Но, ничего, вы справляетесь быстро. Платок, рубашка, ремень. Чуть толкнуть Рокэ в грудь, чтобы он сел обратно. А ты встаешь на колени и стягиваешь с него сапоги. Цепкие пальцы ловят тебя за подбородок. Заставляют поднять лицо. Можно подумать, он хочет сейчас заглянуть тебе в глаза. Но это же невозможно. Щемящей тоской за чужую беду прихватывает сердце. Ты ни в чем не виноват, но тебе сейчас больно. Ох, гордая, дерзкая птица, запертая в клетку своей слепоты. Если бы только одним своим желанием, можно бы было выпустить тебя...

А Ворон перехватывает за руку и тянет к себе на колени. А ты, не понимая, чего он хочет, начинаешь упираться. Вы, кажется, собирались на шкуры, или же нет?

Но спорить с Рокэ бесполезно. Он что-то для себя уже решил. И в который раз остается удивиться, сколько же силы кроется в этом гибком теле. Короткий рывок — и тебя уже заперли в кольце теплых рук.

— Неужели мне только показалось, что вас так заинтересовала идея с креслом, подсмотренная у Савиньяков? — насмешливый шепот прямо в ухо. Растрепанные каштановые прядки настырно липнут к губам. И тут же.. Ой! Больно! Кусаться-то зачем? Валентин невольно дернулся и понял, что раньше в жизни он никогда не краснел. Так, разве что заливался нежным румянцем. А вот сейчас... Он что, все его мысли, даже самые тайные, самые нескромные, в которых себе-то побоишься признаться, не то что произнести вслух, знает лучше тебя? И, даже незрячий, видит насквозь? А перед собственными глазами картина — выгибающийся Анри. Запрокинутая голова. Крепко зажмуренные глаза...

И все что осталось — ткнуться зардевшимся лицом в широкое плечо. Стыдно-то как! Мамочки...

А Рокэ почему-то опять смеется. И ласково шепчет.

— Мне тоже очень понравилось. Не бойся, я тебе помогу...

И Валентин чувствует, как на место смущению приходит уверенность. Все правильно и все хорошо. Ворон заставляет развернуться к себе лицом и подхватывает под ягодицы. Валентин немного ерзает, устраиваясь поудобней. Так ново и непривычно, но, пожалуй, неплохо. И можно целовать Алву в губы, и зарыться пальцами в тяжелые, мягкие пряди.

Как-как там Рокэ говорил? Нет ничего неподобающего если хотят двое... И пусть сегодня все эти дурацкие представления о приличии, вбитые чопорным северным воспитанием убираются к закатным кошкам. Валентину так нравиться все, что с ним делает Ворон. Он не хочет, да и не может ни в чем ему отказать.

Но кресло великого Алонсо! Тоже мне, ложе для пылкой любви. Мог ли предположить легендарный маршал, что его потомок так осчастливит семейную реликвию.

Валентин невольно фыркает от смеха, но послушно приподнимается, когда смоченные слюной пальцы Алвы проникают в него. И еле сдерживает вскрик. Убийственно точное касание и все тело выкручивает в сладкой судороге. А потом еще, и еще... Короткий, рваный вдох. Долгий, со стоном выдох. За что ж ты так мучаешь меня, а?

А блестящая шкура черного льва этой ночью может спокойно смотреть свои сны, в которых молодой, полный жизненной силы зверь бежит по выжженной солнцем степи. Куда-то далеко-далеко, к зыбким миражам на горизонте...

Из сладкого, накатывающего волнами, экстаза его вырвали резко и безжалостно. Валентин несчастно всхлипнул и потянулся к губам Рокэ, еще не понимая, за что его так наказывают.

Но Ворон был непреклонен. Стальные захваты на предплечьях, не вырвешься.

А перед глазами уже темно от желания. И тело все, почти как болит, ноет и требует долгожданной разрядки. Но тебе её не дадут. Коронная ухмылочка Ворона на красивых губах. И не пытайся до них дотянуться.

А голоса нет совсем. То ли сел, то ли сорван. Вместо этого — жалкий, беспомощный шепот:

— Что случилось, Рокэ? — и запоздалый, какой-то леденящий испуг, что действительно что-то случилось, что он сам, разнежившийся и совсем потерявший голову, сделал что-то такое ужасное, из-за чего Алва в один миг, из нетерпеливого, нежного любовника превратился в каменную статую из Старого парка.

— Ничего. Ровным счетом ничего, как ничего у вас было в Северной армии.

О как! Ты расслабился, Валентин. Ты забыл, с кем имеешь дело. А такой был милый, домашний Рокэ. Думал, что почти приручил его, да?

Но главный сейчас вопрос, что же будет дальше. Что на уме у Алвы? И с чего бы вдруг всплыл такой жаркий интерес к недавнему прошлому капитана своей личной охраны. Он подозревает его в неискренности, в излишней скрытности или же... Создатель! Письмо!

Приехавший вечером Лионель, пока он спал, наверняка занимался не только уменьшением поголовья винных бутылок из личных погребов соберано Кэналлоа. Наверняка Рокэ было нужно записать какой-нибудь документ. Кабинет. Папка с чистой бумагой... Какой же он растяпа!

— Ваше молчание, такое говорящее, герцог...

Валентин потряс головой, надеясь, что в мозгах хоть чуть-чуть прояснится. И он сможет найти нужные слова.

Нет, все напрасно. Какая там ясность мысли, когда вот так, распаленный, ты сидишь на коленях человека, один взгляд на которого заставляет тебя умирать от желания.

А он ведь тоже возбужден. И, пожалуй, не меньше. Валентин чувствует прижимающуюся к его животу пульсирующую, нетерпеливую плоть. И со слабым стоном прикрывает глаза и чуть двигается вперед. Почувствовать её сильнее хоть так, влажной от пота кожей, раз тебе пока отказывают в большем.

— Дрянной мальчишка, — шипит Рокэ и тоже кусает губы.

Но хватка на плечах слабеет. Алва вдруг резко наклоняется вперед и вбирает ртом напряженный, ставший таким чувствительным сосок. Чуть прихватывает зубами, обводит языком. У Валентина перед глазами уже плывут какие-то цветные пятна. Желание, немного отступившее, вновь начинает выжигать его изнутри.

А Рокэ снова отстраняется. И снова безмятежный холод на лице.

— Тино, я жду.

Валентин сам не знает, откуда вдруг в нем вскипает упрямство. Злое и задорное. А вместе с ним, приходит понимание, что если он сейчас подчинится, пойдет по легкому, но безотказному пути, и сделает то, что просит Рокэ, его это... разочарует. Пусть словами он требует одно, на самом деле ему нужно совсем другое. И что строптивость любовника для Ворона особый вид удовольствия, острый и яркий. Что ж, раз он хочет, Валентин даст ему это. И опять промолчит, вместо этого снова чуть двинув бедрами, чтобы в следующий миг вскрикнуть вместе с Рокэ, когда их члены прижмутся друг к другу.

А расплатой — сильные пальцы вплетаются в волосы на затылке, сгребают в горсть, и властно тянут вперед. Чужой язык врывается в его рот. Резко, без прелюдий, как таран в ворота штурмуемого замка. Рокэ целует его, пока у Валентина не заканчивается дыхание.

А потом вновь передышка.

— Язык вы не проглотили. Я только что проверил.

Валентин торопливо облизывает губы. Интересно, если так пойдет дальше, кто кого первым доведет до помешательства. Хотя Рокэ, как известно, и так сумасшедший. Значит его самого. Пора попросить поблажку:

— Что ты хочешь знать... — вместо голоса какой-то сип. А Ворон торжествующе ухмыляется:

— Чем вы так умудрились отличиться, что Рудольф Ноймаринен даже без вашей самоотверженности в отношении моей персоны был готов представить вас к повышению в чине?

Удивительно, интонации в голосе Алвы вполне соответствуют серьезности вопроса, а рука в волосах разжимается, ладонь ложится на затылок и нежно его поглаживает. Так приятно. Глаза сами закрываются от удовольствия.

— Вы запамятовали сударь, я вам уже говорил...

Уже лучше — не сип, но хриплый шепот. А Алва непонимающе хмыкает. Но руку не убирает.

— Ну, надо же! И когда это было? Раз уж вы так любезно заменяете мне глаза, то побудьте и моей памятью. Не стесняйтесь, прошу вас...

А Рокэ, кажется, нравится их разговор. Уголки губ опять чуть подергиваются, сдерживая зарождающуюся улыбку. А сам Валентин думает, что, связавшись с Вороном, и вправду чокнулся. И даже не заметил когда. Скажи ему кто полгода назад, что он будет сидеть в чем мать родила на коленях столь же раздетого Первого, ах простите, бывшего Первого маршала, а теперь регента государства Талиг, и вести почти светские беседы о кадровых расстановках в армии оного же Талига, Валентин бы в лучшем случае покрутил пальцем у виска. А доброхоту, сообщившему подобную новость, посоветовал бы найти хорошего врача. Кстати, полгода назад — отличная отправная точка.

— Прошлой зимой. Ну когда... Я вам говорил, что во всех поступках вы были мне примером...

Обескураженное выражение на лице Ворона, пусть всего на долю секунды, стоит многого. Но порадоваться отвоеванному преимуществу Валентин не успевает. Ладонь Рокэ обхватывает его член. И большой палец обводит головку. Сделать чего не ждут — главное преимущество Алвы. И утративший бдительность Тино расплачивается сполна: громким вскриком, новой волной дрожи и прокушенной губой.

— Не морочьте мне голову Валентин. За ваши подвиги полугодичной давности с вас вполне хватило полковника.

— Я не это имел в виду... Ааах...

Главное сейчас, сохранить контроль над дыханием. Потому что Рокэ уже тоже не терпится. Словесные реверансы довели и его. Руки уверенно ложатся на талию Валентина. Заставляют приподняться. Он чувствует упирающуюся в него твердую плоть. И теперь уже весь дрожит от предвкушения. Так сильно, что даже зубы начинают стучать, как от холода или в лихорадке. Но Рокэ снова держит его крепко, не давая двинуться ни туда, ни сюда. И Валентин опять кусает губы. Перед глазами все плывет и качается. Возбуждение, ненасытное, неудовлетворенное, вскипает в крови. Он весь сейчас — как взведенный курок.

Рокэ резко дергает его вниз и Валентин не успевает ни испугаться, ни подготовиться к боли. Наверное, поэтому её почти нет. Вместо этого перед глазами какая-то вспышка. И Валентин громко вскрикивает и непроизвольно сжимается. Рокэ протестующее рычит и вцепляется зубами Валентину в плечо. А потом опять неподвижность. И несколько долгих секунд, показавшихся часами, Тино хватает губами воздух.

И как гром среди ясного неба опять ровный и спокойный голос куда-то в шею:

— Дальше, Валентин, дальше. Сколько вас можно упрашивать.

Нет, он действительно не успокоится, пока не выпытает у него все. Душу вынет и сердце выгрызет. Измучает и себя и его, но получит свое. Он ведь по-другому не умеет, ты же знаешь. Иначе — это уже не он, а ты прекрасно понимал, на что шел.

И Валентин сдался. Выбросил серый флаг. И, отступая, получил что хотел. И упоительную нежность, и страсть. Не победил, но ничего и не проиграл.

— Ммммм... Это мы еще успеем... — отозвался Рокэ, когда часы в углу кабинета, неожиданно громко отбившие второй час пополуночи, выдернули Валентина из сонного оцепенения и он предложил им все таки собраться с силами, подняться и пойти в спальню.

Кто знает этих словоохотливых фамильных призраков дома Ветра, вдруг им придет в их полупрозрачные головы проверить порядок в доме. Валентину было мало что известно об их представлениях о нравственности, но право слово, не стоило её испытывать. Хотя, конечно, сидеть вот так, в обнимку было крайне приятно и очень уютно. И совсем не холодно.

За окном тихо шелестел дождь. Дрова в камине почти прогорели, и весь свет в кабинете Ворона был от крохотных синеватых всполохов, пробегающих по остывающим углям. Очень похожих на танцующих человечков.

На просветлевшие малость головы они еще раз обсудили маневр Валентина, которому на самом деле стоило присвоить имя Рокэ, потому как он один в один повторял эскападу тогда еще полковника Алвы.

— Никогда не буду писать книг по стратегии, как бы Лионель меня не уговаривал. Представляешь, Тино, какой карт-бланш я дам врагам Талига. Нет уж, пусть воюют по Пфейтфайеру. Им проще. И нам спокойнее.

А Валентин слушал низкий, с ленцой голос, и, прижавшись щекой к широкой груди Рокэ, чувствовал, как бьется его сердце. Вместе с дождем, заливающим всю ночь Олларию, оба ритма складывались в странную, но такую умиротворяющую мелодию.

А пальцы Рокэ неспешно перебирают волосы у него на макушке и Валентин счастливо вздыхает. Рука, обнимающая его за плечи чуть сильнее сжимается. Теплый воздух чужого дыхания касается тонкой кожи на виске. И Валентин с удивлением понимает, что Рокэ конечно расслаблен, умиротворен, но не настолько, на сколько можно было бы после всего того, что они вытворяли в любимом кресле победителя в Двадцатилетней войне.

Тонкие пальцы гладят его по скуле, Валентин вскидывает голову, чтобы в следующий миг впечататься своими губами в теплый, улыбающийся рот.

Рокэ снова хочет и Валентин понимает, что после всего, что было, он хочет тоже. Удивительно, но, наверное, ему никогда не будет достаточно это странного, загадочного, хотя уже нет, не настолько загадочного, но все равно, такого желанного человека.

Алва углубляет поцелуй и опять по позвоночнику счастливая долгая судорога предвкушения.

Валентин изворачивается и почти распластывается по Ворону, чувствуя бедром его поднимающийся член. Рокэ снова ловит его губы и теперь поцелуй глубокий и долгий.

Страсть крохотными огненными пузырьками начинает бежать по венам. Все быстрее и быстрее. И опять кружится голова.

— Останемся здесь? — когда, наконец, ему дают сделать вздох, шепчет Валентин.

Рокэ мотает головой и как-то смешно морщится, словно кот, которому по носу мазнули вареньем.

— Предлагаю немного сменить место нашей дислокации, герцог.

Ну да, в кабинете у Ворона много мебели. Кресла, софа у стены, но она узкая и жесткая, а еще ужасно скрипучая. Валентин даже испугался и подумал, что она под ним развалится, когда сел на нее в первый раз и она издала тоскливый протяжный стон. А еще есть широченный письменный стол. Леворукий и кошки его! Стол???

— Так, Валентин, у военного должен быть широкий кругозор. Это я вам как старший по званию говорю.

И хохочет, притискивая изумленного Тино к себе. Ну да, Ворон никогда не откладывает свои решения в долгий ящик.

Ну, как умудряется этот человек делать сразу несколько дел? Одной рукой подхватывает Валентина, поднимаясь с кресла, другой смахивает со стола кипу бумаг, не последней государственной важности. Тонкие листки летят на пол. Завтра Тино будет долго, очень и очень долго их собирать, а потом разбирать. А жадные, настойчивые губы не отрываются от шеи, втягивают, прихватывают нежную кожу. Валентин протестующее стонет, крутит головой. Но куда там! Рокэ и не собирается прекращать. Ему плевать. Словно он не понимает, что на утро там будут весьма приметные следы. Как тавро, как именная печать, на личной собственности властителя Кэналлоа. И их все равно не скроешь шейным платком...

Но на освободившийся стол, раздухарившийся не на шутку Алва укладывает его осторожно. Будто у него в руках хрупкая стеклянная статуэтка и её ненароком так легко сломать. Шальная мысль, что и эта часть обстановки в кабинете грозного и ужасного Ворона должна помнить Алонсо, смешит Валентина. Он фыркает и кусает губы. И смотрит на Рокэ. Так и подмывает спросить, верна ли его догадка, но слова застревают в горле.

И опять лицо у Алвы такое, словно это не он всего минуту назад жадно и горячо его целовал. Отстраненное и холодное. И голос вдруг абсолютно спокойный. Маршальский.

— А теперь Валентин, я еще очень хочу послушать про вашу дуэль с Арно Савиньяком...

Стоп! Откуда? В записке Ноймаринена этого же не было! Но жесткая сильная ладонь уже ложится на живот, прижимая и не давая дергаться. И в голове снова мутиться и опять не хватает воздуха. Под спиной гладкая, прохладная поверхность. Так приятно разгоряченному телу. Еще кто бы сжалился и подал глоток воды.

Но разве от Рокэ дождешься милости? Он поднимает и кладет одну ногу Валентина себе на плечо. А вторую просто поддерживает. Губы касаются светлой кожи на лодыжке. Легко прикусывает, опять целует.

А ладонь обхватывает вновь поднимающийся член. И снова дрожь по телу. Касания пока легкие, словно дразнится. Но какие же у него бесстыжие пальцы! И какие ласковые. Валентин совсем дуреет когда они — пока они опять оказываются в нем. Кажется, что уже мозги прикипели к черепной коробке. Тело, ничуть не желая слушаться того, что осталось от разума, просящее выгибается. Ему снова хочется больше. Он, кажется, чего-то шепчет, истово, словно молитву. А Рокэ, вдруг прерывает томительную ласку и усмехается, хищно и жестко:

— Ну, так ты станешь рассказывать, из-за чего вы сцепились с Арно?

Ох, пощады ему не будет. Не дождешься и не выпросишь. Но Валентин мотает головой, облизывает пересохшие губы и упрямо выдыхает:

— Нет...

— Нет? — красивая бровь насмешливо изгибается и Валентин понимает, что и в этот раз он сдастся. Но вот насколько быстро, еще вопрос...

Потом, много позже, когда ночь почти истекла, и за стрельчатыми окнами особняка Ворона забрезжил рассвет, они все-таки добрались до регентской спальни. Вдвоем и на своих ногах. Правда, измученный и истомленный вусмерть Валентин, опять чуть не отрубился прямо там, на широченном письменном столе. Как выяснилось помнившего не только Алонсо, но и Рамиро. Страшную семейную тайну ему таки открыл Рокэ, после того, как Валентин под принуждением выдал все подробности и условия своей стычки с Арно. Алва хохотал как сумасшедший, узнав, что по части гастрономических пристрастий Савиньяки умудрились-таки перещеголять его родичей-морисков. А когда Валентин уже почти задремывал, нежась в объятиях Рокэ, он вдруг вспомнил, что же в словах Ворона его насторожило:

— А откуда ты узнал про дуэль с Арно? Генерал Ариго рассказал?

— Нет.

— Значит Эмиль или Лионель? Да, точно, это Лионель. У него же, как ты говоришь, на меня теперь зуб.

— Тоже нет, Тино, — ласковый поцелуй в висок заставил довольно зажмурится, — Хотя конечно, поедание младшим из младших Савиньяков собственной шляпы это выдающееся событие для армии Талига. Мне, Валентин, в свое время, такого добиться не удалось. А я над этим столько работал!

— Дааа? И что?

Нежный щелчок по носу. А потом палец на губах.

— Вы, очень много хотите знать, герцог. А я имею право на свои маленькие ...ммм... секреты. Но вам ничего не мешает тоже попробовать их у меня... кхм... выпытать...

— Обязательно, — пробормотал Валентин, а в следующий миг уже действительно крепко и сладко спал.

Конец.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.