Горький шоколад

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Eleonore Magilinon
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Ричард Окделл
Рейтинг: G
Жанр: Drama
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: все права на персонажей принадлежат В.В. Камше.
Аннотация: Есть мнение, что в детстве больше нравится молочный шоколад, а какао вымещает сахар с годами. Неправда. Он всегда любил горький тёмный шоколад. Он похож на его жизнь. Никаких мечтаний и ни грамма сладости. Зато наивысшего качества.
Комментарий: написано на заявку Хот-Феста «Ричард. Современная реинкарнация (США или Англия), воспоминания о Кэртиане. Бессознательные, но отчаянные попытки узнать в ком-то из окружающих Алву. Джен или слеш — на усмотрение автора», седьмое исполнение. В тексте используются слова песни Oasis — Falling Down. Маленькое пояснение к тексту: в Гайд-парке по праздникам дают 41 выстрел, с Тауэра — 62.
Предупреждения: нет

The summer sun, it blows my mind
Is falling down on all that I've ever known

Серебристый «Астон-Мартин» ударил в глаза лучами автомобильных фар, окатил волной белоснежного света и растворился в полутьме сумерек за спиной. Следом пролетел чёрный «Ягуар», за ним эстафету подхватили другие безликие представители дорожного движения.

Лёгкий хлопок.

Звук лопнувшей автомобильной шины неотличим от звука выстрела, но на последний сразу же сбежится толпа «охранников правопорядка».

В случае, если кому-то повезло — или правильнее сказать, не повезло? — место будет затянуто оградительной лентой, начнётся допрос свидетелей, разгон зевак и журналистов, будет составлен протокол осмотра места происшествия...

Всё тонкости этого процесса Ричард успел изучить вдоль и поперёк, хотя до поступления в университет ещё целых два года. Кэмбридж уже ждёт его, где же ещё может получить лучшее в Соединённом Королевстве юридическое образование наследник одной из старейших и самых престижных адвокатских контор Лондона? Кто-то скажет, что сыну самого Эгмонта Окделла даже не надо беспокоиться о поступлении, как простым смертным, — и правильно скажет.

Вот только это — оборотная сторона жизни, в которой за каждую «А» будет спрошено, почему она не «А» с отличием, не говоря уже о том, что другим буквам алфавита права на существование не предоставлено. Жизни, в которой отец бывает дома по редким праздникам, не расщедриваясь на лишнее слово, кроме сухих наставлений «будущему продолжателю его дела», а мать считает своим долгом ограничить величину личного пространства детей до нуля. Вот и сейчас она обязательно спросит, где он был и почему так поздно вернулся.

Матушка может не беспокоиться — он не свяжется с сомнительной компанией.

У него, кстати, и друзей-то нет.

Только толпа мимолётных знакомых, набор тонких ниток, и ни одной, которая не оборвалась бы, стоит лишь легонько потянуть.

Однако не тревожить без нужды хрупкую паутину связей — тоже правило игры, а мятежников карают по законам высшего общества Старого Света со всеми его предрассудками.

Законы.

У Дика есть маленький секрет: он не любит законы. Не переносит. Порой ему хочется смеяться над абсурдностью их формулировок, а порой — удавиться от безвыходности прописанных ими ограничений. Не правда ли, оригинальный подход к вопросу для будущего блестящего юриста? Секрет, кстати, только потому, что это никого не интересует.

Единственное, что он любит во всём юридическом деле — удивительно точно выбранный образ его покровительницы. Фемида лишена возможности видеть реальность, и вершит своим мечом суровое правосудие слепо, в помощь ей даны лишь лживые показания да мерные весы, чашу которых кто-нибудь обязательно сумеет исподтишка наклонить в свою пользу.

Каждый раз, когда он думает об этом милом парадоксе, где-то внутри возникает странная горечь, та, что бывает, когда осознание какой-нибудь важной истины приходит слишком поздно, — странная и смехотворно глупая.

Господи, неужели это может быть не очевидно?

Time will kiss the world goodbye
Falling down on all that I've ever known

Мимо прошла компания девушек, сверкнув в тусклом свете фонарей серебром серёжек, оставила в воздухе шлейф духов, перемешивающийся с эхом звонких голосов.

Одна из них в притворном возмущении вздёрнула голову, точь-в-точь, как Айрис.

Сестра давно уже открыто заявляет, что первым делом после своего совершеннолетия устроится на работу и уйдёт из дома, и плевать ей на университет, если он будет мешать. Сумасшедшая. Она ведь правда может так сделать. Загубит себе жизнь... А может, и получится, Айрис умеет добиваться своего. Она — умеет...

В таком случае, разумеется, придётся прекратить с сестрой все отношения, это же публичный разрыв связей.

Пожалуй, он будет скучать.

Is all that I've ever known

Ведь Айрис была первым и единственным другом его детства.

Первым и единственным слушателем вдохновенных рассказов о необычном мире его сновидений. Тогда он ещё был светлым и радостным, напоминал миры книжек про гвардейцев и мушкетёров: со шпагами, пушками, благородными рыцарями и подвигами во имя чести и своей страны...

Во всяком случае, так утверждает Айрис.

Она временами всё ещё пересказывает ему эти истории. Правда, она говорит, что делает это исключительно, чтобы напомнить ему, каким он когда-то изволил быть. И кем стал, когда вырос.

Он делает вид, что не понимает, о чём она.

Он вырос ровно таким, каким его хотели видеть. А разве должно было быть по-другому?

Он ни о чём не жалеет.

И ловит каждое её слово, затаив дыхание.

Он-то уже давно не помнит собственных старых снов.

A dying scream makes no sound
Calling out to all that I've ever known

Теперь ему снятся только кошмары.

В них он тонет в болотной трясине, кажущейся живой и кричащей о помощи, там встаёт на дыбы, неся смерть, красавец-конь, и слышится надменный женский смех. Там он бродит в незнакомых переулках среди недовольных людей и безуспешно пытается найти чёрный камень, который, кажется, обязательно нужно куда-то возвратить, только он не помнит, кому и куда.

И где бы он ни оказался, его всегда преследует звон разбитого стекла.

А с утра он вновь оказывается в хмурой реальности. Мире высокомерных и непричастных зданий города, в котором он родился и прожил всю свою жизнь — и для которого так и не стал родным. Он знает это, он чувствует, что остался для современников Чосера и Диккенса мелкой соринкой под вековыми стенами. Они с высоты своих каменных седин одинаково равнодушны ко всем, но только он ощущает это каждую минуту своего пребывания, чувствует себя муравьём среди миллионов других, которые лишь забрели в этот аристократический город погостить на пару-тройку десятков лет.

В его снах камни давят на него каждое мгновение своим злым бешеным взглядом, и он — там, во сне — считает это высшим наказанием.

Считает, не понимая, насколько же это лучше, чем идеальное безразличие огромных пустых строений.

Ещё два года в этом городе. Целых два. Продержится ли он, или бездушный туман столицы возьмёт над ним верх?

Here am I, lost and found
Calling out to all

Королевский салют в честь монарха устраивается в Тауэре, по другим поводам — в Гайд-парке.

Ричард всегда приходит смотреть на салюты, на безупречно правильных офицеров в парадных мундирах, и каждый залп, выполненный заученными и выверенными движениями, отзывается в нём, неуклонно убеждая, что он видел и другие выстрелы, другие пушки, другие цели... Он даже был по ту сторону заграждения, рядом со свинцовыми красавицами, он сам направлял их далёкую предшественницу...

Каждый залп вырывает из омутов бессознательного очередную картинку.

Тяжёлые ядра, влетающие в стройные ряды идущих навстречу врагов. Рушащиеся укрепления, сбитое знамя...

Сорок одно воспоминание о том, чего никогда не было.*

Шестьдесят два свидетельства того, что даже неприступные крепости — на эти волшебные доли секунд он верит, уверен в том, чего не могло быть — тоже могут пасть.

Быть может, эти мгновения на самом деле — его единственное настоящее.

Моменты его радостей и разочарований, приключений и подвигов...

В них слишком мало времени. Его хватает только на залпы и эйфорию поля боя.

Там не успевают появиться бокалы с вином, кинжалы, клеймённые вепрем, и зелёные искажённые лица незнакомых мертвецов...

We live a dying dream

Каждый день он идёт по этому городу и каждый день город рушится с каждым его шагом. Небеса осыпаются на землю жидкими осколками, гордые небоскрёбы Сити обрушиваются на землю сотнями отражений в мутных лужах. А в висках гулом проносящихся мимо железнодорожных составов отбивают мелодию смерти гигантские валуны, равняя с землёй старинный замок из его снов. Родовой, фамильный замок — вот только чей?

If you know what I mean

Он снова смотрит вниз, перегнувшись через перила моста, и в который раз удивляется: глаза убеждают, что тёмные воды Темзы бурлят далеко внизу, а его всё не оставляет глупое ощущение, что они смыкаются у него над головой.

Над его насквозь правильной жизнью.

All that I've ever known
It's all that I've ever known

Во снах ему все еще видятся лица не знакомых более людей. В них не бывает радости и одобрения. Они смотрят зло, яростно, рассерженно, с укором, иногда со скукой, будто сквозь него, а вот улыбки на них бывают лишь приторно-слащавыми, лживыми, — он слишком часто видит их наяву, чтобы не узнать.

Эти лица — последние окошки в тот мир, одновременно абсурдно-надуманный и дышаще-живой, такой наивный и такой страшный...

Но ставни захлопываются, лица постепенно стираются из памяти.

И только одни глаза не забываются.

Те, что смотрят на него иначе. Огромные, пронзительно синие, они усмехаются, в них играют насмешливые искорки.

Когда-то он помнил его имя, помнил, что за нить связывала их в том, другом мире.

Теперь он всё забыл. Всё, кроме этих синих, невозможно синих глаз.

Его последний рубеж между сверкающим красками наваждением и безнадёжно пустой реальностью.

Catch the wheel that breaks the butterfly
I cried the rain that fills the ocean wide

Синих глаз не бывает.

Бывают небесно-голубые, бывают мутно-серые. Но не ясно-синие, цвета тайн и морских глубин.

Точнее, они, конечно, тоже бывают, линзы сейчас выпускают всех возможных цветов, даже радужные — в этом мире теперь и папоротники цветут — но он твёрдо знает, что эти глаза не из таких. Их синева идёт от природы, от рождения, от Бога, если желаете, и если он, разумеется, существует.

Эти глаза — живое, искрящееся горящим огнём настоящее чудо.

В этом мире нет места чудесам.

I tried to talk with God to no avail

Он понимает бессмысленность поисков. Обрывков воспоминаний о снах достаточно, чтобы видеть: такой человек не может жить в этом пустом, насквозь промёрзшем городе. Он выберет страну, где солнце светит душевно и ярко, а палящие лучи падают напрямик, не застревая в завесе свинцовых облаков.

Его не может здесь быть.

А он всё продолжает с безрассудным упорством искать его в каменном лабиринте безликих улиц.

Отчаянно искать и до замирания сердца бояться.

И даже не понимать, чего боится больше: того, что, найденный, этот человек с безумно синими глазами расскажет, наконец, что за мир всё ещё видится ему в осколках кошмаров, что он такого ужасного успел в нём натворить, упрекнёт и обвинит в случившемся...

... или того, что он просто равнодушно пройдёт мимо.

Calling Him in and out of nowhere
Said if You won't save me, please don't waste my time
© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.