Сломанные

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл Рокэ Алва/ОМП Рокэ Алва/Катарина Ариго
Рейтинг: NC-17
Жанр: Angst
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: История Рокэ Алвы, не рассказанная им самим.
Комментарий: нет
Предупреждения: смерти второстепенных персонажей

Идет ветер к югу, и переходит к северу,
кружится, кружится на ходу своем,
и возвращается ветер на круги свои.
(Еккл. 1:6)

Глава 1. Оллария

— Вввам не понять…

Мальчишка был совершенно пьян. Он то вскидывался, с фамильным упорством бубня что-то там о чести, благородстве и прочих химерах, то оседал обратно в кресло и недоумённо таращил глаза. Пушистая светловолосая голова покачивалась из стороны в сторону, будто луговой одуванчик на ветру. Эк его разобрало — и это с какой-то пары кубков. Впрочем, если вспомнить, откуда он явился… Марианна, кажется, предпочитает сладкие вина, а мальчишка — большой охотник до сластей. Во время редких совместных завтраков так забавно наблюдать, как он тянется за третьим по счету медовым пирожком и тут же, неумело маскируясь, хватает вместо него салфетку. А когда жуёт, на лице этакое невинное блаженство… Довольно.

Рокэ отложил гитару и встал. Дрова в камине почти прогорели, комнату заполнила густая, как шадди, темнота, лишь слегка разбавленная розоватым светом тлеющих углей, и в этом свете лицо задремавшего Окделла казалось нежным, как акварельный рисунок. Спал он беспокойно — хмурил брови, возился, вздрагивал. Рокэ встал, попытался поднять Окделла на ноги, но тот протестующе забормотал и свернулся в клубок. Неожиданно это напомнило о детстве — о приездах Карлито, о вечерах в компании его друзей, о волнующих рассказах про Торку… о времени, когда казалось, что впереди лишь самое лучшее. Старший брат всегда позволял младшему засиживаться допоздна, а потом относил его, уже совсем сонного, в спальню и укладывал в постель — матушка говорила, что Карлос станет превосходным отцом… Рокэ невесело усмехнулся. Потом всё-таки выдернул Окделла из кресла и взвалил на плечо. Бормотанье перешло в тихое недовольное хныканье, под аккомпанемент которого Рокэ, слегка пошатываясь, выбрался в коридор и без особых приключений сошёл вниз по лестнице.

В комнате оруженосца было темно, пахло глаженым бельем, книжной пылью и почему-то сдобой. Источник запаха Рокэ отыскал почти сразу — когда свалил Окделла на кровать и зажёг свечи на письменном столе: подле раскрытого томика дидериховских трагедий красовалась горка засохшего печенья. Рокэ тихо рассмеялся. Полутёмная комната, наполненная запахом Окделла, его сонным сопением и почти неслышным шелестом листвы за окном, вдруг показалась ему необычайно уютной. Он засветил маленькую масляную лампу, висевшую под пологом, стянул с незыблемо спящего мальчишки сапоги и присел на край кровати, лениво думая, что надо бы раздеть его и укрыть, а с утра прислать слугу с отваром горичника — тяжёлое, пропитанное вином дыхание и беспробудный сон обещали знатное похмелье. Окделл вновь что-то буркнул и, повернувшись на спину, разметал в стороны руки. Тусклый свет лампы золотил его волосы и пушистые ресницы с выгоревшими на солнце кончиками. Эти ресницы вдруг странным образом взволновали Рокэ: они трепетали, как крылышки бабочки-капустницы, и их хотелось потрогать, а потом проверить, не осталось ли на коже следов золотистой пыльцы. Рокэ даже потянулся к лицу спящего Окделла, но вовремя удержал себя, вздохнул, сел поудобней и задумался.

…Катарина, Сильвестр, Лионель и ещё куча народу, словно сговорившись, твердили о сходстве мальчишки с покойным отцом. Рокэ слушал, кивал, отпуская шутки, которых от него ждали, а про себя дивился людской слепоте. Он хорошо помнил герцога Эгмонта, молчаливого и основательного, как статуя серебристого надорского мрамора — помнил его тяжёлые размеренные шаги, крупные руки, в которых шпага казалась тонким прутиком, и неподвижный, усталый взгляд серых глаз. Эта усталость была непреходящей. Эгмонт всегда выглядел так, будто не спал неделю, — шёл ли он в бой, читал ли письма из дома или вставал на «линию», — и в ту минуту, когда его тело распростёрлось на топкой земле Ренквахи, Рокэ ощутил странное облегчение: ему подумалось, что уж теперь герцог Окделл наконец-то отдохнёт вволю.

Новый Повелитель Скал действительно был на диво схож с прежним. В день святого Фабиана Рокэ даже замер на миг, увидев в ряду унаров знакомый профиль под шапкой взлохмаченных ветром русых волос. Однако сходство это, при всей его разительности, оставалось лишь внешним. Да, Ричард Окделл смотрел на мир отцовскими серыми глазами, не понимал шуток, не умел улыбаться и совершенно так же, как отец, хмурил широкие брови… но если от Эгмонта вечно тянуло холодом, как из глубины горного ущелья, то рядом с его сыном Рокэ то и дело хотелось расстегнуть воротник — близость мальчишки словно бы обдавала его жаром.

Первые дни, которые Окделл провёл в доме на улице Мимоз, были омрачены болезнью. Угрюмый и, кажется, перепуганный, он безвылазно сидел в своей комнате, и Рокэ даже с некоторым нетерпением ждал момента, когда можно будет присмотреться к мальчишке поближе. Момент пришёл — и в полной мере оправдал ожидания. Окделл оказался беспечен, как воробей, неуклюж, как жеребёнок, и подвижен, как капля ртути. Он вертел головой, таращил глаза, морщил нос, нервно теребил манжеты, ёрзал в седле, нарочито резким голосом понукал своего куцехвостого скакуна и смотрел со смесью восхищения и любопытства на всё, что было ему внове. С последним получилось забавно, ибо внове герцогу Окделлу было решительно всё: от южных сладостей, которые подавали к столу в доме Рокэ, до фресок Нового дворца. За ним постоянно надо было приглядывать. Стоило отвлечься ненадолго, как мальчишка то застревал в толпе гуляющих на ярмарке, то проигрывался в пух и прах, то цеплял где-то простуду, до колик веселя прислугу гнусавым голосом и опухшей физиономией, то вызывал на дуэль семерых разом. Он не ходил, а бегал, запинаясь о ковры и пороги, не говорил, а захлёбывался словами, не обижался, а впадал в ярость. Однажды Рокэ втихомолку подсмотрел через приоткрытую дверь, как Окделл читает — зрелище оказалось неповторимое. Мальчишка не оставался в неподвижности ни секунды: шелестел страницами, повторял шёпотом понравившиеся строки, хмурился, устремлял горящий взгляд куда-то в дальние дали, вздрагивал, накручивал на палец прядь волос, раскачивался на стуле. Впрочем, пробудившаяся у него страсть к чтению оказалась определённо кстати — по крайней мере, пока Окделл торчал в библиотеке, за него можно было не опасаться.

Рокэ с самого начала всячески выказывал, что мальчишка для него лишь обуза. По сути, тот обузой и был — наивный, ребячливый, взятый под опеку лишь из необходимости уберечь Надор от охотников прибрать провинцию к рукам и всё глубже увязающий в паутине, которую умело плели лапки Штанцлера. Но Рокэ — следовало наконец-то это признать — недооценил обаяние Окделла. Час за часом, день за днём, тот подходил всё ближе и ближе, и когда Рокэ наконец осознал, что оруженосец занял в его жизни непозволительно много места, он вдруг испугался. Не проклятия и не того, что Окделл связан с ним на целых три года — найти способ, чтобы избавиться от его общества, не составляло труда, — а желания оставить глупого и вроде бы совершенно ненужного мальчишку себе.

…Семнадцать лет. Мелкие золотые веснушки на переносице — как прилипшие песчинки. Ладони шершавятся островками мозолей. Лицо и тело ещё угловатые, полудетские. Будто статуя, не доведённая до совершенства резцом скульптора: скулы очерчены чётко, подбородок твёрд, а округлые щёки словно хранят воспоминание о младенческой пухлости; плечи широки, в движениях рук сквозит отменная сила, но ключицы в распахнутом вороте рубашки кажутся странно хрупкими. Полнейшее неумение прятать чувства. Рокэ веселился, наблюдая, как Окделл яростно кусает губы, следя за карточной игрой, умилялся, когда тот с испугом посматривал на Моро, бесился, заприметив, каким восторженно-плывущим взглядом мальчишка провожает королеву… На него самого Окделл, впрочем, тоже смотрел — то со страхом, то с восхищением, то так гневно, что Рокэ казалось: пламя в серых глазах вот-вот подпалит ему мундир. И было до странности приятно сознавать, что особа Первого маршала вызывает у его оруженосца больше эмоций, чем все карты, морисские скакуны и прекрасные дамы вместе взятые…

Ричард застонал во сне. Рокэ, вздрогнув, сощурил глаза на циферблат часов и тихо присвистнул — надо же, засиделся на этом девственном ложе до полуночи. Уже не девственном, впрочем, — стараниями прекрасной Марианны… Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, встал и решительно взялся за окделловские сапоги. Мальчишка явно одевался второпях — чулки его были даже не подвязаны и собрались на лодыжках складками, пояс перекручен. Подавив ребяческое желание пощекотать круглую розовую пятку, Рокэ высвободил безвольно тяжёлого Окделла из колета, помедлил и всё-таки снял с него штаны. Внезапно его ноздри дрогнули. Давным-давно, в Торке, Рокэ любил сидеть у камина: когда принесённые с мороза сосновые дрова прихватывало огнём, они начинали пахнуть смолой, сперва слабо, потом остро до головокружения — и точно так же сейчас усилился запах тела Ричарда. Пряная солоновато-горькая смесь пота и вина, смешной, воробьиный какой-то, запашок от спутанных волос, душный аромат розы… Странно, мальчишка же у нас сторонник чистоты и простоты, как подобает эсператисту. В толпе придворных презрительно морщит нос, а к благовониям Рокэ вечно принюхивается — осторожненько так, словно кот к разлившемуся молоку… ах да. Конечно же. Прекрасная Марианна.

Мысль о баронессе, посредством которой Рокэ рассчитывал вышибить из дурной головы Окделла засевшее там Её Королевское Величество — и, кажется, не преуспел, ибо тот за весь вечер ни словом не помянул красотку, — неожиданно показалась неприятной. Рокэ хмыкнул, а потом вытряхнул Окделла из подштанников. Мальчишка остался в одной рубахе, которая немедленно задралась до пупка. Он вдруг блаженно вздохнул и раскинул ноги — бесстыдство этого движения было совершенно младенческим, но зрелище, которое открылось Рокэ, с младенцами ничего общего не имело. Рокэ почувствовал жар — сперва загорелись щёки, потом шея, потом по позвоночнику будто стекла струйка кипятка. Надо было немедленно отвернуться, задуть свечи, выйти вон… Но он не мог. Член Окделла, вырвавшийся на волю из плена одежд, радовал глаз, даже будучи полусонным, тяжёлые на вид яйца хотелось взвесить в ладони, а густая поросль русых кудряшек в паху так и просила: запусти в нас пальцы.

Рокэ с трудом проглотил слюну, тяжело помотал головой, разгоняя загустевшую кровь, и всё-таки встал с кровати. Оторвать взгляд от Окделла не получалось — и тот, словно почувствовав это, снова вздохнул, завозился и вдруг — у Рокэ даже в ушах зазвенело — перевернулся на живот. Круглые бело-розовые ягодицы выпятились, на напряжённых ляжках проступили мышцы. Окделл что-то промычал во сне, но Рокэ не разобрал слов — ему было уже не до того. Вспышка похоти оказалась столь сильна, что ослепила его и напрочь выжгла остатки соображения.

Он рванул свой пояс — отчаянно, зло, как самоубийца, резкими движениями прилаживающий к потолочному крюку верёвку, — спустил штаны на бёдра и нырнул в постель своего оруженосца. Ладони коснулись чужого тела, и жар сменился ознобом, а низ живота будто окаменел. Кожа на ляжках у Окделла была горячей и невообразимо нежной. Рокэ прильнул к мальчишке, вжался членом в тёплую щель меж его ягодиц и заскрипел зубами — трение о влажную от пота кожу, щекотка крошечных волосков и податливость мягко-упругой плоти были восхитительны до умопомрачения. Отчаянно хотелось пойти до конца, присвоить себе это безмолвное, сонное тело, первым изведать его внутренний жар… но мысль, что испытает мальчишка, разбуженный столь оригинальным способом, всё-таки удержала Рокэ от непоправимых действий. Впрочем, ему хватило — меньше, чем через минуту зад Окделла стал мокрым, хоть выжимай. Рокэ поднялся на вытянутых руках, моргнул, прогоняя из глаз муть блаженства, и тупо уставился на покрасневшие ягодицы и слипшиеся от семени волосы на мошонке.

Повелитель Скал продолжал незыблемо спать. Он не проснулся, даже когда Рокэ вытирал ему зад и ляжки подолом собственной рубахи, а после того как его накрыли одеялом, блаженно вздохнул и свернулся в клубок, будто кот у камина. Рокэ натянул штаны и на цыпочках пошёл к двери. Выйдя в коридор, он облегчил чувства давно привычным способом — школа жизни в Торке и на «Каммористе» в своё время изрядно разнообразила его лексикон — и, умирая от злости, направился к себе.

…После вылитого на голову кувшина воды сознание окончательно прояснилось. Некоторое время Рокэ вышагивал по спальне, мысленно обращаясь к самому себе с речью, в которой преобладали всё те же сухопутно-морские выражения, потом рухнул в кровать и закрыл глаза. Под веками мельтешили разноцветные пятна. Алые цветы граната, зелень воды в Алвасетской бухте, белоснежные башни замка… Он любил свой край, любил всей душой — пожалуй, Кэналлоа осталась единственным, что Рокэ Алва ещё мог любить. Родная земля была у него внутри, как кровь в сердце и воздух в лёгких, а воспоминания о доме всегда придавали сил. Но среди этих воспоминаний притаились те, от которых голову сдавливала тошнотворная боль, и которые хотелось вышвырнуть из памяти.

Если бы это ещё было возможно.

* * *

…Детство и раннее отрочество Рокэ протекали почти безоблачно. Дома его называли presente, «подарочком», — он появился на свет, когда родители, к тому времени похоронившие двоих детей, уже не ожидали прибавления в семье. Столь поздние роды, правда, изрядно подкосили здоровье и ухудшили нрав матери — герцогине Долорес было уже далеко за сорок, — но герцога Алваро рождение сына лишь уверило в неиссякаемой мужской силе. Маленький Росио стал его любимцем. Конечно, большую часть времени отца удерживали вне дома государственные дела, однако, появляясь в Алвасете, он почти своё внимание уделял младшему сыну. Под его присмотром Росио в трёхгодовалом возрасте усадили в седло; в пять лет отец вручил ему морисский кинжальчик, на рукояти которого красовалась бесценная чёрная ройя; в шесть — выписал со всех концов страны лучших менторов и мастера фехтования. Отец же и приохотил Росио к игре на гитаре, научил драться не только оружием, но и кулаками, в любую погоду начинать утро с морского купанья, ходить под парусом, как заправский рыбак, и общаться на равных со всеми, будь то убелённый сединами сьентифик или остроглазый марикьярский пират. Мать не протестовала. Её младший, невзирая на привитые менторами изящные манеры и запойную страсть к чтению, походил скорее на портового мальчишку, нежели на дитя герцогского дома, но Долорес Алва понимала, что любовь даст больше, чем равнодушие. Росио жил чудесной и беззаботной жизнью: его тела не касалась розга ментора, слуги боготворили своего маленького господина, и даже детские хвори обошли его стороной. Братья, особенно Карлос, весельчак и балагур, обожали Росио, а сестра, с которой в сознательном возрасте ему довелось увидеться всего несколько раз, баловала подарками — стоило кораблю из Багряных земель войти в порт Алвасете, в замок вскоре прибывал посланец нар-шада с какой-нибудь морисской диковиной.

Этот тёплый многоцветный мирок не исчез в одночасье. Нет, он разрушился медленно и неумолимо, как разрушается под ударами ветра казавшийся вечным горный утёс… Внезапно умер старший брат — сгорел от лихорадки, едва выйдя из Лаик. Родители перенесли этот удар с достоинством — хотя, возможно, дело было в том, что болезненный Рубен, бледная копия их первенца Рамона, не был ими особенно любим. Семилетний Росио не плакал. Он просто молчал, глядя из окна на чёрные стяги на башнях, и ненавидел сладковатый запах ладана, пропитавший весь замок. Но время шло, и по истечении траура его жизнь постепенно вошла в прежнюю колею: книги, блеск шпаги в руке, свежий ветер с моря, тайные прогулки с мальчишками из рыбацкого посёлка, хлопанье паруса и плеск волн, приезды отца и редкая ласка матери. Росио было двенадцать, когда пришла горькая весть от Шауллаха-ар-Агхамара: избранная жена его, Инес, скончалась, не перенеся страданий в час своих пятых родов. На сей раз траур был короче — а Росио без дозволения ушёл на мыс, нарвал охапку фиолетовых колокольчиков, любимых покойной сестрой, и, размахнувшись, швырнул в воду. Цветам, конечно, было не доплыть до Багряных земель… Он смотрел, как они тонут в волнах, и слизывал с губ солёные капли — то ли брызги морской воды, то ли слёзы.

Мать пыталась искать утешения в вере. Сперва замок наводнили олларианские «аспиды» и монахини — вернулся мерзкий запах ладана, в часовне ежевечерне шли заупокойные службы. Потом герцогиня, которая не покидала Алвасете лет восемь, пожелала встретиться с кардиналом Диомидом. Росио пришлось сопровождать её. Путешествие стало унылым и скучным: Оллария, которую он помнил смутно, не произвела большого впечатления и в этот раз, кардинал выглядел старым замшелым пнём, шестнадцатилетний король Фердинанд — полнейшим болваном. Впрочем, его неловкие попытки завести дружбу пробудили в Росио что-то вроде жалости. Лишь старший секретарь Диомида, Сильвестр, показал себя весьма приятным в общении — Росио знал, что отец уважает этого человека, и заранее проникся к нему тёплыми чувствами. Самого герцога Алваро в столице не было, он разбирался с дриксами в Хексберг.

После возвращения домой мать окончательно ушла в молитвы, а Росио с новыми силами взялся за ученье. До Лаик оставалось немногим больше года. Карлос в письмах выражал надежду, что Росио станет первым в выпуске, и следовало не посрамить славу брата, который в свое время выказал себя отменным унаром, а теперь с честью служил под началом своего бывшего эра, маркиза Ноймара. Росио зубрил грамматику, землеописание и историю, каждое утро до седьмого пота тренировался со шпагой, а вечерами запирался у себя, надеясь избежать визита в часовню. Впрочем, это удавалось ему редко. Обычно мать вызывала сына через слугу — именно поэтому, услышав очередной робкий стук в дверь, Росио только поморщился, застегнул колет и, переполненный раздражением, вышел из спальни.

Он не сразу понял, что происходит нечто непонятное. Потом заметил, что слуга явно не в себе, что у него трясутся руки — и, до дрожи испугавшись за мать, стрелой полетел в соседнее крыло: что-то подсказало ему, что искать надо не в часовне. Дверь спальни герцогини была распахнута. Росио вбежал туда и замер, едва не налетев на отца.

Герцог Алваро даже не скинул дорожный плащ. Бледный и безмолвный, он стоял напротив матери — а та медленно пятилась от него, шурша подолом юбки по морисскому ковру. Лицо герцогини было неподвижно, но её простёртые вперёд руки метались, как птичьи крылья, будто бы надеясь оттолкнуть, отогнать что-то — шелестели длинные рукава, тонкие пальцы были скрючены, будто в судороге.

— Долорес, — хрипло сказал отец.

— Нет, — эхом пробормотала мать, не прекращая своей чудовищной пантомимы. — Нет. Нет… — и сорвалась, закричала пронзительно и страшно: — Не-еет! Лэйе Анэмэ, я не хочу! Пощадите, не надо!

Абвениатская божба в устах той преданной олларианки, которой мать выказывала себя весь год, была столь ужасна, что Росио шарахнулся в сторону. Только теперь он разглядел, что отец сжимает в руках какой-то свёрток, кинжал и шпагу. Эта шпага была знакома Росио — в прошлый свой приезд Карлос хвалился подарком своего бывшего эра и даже позволил брату сделать пару выпадов. Росио был счастлив подержать в руках клинок, уже испивший крови дриксов… По спине заструился ледяной пот, грудь пронзила молния боли. Росио, шатаясь, схватился за рукав отца.

— Долорес, прошу тебя. Здесь мальчик.

Отец с трудом шевелил посеревшими губами. Мать дёрнулась, перевела обезумевший взгляд чёрных глаз на Росио — и вдруг завизжала на одной ноте, как животное под ножом, забилась и рухнула навзничь. В спальню вбежал бледный лекарь, за ним толпа камеристок и горничных. От шума, топота и плача у Росио помутилось в голове. Обдирая шитьё отцовского мундира, он медленно сполз на ковер и провалился во тьму, успев только услышать чей-то хриплый крик.

…Теньента Карлоса Алвасете, заслонившего собой генерала Ноймара, похоронили в семейном склепе за замком. Матери не было на погребении — она лежала в горячке, а хмурые лекари твердили о подорванном здоровье и потрясении, от которого женщина в её возрасте может и не оправиться. Спустя две недели отец вызвал Росио к себе. Не отводя взгляда, он сообщил, что дела требуют его возвращения в Хексберг — дриксенский экспедиционный корпус был разбит, но следовало окончательно завершить «малую войну» в Придде. Отец сказал, что маркизу Алвасете, которым Росио теперь стал, надлежит быть опорой и поддержкой семье, и особенно собственной матери. Тогда отупевшему и обессиленному горем Росио его слова показались справедливыми. Лишь долгие годы спустя, глядя на своего четырнадцатилетнего племянника Берто, забавлявшегося с любимым щенком, он вдруг с тяжёлой ненавистью подумал, что в первую очередь о семье должен бы был позаботиться муж и отец.

Алваро Алва отбыл на защиту Талига. Его сын остался в отчем доме. Разумеется, не одиночестве: в Алвасете был старый управляющий, которому Алваро доверял, как себе, и с которым постоянно обменивался письмами; были советники, казначей, комендант замка и прочие, кому надлежало поддерживать на ходу отлаженный механизм огромного хозяйства, пока герцогиня лежала в беспамятстве. При Росио по-прежнему находилось четверо менторов. Никто не требовал от него взять на себя бремя управления провинцией — хотя постепенно его начали привлекать к делам в качестве будущего соберано. Но смерть брата и болезнь матери обрушились на Росио слишком внезапно. Он утратил присущую ему легкость нрава и живость мысли, и впервые в жизни начал мучиться бессонницей и приступами тоски.

Через три недели здоровье герцогини неожиданно пошло на поправку — вскоре лекари объявили, что угроза смерти отступила. Спустя два месяца Долорес Алва смогла встать с постели и даже вышла в сад. Но это была уже совсем другая женщина. Горе разорвало тончайшие нити, которыми, по утверждениям сьентификов, крепится к телу душа, и срастись заново эти нити не смогли — а на тех, что связали лекари, остались грубые, спутанные узлы. Она почти не разговаривала, покорно позволяла одевать, причесывать и кормить себя, но явно не понимала, зачем это нужно. Единственное, что могло хотя бы ненадолго оживить её, было присутствие Росио — с ним она даже могла иногда разговаривать, интересовалась делами, а порой робко гладила по голове. С течением времени желание видеть сына стало у нее навязчивым. Герцогиня по десять раз в день заглядывала в комнаты Росио, и только убедившись, что тот никуда не пропал, спокойно возвращалась к себе. Лекари признали себя бессильными.

Когда в Алвасете вернулся отец, мать его то ли не узнала, то ли не захотела узнавать — на все попытки завести беседу она только отворачивалась с болезненной гримасой на лице. Алваро, которому нужно было возвращаться в столицу, решил забрать остатки своей семьи с собой. Росио даже обрадовался этому. Но радость была недолгой: мать еле-еле позволила обрядить себя в дорожное платье, а увидев карету, начала с совершенно неженской силой сопротивляться и кричать почти так же ужасно, как кричала, узнав о смерти Карлоса. Не помогло даже присутствие Росио. Отец спешно велел созвать консилиум лекарей, и те, посовещавшись, сообщили, что здоровье герцогини уже невосстановимо, и её следует либо поместить в приют для душевнобольных, либо просто спокойно ждать конца, который, судя по состоянию её сердца, уже не за горами. На следующий день Алваро сказал сыну, что о Лаик этой осенью он должен забыть. Росио, разумеется, не стал спорить: с утра мать уже дважды навестила его, а когда он вернулся с конной прогулки, пришлось бежать бегом — герцогиня уже с полчаса металась по замку, разыскивая сына. Но слово «должен» он возненавидел раз и навсегда.

Отец уехал, и Росио вновь остался с матерью. Он не желал ей смерти — просто не мог, хотя прекрасно понимал, что освободиться сможет лишь после похорон. Один из менторов посоветовал ему уделить внимание редким наукам, чтобы как-то сгладить необходимость почти безвылазно сидеть в замке. Совет был хорош. Росио взялся за алхимию, философию и астрологию, начал учить древние языки и читать медицинские трактаты. Он даже получил некоторые навыки в хирургии — под руководством замкового лекаря. Время пошло немного быстрей, тем более, что здоровье матери и впрямь стало ухудшаться, и она все реже и реже вставала с постели. Как-то Росио заметил, что она перебирает пачки писем, присланных когда-то сыновьями и дочерьми. Он попробовал читать ей вслух. Это явно успокаивало герцогиню — она слушала внимательно, улыбалась, временами начиная мечтательно бормотать что-то наподобие: «У Рубена двое сыновей, но он хочет ещё и дочку», или «Карлос слишком молод для брака, но невеста так хороша, что я, пожалуй, не стану чинить мальчику препятствий». Мать всё дальше и дальше уходила в созданный ею самой мир — мир, где её дети выживали, заключали браки, дарили ей внуков, и все вокруг были счастливы. Наслушавшись писем, она могла спокойно проспать всю ночь и по утрам вела себя совершенно спокойно, давая Росио возможность выбраться в город или просто проскакать галопом по побережью. Он был счастлив и этим. Тем паче, что в то время у него как раз появилось куда и к кому скакать.

…В то утро Росио был в дурном настроении. Мать вела себя мирно, но рэй Гонзага, который обучал его фехтованию, после тренировки обронил фразу: «В Лаик вы заткнёте за пояс любого, мой дор». Мастер хотел лишь похвалить его, но понимание, что, сложись всё по-иному, Росио уже больше четырёх месяцев поражал бы унаров своими талантами, оказалось ужасно неприятным. От Лаик мысли перескочили на покойного Карлоса, захотелось плакать — чего Росио себе давно не позволял — и он окончательно впал в меланхолию. Надо было срочно чем-то развеяться. Росио лениво покопался в книгах, вызвал повара, приказал тому приготовить к обеду «что-нибудь… ну, вкусненькое, сам придумай», и решил съездить в город. Мэтр Дуарте, лекарь, прошлый раз обещал ему редчайшую гальтарскую рукопись о врачевании ран.

Стоял первый месяц зимы, море в бухте было похоже на зелёную шёлковую скатерть. Привратник помчался докладывать о визите важного гостя, а Росио, оставив эскорт у ворот, вошёл во внутренний двор и увидел сидящего на бортике фонтана незнакомца в чёрной школярской мантии. Тот увлечённо читал, время от времени отщипывая от грозди винограда крупные ягоды и с наслаждением отправляя их в рот. Росио тихонько кашлянул. Незнакомец поднял голову, вздрогнул, едва не выронив свое лакомство, и вскочил. Это был юноша примерно лет восемнадцати, высокий, совершенно необычной для Кэналлоа внешности — у Росио дух захватило при виде белокурых волос, темно-синих, почти фиолетовых, глаз и нежного румянца на щеках. Незнакомец низко поклонился и замер. Росио совершенно неприлично глазел на него, не зная, что сказать, и опомнился лишь когда с галереи торопливо сбежал мэтр Дуарте.

— Мое почтение дору, — сказал старик. — Могу я представить вам своего племянника? Готье Легран, к услугам вашей милости. Готье, поздоровайся с господином маркизом Алвасете.

— Моё почтение, господин маркиз.

Незнакомец оказался сыном младшей сестры Дуарте — он обучался в столичной академии и приехал к дяде по заданию одного из наставников, желавшего получить сведения о традиционной кэналлийской медицине. Росио принял приглашение на завтрак. За столом они с Готье то и дело косились друг на друга, но разговор шёл как-то не очень — смущало присутствие лекаря. Спустя час Росио вернулся во двор. Готье вынес ему обещанную рукопись — принимая её, Росио ощутил тепло пальцев своего нового знакомого и тут же решился.

— Вы надолго в наших краях?

— Думаю, не меньше месяца, господин маркиз, — ответил Готье. Он смотрел почтительно, но без раболепия и с явным интересом. У Росио сладко заныло внутри.

— Хотите взглянуть на замок Алвасете? — спросил он небрежно. — Я, признаться, немного заскучал, сидя здесь, — хотелось бы услышать новости из столицы.

— Конечно, господин маркиз, с радостью. А когда я могу навестить вас?

— Скажем, завтра. Приходите с утра — я предупрежу слуг.

Готье рассыпался в благодарностях. Росио благосклонно кивал и любовался его румянцем и разворотом широких плеч, которые не портила даже школярская мантия. По дороге домой он думал о новом знакомом беспрестанно — и гадал, что из этого знакомства выйдет. По всему выходило, что нечто очень даже приятное.

…То, что мужские тела волнуют Росио значительно больше женских, он понял очень рано: ему не было ещё и четырнадцати. Глядя на юных крестьянок, которые, задрав рубашки до середины бёдер, подпрыгивали в чане с виноградом, он только веселился — но при виде полунагих рыбаков, их напряжённых мышц и резких движений, его охватывала лёгкая дрожь, а в низу живота появлялось пугающее и приятное ощущение невесомости. Рыбаки — как и молодые солдаты замкового гарнизона, и конюхи, и даже приятель отца граф Савиньяк, белокурый красавец, — частенько навещали его в ночных снах. После одного такого сна Росио впервые уронил в постель семя и проснулся в полнейшем ужасе.

Некоторое время он думал, что один такой, но тут на помощь пришла библиотека. Роясь на верхних полках, Росио обнаружил парочку переведённых с гайифского романов, сказание о неком непобедимом отряде, воины которого были связаны любовью друг к другу, и сборники старинных гравюр — плотские забавы в них были представлены во всём своём разнообразии. Некоторые сонеты достославного пиита Дидериха тоже наводили на вполне определённые мысли. В довершение он прочёл историю Марка и Лакония, которая произвела на него неизгладимое впечатление — в основном из-за рисунков. Решив, что мужчинам было дозволено вожделеть мужчин лишь в древние времена, Росио загрустил было — но однажды приехавший на побывку Карлос привёз с собой очередную компанию приятелей. Поздним вечером Росио застал в саду двоих теньентов из окружения брата. Он впервые увидел живьём, как ласкают друг друга мужчины, и едва не потерял сознание от восторга — еле-еле успел добежать до спальни, где немедленно впал в грех рукоблудия. Наутро его распирало от желания поговорить с кем-нибудь. Теньентов Росио трогать побоялся, брата тоже, обсуждать такое с менторами было вообще немыслимо. Он поразмыслил и поделился увиденным с приятелем из рыбацкого посёлка — шестнадцатилетний Родриго уже неоднократно выказывал себя дельным советчиком. Не подвёл он и в этот раз.

— «Гайифский грех» это называется, — заявил Родриго, выслушав друга.

Они с Росио голышом валялись на берегу маленькой бухточки. Волны с тихим плеском бились о песок, вечернее солнце золотило хлопья прибрежной пены, а на скалах пронзительно верещали чайки.

— Хотя… по мне так и не грех. Кому что нравится. Да и вообще… Это же так. Забава. Моряки вот частенько развлекаются, и не только они. С девчонками ж возни много, да и того… жениться ещё заставят. Но вообще жениться надо, конечно. Без сыновей плохо. Хотя некоторые обходятся — вон, отец рассказывал, что в Пуэбла-де-Ельтес двое парней сошлись. Дом себе поставили, рыбой торгуют — семьи, конечно, покричали, а что тут сделаешь? Так и живут. В прошлом году на Зимний Излом забрёл к ним монашек и давай гундеть: грех, мол, семя не туда проливаете, Создатель накажет…

— И что? — нетерпеливо спросил Росио.

— Да ничего. За ворота его выставили и сказали, что со своим семенем как-нибудь сами разберутся. А в деревне на смех подняли. Ну, он и ушёл восвояси.

Они расхохотались. Родриго повернулся набок и взглянул на Росио с интересом.

— А вы, дор, кому-нибудь давали себя… трогать? — спросил он осторожно. Росио замер.

— Нет… — прошептал он, непроизвольно придвигаясь к приятелю. В глазах Родриго блеснуло понимание.

— Зря. Это приятно, дор.

«Это» действительно оказалось приятно — до такой степени, что после этого вечера Росио не раз позволял приятелю прикасаться к себе и даже научился дарить ответные ласки. Родриго был весьма приятен на ощупь и не болтлив. Но через месяц умер Карлос, и Росио думать забыл о развлечениях такого рода — ему даже сны перестали сниться. И вот теперь Готье Легран заново пробудил в нём вожделение, которое стало ещё ярче и головокружительней. Должно быть, потому, что Росио успел подрасти. Ложась в постель, он мечтал о завтрашней встрече — даже мысль о том, что мать теперь боится чужих, и гостей в замке не было уже почти полгода, не заставила его пожалеть о своём приглашении.

Готье пришёл — он с восторгом осмотрел картинную галерею и парадные покои замка, восхитился лошадьми в конюшне и робко выразил желание навестить «господина маркиза» ещё раз. Господин маркиз был не против. Они начали встречаться почти ежедневно. Мэтр Дуарте явно поощрял такое знакомство племянника — он беспрекословно отпускал Готье, а тот, кажется, и вовсе позабыл, для чего приехал в Кэналлоа. Спустя несколько дней Росио повёл его в гранатовый сад — показывать там по зимнему времени было нечего, но он и не собирался. Всё случилось быстро, почти без слов. Просто в какой-то миг встретились руки, а потом и губы — это был первый поцелуй Рокэ, и голова его кружилась, а сердце млело, разливая в груди сладкую слабость. Готье прижимал его к себе, шептал, как Росио красив, как он, Готье, даже мечтать не смел о возможности к нему прикоснуться... Сонные гранаты роняли на их головы пожухлые листья, а где-то в вышине слышался тоскливый птичий крик.

Ни мать, ни слуги ничего не замечали — Росио старался быть осторожным. Но временами он забывал обо всём, и тогда они с Готье обменивались торопливыми ласками где придётся — на конюшне, под укрытием прибрежных скал, всё в том же гранатовом саду. И чем дальше, тем меньше этого хватало: Росио мечтал увидеть любовника полностью нагим, воображал по ночам красоту его тела, нежность кожи в самых потаённых местечках и восторг наслаждения. К тому же его терзала мысль, что уже совсем в скором времени Готье предстоит вернуться в столицу. На исходе второй недели они договорились, что Готье тайком придёт в замок после наступления темноты и останется до утра.

Вечером Росио до хрипоты читал матери письма, а когда она наконец-то уснула, со всех ног кинулся к себе. Он отослал слугу и спустился в сад — за тайной калиткой уже ждал закутанный в плащ Готье. До спальни они дошли без приключений. Тихо стукнула дверь, на плечи тотчас легли тёплые ладони — и Росио полетел, раскинув крылья, полетел в жаркие небеса, пылавшие розовым рассветным огнём. Готье был намного опытнее его, он уже показал, как головокружительно хорошо становится, когда ласкают ртом, и даже осторожное скольжение его пальцев между ягодиц не напугало — лишь заставило вспомнить гравюры из библиотеки и всхлипнуть от вожделения. Склянка с маслом в руках Готье и нежное: «Ты подготовился, да? Как я просил», — усилили это чувство. Росио потянул любовника на себя, застонал, принимая тяжесть его тела, вздрогнул от предвкушения, когда ощутил в себе чужой палец. Потом стало немного больно. Росио хныкнул, Готье что-то ласково прошептал и погладил его мошонку. В следующий миг страшно заскрипела дверь, глаза обожгла вспышка света, и через плечо Готье Росио увидел замершую на пороге спальни белую фигуру.

Мать сдавленно ахнула, выронив свечу, и растворилась в темноте коридора. Охвативший Росио ужас был так велик, что он несколько секунд даже не мог пошевелиться. Потом все-таки спихнул с себя растерянного Готье, свалился с кровати, подхватил брошенные на ковер штаны и выскочил следом за матерью. Но той уже не было. Готье что-то крикнул, тоже вскочил, но Росио даже не оглянулся — он, как был, босиком, побежал в крыло герцогинь. У входа в покои спала в кресле дежурная камеристка. Росио, в жизни не поднимавший руку на слуг, едва справился с желанием дать ей пощёчину. Потом набрал в грудь воздуха и открыл дверь.

В спальне горели свечи. Мать стояла на ковре у кровати — её обращённый на сына взгляд был неподвижным и мутным. Какое-то мгновение Росио ещё надеялся, что она не поняла или не запомнила увиденного, но герцогиня вдруг медленно подняла руки. Тонкие пальцы в чешуе серебряных перстней дрогнули — и, словно десять крошечных змей, впились в лицо герцогини. Она молча терзала кожу ногтями, разрывая её, — царапины почти сразу набухли кровью, на белую ткань ночного одеяния покатились алые капли. Рокэ отчаянно вскрикнул и бросился к ногам матери.

— Матушка, прошу вас! — его колотило от ужаса. — Прошу вас, перестаньте!

— Почему? — совершенно ясным голосом произнесла Долорес Алва. — Почему они? Почему не ты?

Росио в мольбе обнял её колени. Герцогиня оттолкнула его — брезгливо, как надоедливого пса.

— Дрянь, — сказала она так же ясно. — Убирайся прочь.

В спальню вбежала насмерть перепуганная камеристка. Росио с трудом встал и повернулся к двери.

— Почему? Почему они? Тония… Рамон… — ударило ему в спину безумное бормотание, — Рубен... Инес… Карлос… мальчик мой, Карлито…

Росио пошатнулся. В коридоре ему пришлось ухватиться за стену — так, скользя по ней ладонью, он сумел сделать несколько шагов и, еле передвигая ноги, пошёл к себе.

Мать скончалась неделю спустя — за всё это время она не произнесла ни единого слова. Готье Легран покинул Кэналлоа днём позже. Росио принесли письмо от него, но он, не читая, швырнул его в камин. Ещё через месяц приехал отец — он провёл час в семейном склепе, потом пришёл в комнату Росио, молча потрепал его по голове и велел готовиться к отъезду. Первый маршал Талига желал, чтобы сын его, с честью отдавший последний долг своей матери, был теперь с отцом. Впереди была столица, потом Лаик, а потом — служба тому, кто пожелает взять в оруженосцы маркиза Росио Алвасете.

…Впрочем, теперь он уже не был Росио. Росио оставался в Кэналлоа — в Олларии мог быть только Рокэ.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.