Сказочник

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Альдо Ракан/Уолтер Айнсмеллер
Рейтинг: NC-21
Жанр: Angst
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: нет
Предупреждения: AU, ООС, брейнфакинг)), пытки, прижигание, порка, игры с кровью, упоминание казни через повешение, расчленение, смерть персонажа

Mutato nomine de te fabula narratur —
Если имя изменить, то сказка сказывается о тебе

— …и стали они жить-поживать в любви и благоденствии, а менестрели по всему королевству слагали баллады, воспевая красоту своей королевы — кожу её, белую как снег, губы, алые, как кровь, и волосы, чёрные, как дерево на оконной раме. Вот и конец сказочке… Твою кавалерию, ты что насупился-то?

— А про кого всё-таки эта сказка? — Альдо, привычно устроившись у ног бабушки, смотрит на неё снизу вверх и хмурит светлые брови. Матильда смеётся.

— Что значит «про кого»? Ты чем слушал-то? Про принцессу и лесных духов, про кого ж ещё!

— Все сказки на самом деле про людей. И притчи всякие, и легенды, — упорствует принц. — Так ментор говорит!

— Он тебе ещё не то скажет, ты больше слушай, — фыркает Матильда, но тотчас спохватывается, — то есть, если, конечно, по делу… тьфу, запутал меня! Ступай лучше, да переоденься — полдень, Кариани вот-вот явится. И старайся, слышишь, парень? Два уэрта за урок — шутка ли!

— Слышу, — бурчит Альдо и неохотно поднимается с пола.

…Опять размахивать этими глупыми палками! Будь у него настоящая шпага… но учитель говорит — не раньше, чем через год. Старый седой дурак… а вот у принцессы из Матильдиной сказки волосы были, как черное дерево. Должно быть, это очень красиво. Кем же она была, принцесса эта? Может, и впрямь жила когда-то на свете, расчесывала свои волосы, улыбалась алыми губами… Встретить бы такую — уж он бы не позволил упрятать бедняжку в стеклянный гроб!

* * *

Проходят годы, и Альдо Ракан убеждается, что ментор во многом был прав: возможно, не все сказки написаны про людей, но все люди чем-то похожи на героев сказок — кто-то меньше, кто-то больше. Матильда вот точь-в-точь та старуха, что осталась на берегу с разбитым корытом — только у нее не корыто, а шадские пистолеты и до тошноты надоевшие рассказы о годах былых. Бедняга Робер похож на глупую простолюдинку, посланную в погреб за пивом и тотчас навоображавшую себе всяких ужасов — когда друг начинает заунывно пророчить грядущие беды и несчастья, Альдо с трудом удерживается от смеха: «родится у нас сыночек, пойдет он в погреб, мотыга свалится — и убьёт его до смерти!» Дикон напоминает всех сказочных принцев разом — юных болванов, что влюблялись в портреты и, очертя голову, кидались спасать оригиналы этих портретов то из драконьих лап, то из великаньих пещер. Глупыш полон неистовой, нерассуждающей жажды любви — даже не любви, просто желания быть нужным хоть кому-нибудь, и Альдо умело обращает часть этой жажды на себя, купаясь в чужой преданности — простой, безыскусной, и такой умилительной. Генерал Люра хитер и алчен, но глуп — глядя на его мёртвое тело, Альдо вспоминает жадного карлика, разорвавшего себя пополам… Их много, так много, этих сказочных героев, они повторяют один другого, и это становится скучным — пока однажды Альдо Ракан не попадает прямиком в одну из своих любимых сказок.

«Волосы чёрные, как дерево на оконной раме, кожа бела, как снег, губы алые, как кровь…»

При одном взгляде на Уолтера Айнсмеллера полузабытая история всплывает в памяти Альдо, и он замирает, пристально разглядывая красивое лицо. Бывший узник Багерлее явился засвидетельствовать почтение будущему королю Талигойи — говорит гладко, смотрит почтительно и улыбается, сверкая белоснежными зубами. Но взгляд его чёрных глаз ускользает от Альдо, как тень летучей мыши в сумерках, и сразу становится любопытно — что прячется за ним, что угнездилось внутри барона Айнсмеллера. Альдо задумчиво покусывает губу. Он откладывает в сторону присланные тюремным комендантом бумаги — ай-яй-яй, а барон-то, оказывается, любитель некуртуазно обойтись с дамами — интересуется, чем занимался тот при дворе Оллара, и заявляет:

— Мне нужны верные люди, которые смогут навести порядок в столице. С завтрашнего дня будете исполнять обязанности цивильного коменданта. Справитесь? — «Хочешь вести наше хозяйство, все содержать в чистоте да порядке?»

— Ваше Высочество! — Айнсмеллер кланяется, облизывая до странности яркие губы, — я почту за честь…

— Славно. Рескрипт будет подписан нынче вечером, — «…можешь у нас остаться, и всего у тебя будет вдосталь».

* * *

Робер похож на собственную тень — лицо его бледно, волосы в беспорядке, и даже кончики усов печально обвисли вниз. Чего ему не хватает, чего?!. Альдо переводит взгляд на Айнсмеллера и незаметно улыбается: на фоне тусклой физиономии Первого Маршала красота цивильного коменданта кажется ослепительной. Затянутое в чёрный бархат тело таит в себе гибкую животную мощь, как лапа морисского леопарда — блеск стальных когтей. Округлая шея бела, словно мраморная колонна, губы алеют подобно лепесткам цветка… «Зеркальце-зеркальце на стене, кто всех красивей в целой стране?..» Робер что-то бубнит, Альдо отчаянно хочется заткнуть надоеду, но внезапно он различает в унылом бормотании слова, неприятные, как скрип вилки по фарфору: «Карваль», «мародеры», «тюрьмы переполнены». Как же всё это не к спеху!

— Что значит, переполнены? — резко говорит он. — Какие, к кошкам, тюрьмы — вешать их, чтоб другим неповадно было, вешать на Фабиановой площади! Публично, разумеется. И пусть повисят подольше — чернь, о которой ты так печёшься, будет в восторге, поняв, как деятельно властитель Талигойи защищает их собственность!

Робер бледнеет ещё больше и опускает голову. Да что ж за несчастье такое… Сбоку раздаётся негромкое покашливание, и Альдо видит преобразившееся лицо Айнсмеллера. Так-так-так… Кажется, новый комендант горит желанием показать себя в деле.

— У вас другое предложение, барон? — мягко спрашивает Альдо.

— Упаси Создатель, Ваше Высочество! Но если мне будет позволено кое-что сказать…

— Говорите-говорите. Мы с герцогом с удовольствием выслушаем.

— Ваше Высочество, осмелюсь заметить: грабежи совершались в той части города, которую населяет простонародье. Покарать преступника там, где он грешил, будет, как это… более наглядно. Я предложил бы площадь Блаженного Хьюберта. Квартал мастеровой, народ там злопамятный, да и трупную вонь они способны перенести без вреда для себя, — Айнсмеллер тонко улыбается. — Можно выставить караул и не снимать тела хоть месяц — тоже… для наглядности.

Последнюю фразу он произносит нежно, почти чарующе. Альдо с удовольствием кивает, игнорируя болезненную гримасу Робера. Ничего, погримасничает — и перестанет, когда нужно было решить вопрос с гоганами, он тоже гримасничал, а насколько чисто сработал потом. Впрочем, как всегда.

— Отличная мысль, барон. Суток вам хватит?

— С позволения Вашего Высочества, за ночь всё будет подготовлено, — мурлычет Айнсмеллер. — Поставить виселицы — сущий пустяк, а объявить вашу волю можно с утра. Уверен, что к обеду на площадь сбежится полгорода.

У Робера такое страдальческое лицо, будто ему под нос сунули целое блюдо варёной моркови. Альдо кусает губы, сдерживая неуместную сейчас улыбку.

— Быть по сему. Приступайте… Уолтер.

Кажется, или, услышав из уст сюзерена собственное имя, барон Айнсмеллер слегка вздрогнул? Нет, вовсе не кажется… неужели прекрасная принцесса из породы обычных похотливых кошек? Что ж, увидим.

* * *

Закутанный в простой тёмный плащ Альдо в сопровождении четырёх, тоже переодетых, гвардейцев, прибывает на площадь к самому началу казни. Ликтор, сбиваясь, зачитывает приговор, хмурая толпа приглушённо гомонит, неподалёку тихонько подвывает какая-то баба. Альдо не слушает. Его взгляд прикован к статной фигуре цивильного коменданта. Жаль, далековато, но кое-что всё же можно разглядеть — когда солдаты вытаскивают вперёд первого осуждённого, и над площадью, перекрывая все остальные звуки, повисает прерывистый, как лисье тявканье, умоляющий визг, барон Айнсмеллер склоняет голову набок. Ни дать, ни взять — ценитель, наслаждающийся скрипичным концертом. Бьют барабаны, мелькает в воздухе черный платок. Ветер шевелит перья на шляпе Айнсмеллера — Альдо жалеет, что под широкими полями не разглядеть выражения лица.

Толпа продолжает гудеть, но торжество правосудия приветствуют немногие — нестройные редкие выкрики наводят Альдо на мысль, что крикуны стараются, отрабатывая денежки. Да и плевать. Впрочем, в честь коронации надо будет кинуть простонародью кусок послаще. Рассыпать в толпу мелкие монеты и сладости? Напоить чернь дешевым вином? Накладно — в нынешней-то ситуации — но придётся. Впрочем, это все позже… К крайней виселице волокут последнего осуждённого, и Альдо вдруг замечает, что барон что-то шепчет одному из цивильников. Тот торопливо взбегает на помост. Альдо подзывает ближайшего гвардейца.

— Узнай, в чем дело. Но тихо.

Он не отрывает глаз от застывшей в седле фигуры. Спина Айнсмеллера явственно напряжена, взгляд устремлён на трясущегося грабителя и солдат, затягивающих на его шее петлю. Стучит рухнувший на помост чурбак, осуждённый начинает свой последний танец, а цивильный комендант вдруг вытягивает шею, как девчушка, увидевшая в руках торговки шёлковые корсетные шнурки. А ведь ты забылся, дружок. Забылся. «Как тебе идет, девочка… дай-ка я зашнурую тебя как следует…» Альдо поворачивает голову к вернувшемуся гвардейцу.

— Ну?

— Ваше Высочество… Господин барон… велели помедленней.

Голос у гвардейца растерянный, но Альдо довольно улыбается.

— Вот как. Что ж, едем во дворец.

…Да, он был прав. Уж эта принцесса таит в себе много интересного.

* * *

— Ты окончательно настроишь против себя горожан, — глухо говорит Робер. — Этот мерзавец не в себе, ему… ему же нравится смотреть на повешенных! Раньше, говорят, собак да женщин мучил, а теперь охотится за мятежниками. Он…

— Кто говорит? — безмятежно спрашивает Альдо. Робер сжимает губы, как морская раковина — створки.

— Не помню. Многие. Ты же знаешь, за что он угодил в Багерлее. Убери его куда-нибудь, слышишь, Альдо? Неужели ты не хочешь, чтобы подданные тебя любили?

Конечно, хочет, так спокойнее, но куда эти самые подданные, в сущности, денутся?

— Полюбят ещё. А Айнсмеллера не трогай. Он нужен мне таким, как есть.

…И впрямь нужен. На приемах Альдо почти непроизвольно шарит взглядом по приглашённым, выискивая в толпе черноволосую голову барона, прислушивается к его низкому певучему голосу и смеху. Не может быть, чтобы красавчик оказался просто любителем потешить себя чужой болью — в нём есть что-то ещё, что-то непонятное и будоражащее, Альдо чует это, как притравленная легавая. Не рискуя больше наблюдать за Айнсмеллером во время публичных казней, он решает взглянуть на него в более интимной обстановке — и возможность не заставляет себя ждать.

— …Студиозусы, — кривит губы цивильный комендант, — обычные шелудивые щенки, прошу прощения за грубость. Вообразили себя спасителями отечества. Ничего, на каторге им найдут достойное применение.

Альдо пробегает глазами еженедельный доклад о происшествиях в столице — всё то же, что и обычно, но шайка сопляков, раскидывавших в трактирах свои жалкие вирши с призывами к бунту, подвернулась как нельзя кстати — и хмурится.

— Возможно, с этими юношами следует побеседовать более серьёзно, — говорит он, — выяснить, кто внушил им подобные идейки… куда вы их препроводили, барон?

— К Лоре, Ваше Высочество, — в глазах Айнсмеллера отсветом ночного костра мелькает огонёк, а острый кончик языка пробегает по нижней губе — у Альдо на миг перехватывает дыхание. — Дворян среди них нет, так что…

— Займитесь ими сегодня же. И я буду присутствовать на допросе — тайно, разумеется.

Огонёк в глазах становится ярче, алый рот на миг приоткрывается, словно от удивления. Айнсмеллер склоняет голову.

— Как прикажете, Ваше Высочество.

— Встретимся за воротами в семь часов пополудни. — «Ну, а теперь дай-ка я тебя как следует причешу».

...Бывшее аббатство святой Лоры, вместилище для безродных преступников, коим предстоит каторга или галеры, встречает Альдо сырым запахом гнили. Он морщится и достаёт надушенный платок. Айнсмеллер повторяет его жест, прикрывает нос клочком золотистого шёлка — Альдо тотчас вспоминает, как мелькнул в воздухе другой платок — чёрный. Любопытно, Айнсмеллер использует его только во время казней?..

— Всё готово?

— Да, Ваше Высочество. Я решил начать с самого наглого — некий Пьетро Бонилья, кэналлийских кровей. Редкостный мерзавец, скажу я вам.

Кэналлийских, значит… замечательно. Альдо вспоминает о том, кто сейчас надёжно упрятан в Багерлее. Ещё одна принцесса… узница в темной башне… Нет, это это потом. Каждой сказке — своё время.

— Ведите.

— Благоволите надеть маску, Ваше Величество. И осторожней — лестница здесь крутая.

Смазливое личико студиозуса блестит от пота, и непонятно, отчего это с ним — то ли от страха, то ли от жара пылающего камина. Альдо незаметно оглядывает допросную, любуясь сводчатым потолком,, широкой скамьёй, дыбой и разложенными приспособлениями — названия ему незнакомы, но внешний вид вызывает приятное волнение. Не ответив на поклон дознавателя, он опускается в кресло и замирает, наслаждаясь спектаклем. Поначалу Бонилья и впрямь ведёт себя с редкостной наглостью — на вопросы не отвечает, только временами шипит что-то на своём мерзком наречии. Даже когда солдаты сдирают с него всё до нитки и тащат к скамье, он только злобно скалит зубы. Но Уолтер Айнсмеллер выступает вперёд, и этого хватает, чтобы жалкий фарс прекратился — мальчишка бледнеет, глядя на него, как крольчонок на дайту. Альдо беззвучно выдыхает. Его барон нынче прекрасен, как ожившая гальтарская фреска — тёмные кудри почти сливаются цветом с бархатом плаща, оттеняя белоснежную кожу, а глаза сверкают, как чёрные ройи.

— Привязывайте… нет, не так. Лицом вверх, — медленно говорит Айнсмеллер.

Первые удары плети ложатся поперёк впалого живота. Потом выше. Ещё выше. И ещё — почти рядом со светло-коричневым соском. Бонилья корчится и скрипит зубами. Айнсмеллер что-то негромко говорит палачу, и новый удар рушится на низ живота мальчишки — Альдо даже успевает заметить, как примялись пружинистые чёрные кудряшки в паху — будто трава под лезвием косы. Кончик плети рассекает нежную кожу бедра. Айнсмеллер быстро облизывает губы. Какие же они алые… алее, чем проступившая кровь. Но как же мешает визг этого кошкина школяра — ненадолго же его хватило.

— Говорите, молодой человек, не вынуждайте нас причинять вам новую боль, — дознаватель опытен, его голос звучит спокойно, почти сочувственно. — Кто склонил вас к преступному виршеплётству? Говорите — и вы будете немедля возвращены в камеру.

— Мэтр Вукрэ говорит правду, — так мог бы мурлыкать любимый кот Леворукого, но это Айнсмеллер. — Просто скажи. Тебе же больно, очень больно… а может быть ещё больней, поверь. — Нежно, ах, как нежно, словно бы он шептал милую чепуху в ушко измученного ласками любовника. — Три-четыре подобных удара по твоему… по твоему клинку, и его можно будет навеки упрятать в ножны. Ты же понимаешь это, Пьетро? Ты ведь такой умный мальчик.

Альдо цепляется за подлокотники кресла, впитывая шёпот Айнсмеллера, как иссохшая от летнего зноя земля — дождевую влагу. Уолтер склоняется над лежащим так низко, что его волосы почти касаются потного плеча мальчишки. Черное на белом. Красиво. Слова текут с алых губ так плавно, так завораживающе. Кажется, Айнсмеллер снова забылся. Кажется, он тоже испытывает боль… Альдо вздрагивает, подаётся вперёд. Вот оно. Но оно ли?

— Не хотите? — мягко, будто лекарь капризному больному, произносит Айнсмеллер. — Жаль. Попробуем другое. Гиш, накали брусок.

Вид зажатой клещами раскалённой железной пластины ввергает мальчишку в панику — он, как угорь, вертится в путах и снова орёт свою тарабарщину. Брусок льнёт к его груди в пышущем жаром поцелуе — шипения обожжённой кожи не услыхать из-за дикого визга. Медленно расползается по белой коже краснота, выбухает полупрозрачный, розоватый пузырь ожога — и так же медленно в паху Альдо расправляет лепестки цветок жгучего удовольствия. Но причиной тому не истерзанная плоть глупого школяра. Альдо смотрит в лицо Айнсмеллера. Чуть заметно дрожащий подбородок. Полуоткрытые губы. Болезненно сведённые брови. И глаза. Широко открытые, беспомощные, полные по-детски откровенного восторга — и такой же откровенной зависти.

Ты любишь боль, мой прекрасный. Но ты не жаждешь дарить её — нет, совсем нет. Ты хочешь эту боль для себя самого.

Альдо встаёт и, ни слова не говоря, направляется к выходу. Вслед ему несётся неумолчный крик Бонильи — раздражающий, скучный и уже ненужный. Айнсмеллер догоняет Альдо на середине лестницы.

— Ваше Высочество?

Альдо оборачивается. Айнсмеллер стоит парой ступеней ниже, его мраморно-белый лоб поблескивает от испарины, в глазах удивление.

— Что-то…

— Думаю, дальше вы справитесь без меня, — говорит Альдо со спокойной улыбкой. — А вечером доложите о результатах следствия. Я предупрежу гимнета, чтобы вас пропустили. Вы же придёте… Уолтер?

Он медленно поднимает руку — Айнсмеллер следит за его движением настороженно, как пугливый, ещё необъезженный линарский жеребец. Альдо касается прохладной шеи над кружевом рубашки, нажимает на крохотную ямку под кадыком. Сильнее. Ещё сильнее. Айнсмеллер замирает, потом вздрагивает всем телом, и с его губ срывается чуть слышный стон. Длинные ресницы трепещут — а в черных глазах недоверие и почти безумная надежда.

— Мой… мой принц…

— Я буду тебя ждать. Приготовься доставить мне удовольствие, Уолтер — ты заслужил.

Альдо легко взбегает по лестнице — уже на самом верху он оглядывается и с трудом удерживает улыбку. «…Куда же я дену свои яблоки? Хочешь, подарю тебе одно из них?»

Оглушённый Уолтер Айнсмеллер по-прежнему стоит неподвижно. Взгляд его намертво прикован к сюзерену — должно быть, именно так смотрела сказочная принцесса на подаренный ей плод — прекрасный плод, напоённый сладкой отравой.

* * *

В полумраке кабинета глаза Айнсмеллера кажутся огромными, как у Закатной Твари.

— Ваше Высочество. Я, признаться, не уверен, что понял вас так, как надо…

Ох. За эти два часа ты успел подумать, мой прекрасный. И испугаться. Но ничего, с этим мы сейчас справимся.

— Да всё ты понял. Иначе бы тебя здесь не было.

Альдо, улыбнувшись, запирает дверь. Айнсмеллер напряжённо следит за ним и всё облизывает губы — припухшие, почти пунцовые сейчас. Боишься, как же ты боишься. И как это сладко.

— Разденься, Уо-олтер.

Вновь это нервическое содрогание — тебе точно нравится слышать из моих уст своё имя. Замечательно. Я это запомню.

— Тебе будет легче, если я начну первым? — «Погляди, я разрежу яблоко на две половинки, румяную съешь ты, а белую съем я».

Альдо скидывает колет, распускает воротник рубашки. Айнсмеллер непроизвольно хватается за собственный воротник — руки у него дрожат так, что крупный топаз родового перстня похож на огонёк мечущегося светлячка.

— Давай же. Смотри, что я приготовил для тебя — сегодня мы начнём с малого, но тебе понравится.

Альдо указывает на стол — при виде лежащих там хлыста и небольшого кинжала с узким лезвием, зрачки Айнсмеллера расплываются, как прожжённые искрами дыры на тёмном шёлке. Альдо подходит ближе, мягко накрывает ладонью трясущиеся пальцы. Первые петли они расстёгивают вместе, потом красавчик дёргается и торопливо разрывает оставшиеся. Колет и рубашка падают на пол, Айнсмеллер берётся за пояс штанов и неуверенно смотрит на Альдо.

— Мне… я… я ведь должен снять всё, мой принц?

— Конечно. Ты же помнишь, как чудесно выглядел сегодня тот бедняга в допросной. А ты будешь выглядеть много лучше, Уолтер.

Короткий всхлип. Айнсмеллер чуть ли не выпрыгивает из сапог — тихо звякают об пол звездчатые шпоры. Альдо помогает ему избавиться от штанов и белья, опускает ладонь на плечо — мраморно-белое, широкое, гладкое — и легонько царапает его ногтями. Скользит рукой ниже, коротко приласкав сосок, поглаживает твёрдый живот. Паха не касается — не уверен, что вообще это сделает, ласкать интимные места дамам ещё куда ни шло, а этот пусть справляется сам. Кстати, возможно, ему и не потребуется.

— Чулки оставь, — пусть нагота этого покорного тела будет прекрасна своей незавершённостью. — Где твой платок? Не этот, чёрный… подай его мне. Теперь хлыст. Отлично. Ложись на стол. Лицом… вниз.

Спина Айнсмеллера и твёрдые округлости его зада белы, как зимнее поле. Было бы жаль портить столь девственную красу, но Альдо уверен, что, расчерченная алыми узорами, она станет только лучше. «И упало три капли крови на снег»… сказка.

— Кто-нибудь уже делал с тобой такое? Отвечай, Уолтер.

— Не… нет, мой принц.

— Хорошо.

Альдо медленно ведёт рукоятью хлыста вдоль позвоночника, потом меж ягодиц. Снова этот всхлип — и изумительная в своей покорности дрожь разошедшихся в стороны бёдер. Теперь прижать поплотнее и потереть ложбинку. Рукоять обтянута мягкой кожей, это должно быть приятно. Альдо прижимается к Айнсмеллеру, даже через штаны ощущая жар его тела, просовывает руку меж прохладной поверхностью стола и тёплой щекой. Какие влажные и неожиданно нежные губы… нежнее зажатого в пальцах шёлкового платка.

— Зажми его зубами. Кричать запрещено — помни об этом.

Хлыст рассекает воздух с красивым свистящим звуком. Но прочие звуки ещё красивее — упругие щелчки выдубленной кожи о мягкую плоть, тихие стоны, быстрое, торопливое дыхание. Айнсмеллер извивается на столе, дразня и радуя взгляд то дрожью впившихся в край стола пальцев, то запрокинувшейся головой, то выгнутой поясницей. Альдо откровенно любуется им — особенно алыми, как росчерки молний, следами хлыста. На ягодицах они ярче, чем на спине, а некоторые уже сочатся рубиновыми капельками. Жаль только, рука быстро устаёт… впрочем, можно заняться кое-чем другим.

— Встань, Уолтер. Ты сможешь.

Айнсмеллер движется всё с той же завораживающей покорностью — кажется, сейчас он сделает всё, что бы Альдо ни пожелал. Медленно отлипает от стола, вытаскивает изо рта платок, поворачивается. У него сильно дрожат колени, один чулок сполз до самой лодыжки. Как же он хорош сейчас, с этой вздымающейся грудью, полуоткрытым пунцовым ртом, блестящими дорожками на щеках… И взглядом — измученным, восторженно-умоляющим.

— Ложись обратно — теперь на спину. Да, будет больно. Но это ведь и хорошо, верно… Уолтер?

Ещё один взгляд — хрустальный от набежавших слёз. Скрипит стол — и тут же слышится короткий, спешно задавленный вопль: выронив платок, Айнсмеллер прикусывает пальцы. Альдо треплет его по дрожащему животу и берёт кинжал.

— Тихо. Ты должен вести себя как можно тише, понимаешь? — «будь настороже, дверь никому не отворяй».

Осторожно, почти не касаясь, провести острием кинжала вокруг прижатого к животу члена — багрового, роняющего с обнажённой головки мутную росу. Дрожь усиливается, Айнсмеллер тихо рычит, почти вгрызаясь в свой палец. Его огромные глаза смотрят в потолок с безумным отчаянием вожделения. Теперь обвести пупок — уже немного посильнее. Как же его трясёт… так недолго и поранить — но не к этому ли мы шли? Вот и кровь, наконец. Крошечные бусинки — яркий бисер на белоснежном шёлке, лучшие столичные вышивальщицы — ничто по сравнению с будущим анаксом Великой Талигойи. Теперь вот здесь — над самым лобком, где кожа так безнадёжно тонка: скользнуть кромкой заточенной стали и оставить глубокий, мгновенно проливающийся алым порез — как росчерк пера под рескриптом. О, какой изумительный стон. Айнсмеллер выгибается в безмолвной мольбе — и Альдо, смилостивившись, проводит пальцем по его члену, от мошонки до натянувшейся уздечки. Брызнувшее семя смешивается с кровью — перламутровые капли вмиг становятся розовыми. Альдо роняет кинжал и лениво улыбается.

— Вставайте, барон. У вас пять минут на то, чтобы одеться и прибрать здесь — потом я вызову гимнета.

Всё-таки это самое приятное — наблюдать из-под опущенных ресниц, как он медленно слезает со стола, роняя с живота кровавые капли, как морщится, дёргается, шагнув вперёд, трясущимися руками неловко собирает одежду. И как отчаянно пытается поймать взгляд Альдо. Но до такой степени благорасположение сюзерена не дойдёт — Айнсмеллер сегодня и так получил больше, чем Альдо был готов ему дать.

— Скорее, барон. У меня ещё куча дел сегодня.

— Но… Ваше Высочество…

Голос тоже дрожит. Ты отравлен, Уолтер, необратимо отравлен, и нет рядом с тобой никого, кто мог бы выбить из твоей глотки кусок ядовитого яблока. Только Альдо Ракан может сделать это — а Альдо Ракан не расположен сейчас к подобному.

— Что ж так долго? Кошки с вами, стол я вытру сам. Ступайте — если мне что-то понадобится, я за вами пошлю. И не забудьте разобраться с этой шайкой — думаю, лет пять на галерах научат их приемлемому стихосложению.

— Мой принц, — растерянно шепчет Айнсмеллер — а ноги уже сами несут его к двери, — я…

— Идите же! — Альдо подбирает давешний платок и смахивает со стола брызги крови. Айнсмеллер вздрагивает, кланяется, как марионетка, и, пошатываясь, выходит из кабинета.

«И сделали для нее стеклянный гроб, чтоб можно было ее видеть со всех сторон, и положили ее в тот гроб…. и отнесли его на гору»

* * *

— С Айнсмеллером что-то не то, — говорит Робер. — То есть, это всегда так было, но сейчас он на Тварь Закатную похож. Альдо, я ещё раз прошу: убери его, пока не стало поздно.

— Ты и сам дурно выглядишь, — Альдо с деланной заботой треплет друга по плечу. — Надышался все-таки этой гадостью? Придд, образина морская, мог бы и предупредить… впрочем, что уж теперь. Забудь об Айнсмеллере, я с ним разберусь.

— Ты заметил, какое у него лицо было, там, в гробнице?.. — не унимается Робер. — Альдо, пожалуйста. До коронации его надо убрать, иначе…

Ещё бы не заметил. И наслаждался этим зрелищем, смакуя каждую деталь — как раздувались тонкие ноздри при виде крови, хлещущей из шеи незадачливого простолюдина, как загорелись вдохновенным огнём глаза, когда Кракл застонал, зажимая рассечённую щеку. Как подрагивали в такт ударам кувалд тяжёлые кулаки. Ты ходишь по самому краю бездны, мой прекрасный, один толчок — и полетишь вниз…

— Я знаю. Говорю же — разберусь.

…Первое время после того, что произошло в кабинете, барон ведёт себя относительно спокойно. Как всегда, является с еженедельным докладом, блюдёт приличия и не пытается напомнить о случившемся. Но мало-помалу его выдержка начинает давать трещины. Однажды он замирает прямо посреди своей речи и впивается в Альдо взглядом — в нём непонимание, обида и неистовая мольба. Алый рот приоткрыт столь призывно, что это граничит с непристойностью. Альдо смотрит в ответ — выжидающе и слегка недоумённо.

— Вы что-то хотели, барон?

Айнсмеллер на миг прикрывает глаза. Его щёку сводит короткая судорога, вены на белоснежной шее вздуваются — будто её захлестнула невидимая петля.

— Да… Нет, мой… Ваше Высочество, — произносит он почти беспомощно. — Приношу извинения.

— Не стоит, — Альдо лениво машет рукой. — Так что там дальше? Учтите, девицы, которые будут подносить Повелителям цветы, должны быть поприятнее видом. И проверьте, чисты ли перед законом их семьи — сами понимаете, сейчас всего можно ожидать.

— Разумеется, Ваше Высочество, — шепчет Айнсмеллер, вновь обессилено опуская ресницы, — я за всем прослежу.

...Окончательно вступает в свои права осень. Воды Данара наливаются холодом, в дворцовом парке клёны постепенно меняют зелёные наряды на тревожно-багровые, в палисадниках горожан загораются золотистые и лиловые искорки поздних астр. А Уолтера Айнсмеллера медленно и неотвратимо пожирает огонь лихорадки. Его лицо истончается, во взгляде нарастает беспокойство, белая кожа становится прозрачной, как восковая плёнка, искусанные губы то и дело подрагивают, будто стараясь удержать слова. Что-то прорастает из его нутра, свербит под кожей, раздирая страдающую плоть, настойчиво просится наружу. Альдо увлечённо наблюдает за этой борьбой. Ему любопытно, когда упрямец сложит наконец-то оружие, забудет о гордости и приползёт, умоляя сюзерена вновь одарить его своим вниманием — когда лопнет стеклянная оболочка гроба, в который отныне заключена душа цивильного коменданта Раканы. В том, что красавец не станет искать спасения у кого-то другого, он уверен: собственными стараниями Айнсмеллер превратился в изгоя, любая слабость которого будет незамедлительно ославлена на весь мир, и оставил себя в абсолютном одиночестве. Да и остатки дворянской чести не позволят ему попросить желаемое у равного или низшего. Альдо ждёт. И он знает, что Айнсмеллер тоже ждёт — с каждым днём всё ближе и ближе подходя к краю пропасти отчаяния… «И долго-долго лежала в своем гробу Белоснежка, и казалось, что она спит, — была она бела, как снег, румяна, как кровь, и черноволоса, как черное дерево».

— …люди Карваля каждую ночь снимают повешенных, — голос Робера тих, слова плюхаются, как дождевые капли о мостовую. — Больше половины из них просто попались Айнсмеллеру под руку. Он спятил, Альдо, верно тебе говорю — спятил. Это плохо кончится.

— Я вызову его сегодня, — обещает Альдо. И к вечеру действительно посылает гимнета за цивильным комендантом, наказав сообщить, что Его Высочество ожидает того к семи у себя в кабинете. О приходе барона объявляют, едва лишь раздаётся бой часов.

— Ваше Высочество?

Ты так хорош, мой прекрасный, так полон надежды, так трепещешь, предвкушая… Альдо любуется чеканным профилем, блеском восторженных глаз, сияющих ярче, чем алмазный аграф на воротнике Айнсмеллера.

— Я ждал вас… Уолтер.

Кажется, он сейчас рухнет в обморок, как юная невеста. «Отдайте вы мне этот гроб, а я дам вам за него все, что вы пожелаете».

— Мой… мой принц?

— Я хотел поделиться с вами одной идеей. Подойдите ближе… Барон Кракл предложил провести празднество для черни в Доре — мне кажется недурной мысль превратить бывшие тюремные дворы в место гуляний. Я повелеваю вам заняться этим лично. Говорят, там не особенно удобно, но вы, с вашей ловкостью, сможете превратить Дору в нечто, заслуживающее нашего одобрения. Я уверен.

Тишина. Альдо жадно смотрит в чёрные глаза и видит, как их блеск подёргивается серой пеленой — разочарования, ненависти, боли. Так остывают в камине догоревшие угли.

— Как будет угодно Вашему Высочеству, — хрипло шепчет Айнсмеллер.

— Прекрасно. Я доволен вами, барон. Можете быть свободны.

Айнсмеллеру удаётся выйти из кабинета почти твёрдым шагом. Альдо беззвучно смеётся, глядя ему вслед. Так, мой прекрасный, так. Я разобью твой гроб, выпущу тебя на свободу — если ты сделаешь, что должно. Не обмани моих ожиданий. Только не обмани.

…Два дня спустя посланный Альдо прознатчик докладывает, что цивильный комендант лично обследовал Дору, а потом заказал партию досок для настила — у самого негодного поставщика в столице. Альдо вручает прознатчику золотой, зная, что до дому дурак не дойдёт, ляжет на дно Данара с камнем на шее — у ворот дворца его уже ждут. Вот и сказочке конец.

* * *

Белый плащ, белая туника, белые сапоги… Сегодня они с Айнсмеллером одеты, словно близнецы, или даже словно брачующаяся пара. Смешно, но это так. Как же символично. У них и правда сегодня свадьба.

— Генерал, — Альдо смотрит прямо в глаза мерзкому коротышке Карвалю, — известно ли вам, что произошло на улице Мимоз, когда по ней проезжал герцог Окделл?

Робер дрожит, как загнанный жеребец, Матильда комкает оборки платья, глазищи Окделла распахнуты во всю ширь. А лицо Уолтера, белоснежное лицо, обрамлённое чёрными прядями, хранит мертвенную неподвижность.

— Казнь без суда есть убийство, казнь же без последнего утешения есть преступление пред Создателем. Виновным в подобном преступлении церковь не дает отпущения, если грех не искуплен четырьмя праведными. Но это вряд ли. Уолтер Айнсмеллер, что вы можете сказать в свое оправдание?

Ну же, мой прекрасный. Помоги мне. Они не должны понять, не должны понять ничего сейчас. У их сказок другая мораль, не такая, как у нас с тобой. Давай, мой Уолтер. Моя Белоснежка.

Чёрные глаза смотрят пристально и серьёзно. Что это в них, там, в самой глубине? Страх? Ненависть?

— Ваше Величество, генерал Карваль забыл доложить, что на Подвальной некие подмастерья поносили Ваше Величество и выкрикивали здравицу герцогу Эпинэ и его людям.

Нет. Не страх и не ненависть. Благодарность. Нежная грусть прощания... Альдо опускает ресницы. Я знал, что ты примешь и поймешь, мой прекрасный. Спасибо.

— Генерал Карваль, взять этого человека. Мы отдаём его на суд города. Выдайте преступника жителям Раканы, огласите нашу волю и возвращайтесь.

Уолтер делает всё так, как надо — рвётся, падает на пол, всем своим видом изображая страх обречённого. Пощады, конечно, не просит. Лишь закрывает глаза, пряча мечтательный, восторженный блеск. Гимнеты тащат его к балюстраде — внизу, волнуется разноцветное море, шумит, разевая жадные рты. Над площадью плывет колокольный звон. Как бледен Окделл… маленький рыцарь, верный своему сюзерену. Ты заменишь того, кто сейчас покидает меня, малыш. Примешь новую должность и тоже попадёшь в сказку… страшную сказку, Дикон. Мы прочтём её вместе — но сначала надо завершить прежнюю.

— Цивильным комендантом Раканы мы назначаем герцога Окделла. Сын великого Эгмонта не совершит ничего бесчестного.

Альдо смотрит сверху вниз на разноцветное море, расступающееся, чтобы принять его дар. Мелькают перекошенные рожи, кулаки, раззявленные пасти. Он ждёт, изнемогая от желания последний раз увидеть лик своей Белоснежки прежде, чем белый наряд невесты будет обагрён брачной кровью. Ну же, мой прекрасный… Да, вот так — на миг над толпой всплывает тёмноволосая голова. Алые губы размыкаются, и Альдо читает по ним беззвучное «спасибо».

Ветер несёт в лицо запах крови. Альдо жадно вдыхает его и закрывает глаза. Из толпы вылетает белый сапог, заляпанный красным. Альдо Ракан незаметно улыбается, косясь на собственные сапоги — кстати, они жмут. Надо будет примерно наказать сапожника, анакс Великой Талигойи не должен страдать от боли в такой чудесный день, а ведь впереди ещё бал… Альдо покачивается на каблуках и вновь улыбается — затаённо и довольно.

«Но были уже поставлены для нее на горящие угли железные туфли, и принесли их, держа щипцами, и поставили перед нею. И должна была она ступить ногами в докрасна раскаленные туфли и плясать в них до тех пор, пока, наконец, не упала, мертвая, наземь».

* * *

До Малого приёма остаётся совсем недолго. Альдо, раскинувшись в кресле, потягивает вино и косится на бледного Робера — тот, кажется, всё ещё не отошёл от увиденного: смотрит в пустоту, вздрагивает, когда к нему обращаются. Да и выглядит не очень — то ли снова не выспался, то ли просто пренебрег заботой куафера.

— Ты похож на этого, как его… Салигана, — морщится Альдо. — Я позову слугу, пусть гребень принесёт, причешет тебя хотя бы — а то смотреть тошно.

— Так не смотри, — огрызается Робер, на миг приходя в себя. — Гребень… не о том ты заботишься! У Ворона-то ты даже гребни отобрал, а уж ему они точно нужнее, чем мне.

— Зачем ему в камере гребень? — усмехается Альдо. Вот так и знал — теперь, когда Робер потерял один повод для злости, он немедля найдет другой. Такая уж натура.

— Зачем же, зачем и всем. — Робер тоже пробует усмехнуться, но не выходит, и тогда он пытается съязвить:

— Дикон, знаешь ли, как-то сказал, что если Алве косу заплести, она будет в руку толщиной. Вот так-то.

— Дикон, говоришь? — Альдо задумчиво постукивает пальцами по столу. — Однако, он приметлив, оказывается.

— Зачем ты назначил его комендантом, а? В его-то годы! Может быть, стоит…

Бубнит и бубнит, кошки б его взяли. Альдо не слушает, охваченный вихрем мыслей. Коса… в руку толщиной. Коса. Как он думал тогда, у Лоры — принцесса, заточённая в башне? Принцесса с косой… Абвении, почему это не пришло в голову сразу?! Сказка Дикона, конечно, пойдёт своим чередом, но…

— Пожалуй, завтра я навещу Багерлее, — говорит он, перебивая нытьё Робера. — Озаботься хорошим эскортом для меня.

— А?.. Зачем вдруг? — Робер давится словами. — Что, опять эти твои идеи о мече Раканов? Лэйе Астрапэ! Альдо, пойми ты наконец, это…

Как же ты надоел. Альдо дёргает шнур звонка, вызывая гимнета. Когда тот приводит куафёра, и все ещё что-то бормочущий Робер послушно подставляет голову под резной гребень, Альдо отходит к окну и замирает, прислонясь лбом к стеклу. Его губы вновь изгибает задумчивая улыбка. Ты ждешь меня там, в своей башне, ждёшь, сам не зная об этом. Принцесса-узница, принцесса-красавица, принцесса с роскошной косой…

Рапунцель.

Рапунцель, проснись.

Спусти свои косоньки вниз.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.