Перед рассветом

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: Jenny
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл
Рейтинг: PG-13
Жанр: Romance Drama
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: Ты был зол, тебе было скучно и одолевали тяжёлые мысли. Но что сделано — то сделано. И на сей раз — уж точно тобою больше, чем им.
Комментарий: нет
Предупреждения: нет

До рассвета осталось совсем недолго.

Фрамбуа спит. Кажется, самый воздух этого городишки пропитан сном, что здесь, в лучшей комнате папаши Эркюля, что за окнами, где чёрное ночное небо постепенно светлеет, словно шадди, в который тонкой струйкой вливают молоко. Ни с улицы, ни из коридора не доносится ни звука, а человек, который лежит рядом с тобой, совершенно неподвижен — и ты рассеянно думаешь, что в этот предутренний час в городке, должно быть, кроме тебя нет ни одного бодрствующего.

Как всё просто получилось.

Лишний стакан вина ещё не выучившемуся пить. Долгий разговор с тем, кто тяготится одиночеством. Ласка для того, кто, по сути, никогда её не знал — сперва дружеская, затем — когда серые глаза знакомо уже блеснули непролитыми слезами — уже совсем иная. Потом надо было действовать быстро, пока вбитые в голову юнца прописные истины не заставят его оттолкнуть соблазнителя. Закружить в вихре новых ощущений, погасить так толком и не разгоревшееся пламя ярости, нежным шёпотом заглушить страх… Сколько чувств разом отражалось на его лице: изумление и недоверие — ты ведь сам сказал ему, что не спишь с оруженосцами, испуг — он слишком хорошо понимал, что, вздумай ты применить силу, ему с тобой не совладать, стыд и злость — хотя неизбывное «как вы смеете?!» на сей раз прозвучало скорее растерянно, чем гневно. Но все эти чувства вскоре уступили место желанию. Ты знал, как его пробудить, как поддержать, как довести до пика. Ты привёл неопытного мальчишку к обрыву, не сорваться с которого было невозможно, ты его подтолкнул и любовался падением. Сожаления, сомнения, жалость? Да ничуть. Пусть не подталкивается.

Ты только до сих пор не можешь понять — зачем? Зачем ты это сделал?

…На неубранном столе подсыхают в тарелках остатки вашей поздней трапезы, рядом с опрокинутым стаканом багровеет лужица вина. С медных чашечек шандала на стол капают восковые слёзы. Свечи чадят, догорая, выстреливая в воздух тончайшими струйками чёрного дыма, и по лицу твоего любовника скользят блики умирающего света — сглаживают остроту скул, золотят непокорную, влажную от пота чёлку, озаряют ещё по-детски выпуклый лоб с крошечным розовым прыщиком на виске. Твоё сердце вдруг замирает на миг, а рот наполняется до тошноты горькой слюной. Впервые за эту ночь ты испытываешь стыд — словно бы совершил воистину мерзкий поступок, словно бы убил ничего не подозревающее животное или обманул доверие ребёнка… Да к Леворукому! Воистину, глупейшая мысль.

Эгмонт входит неслышно и незаметно, как всегда — только что в комнате было пусто, и вот уже притолоку подпирает знакомая фигура. Ощутив его взгляд, ты поворачиваешь голову. Эгмонт кивает. Оглядевшись, садится у стола, улыбается — так печально и понимающе, что в тебе неожиданно вспыхивает злость. Вот так всегда. Всегда! Даже смерти не под силу его изменить, он был и останется прекраснодушным болваном, покорно принимающим всё, что подкидывает ему судьба. Телок на закланье, не иначе.

Не отводя взгляда от Эгмонта, ты проводишь ладонью по нагому животу того, кто лежит с тобой рядом. Раз, другой — уверенно, небрежно, по-хозяйски. Ты почти жаждешь увидеть ревность… ненависть в спокойных серых глазах. Будь у тебя самого сын, застигни ты его с кем-то подобным образом — совратитель был бы уничтожен на месте. Но лицо Эгмонта Окделла остаётся безмятежным.

— Накрой его.

— Что?

Ты вздрагиваешь. Ты давно привык к этим ночным визитам, но за все предыдущие годы ни разу не слышал Эгмонта — и только сейчас осознаёшь, как скучал по его мягкому, басовитому голосу. Боль, как калёная игла, пронзает левый висок, и дыхание перехватывает — то ли от этой боли, то ли от неожиданного, почти слепящего чувства счастья… Эгмонт хмурится.

— Ему холодно. Накрой мальчика одеялом, Рокэ.

Глупо, но ты выполняешь его просьбу. Эгмонт вновь улыбается — теперь благодарно. Ты ложишься на бок, подперев кулаком щёку, разглядываешь его, а он сидит недвижимо, вытянув ноги и задумчиво теребя узкое кружево, которым обшиты манжеты его рубашки. Старая, и тоже знакомая привычка. Над твоим пристрастием к пышным кружевам он когда-то пытался посмеиваться, а ты, в угоду ему, делал вид, что страшно оскорблён. Двадцать шесть ему было — и двадцать два тебе. По сути, ещё начало жизни. У тебя за спиной была «Каммориста», а впереди — блестящее будущее. У него были сын и дочь. Жена тоже была, но об этом вы оба не говорили. А ещё у каждого из вас хватало долгов — перед семьёй, перед страной, перед самим собою… Увы, слово «долг» каждый из вас понимал по-своему. Это и развело вас в разные стороны после нескольких месяцев общей тайны. Нескольких месяцев… счастья. Да, ты был до глупости счастлив с ним, ты жил, словно во сне, и лелеял этот сон, как нечто драгоценное… А потом проснулся.

— Я вижу, ты не удивлён?

— Нет. Как и ты — ты ведь наперёд знал, чем это кончится. Ещё когда назвал его имя, а он откликнулся.

— Чушь. Да и откуда бы тебе знать?

— Просто я — это ты. Потому и знаю.

— И снова чушь. Я, слава Леворукому, никогда тобой не был.

— И всё же я — лишь твоё воспоминание. Плод твоего сна, вернее, — ты же понимаешь, что на самом деле меня здесь нет. Я же не Валтазар какой-нибудь, в конце концов.

— Понимаю, разумеется.

Ты не лжёшь. Ты знаешь, что он не призрак и, конечно же, не выходец. Он действительно просто сон. Твой сон — он оставался им всегда, даже пока был жив, пока с любопытством разглядывал тебя при первой встрече, пока улыбался тебе сквозь пелену снегопада Торки, пока смотрел через твоё плечо на разложенные на столе фок Варзов штабные карты, пока, до крови прикусив губу, преклонял колени у тела своего родича, убитого тобою. И когда лежал на влажных от любовного пота простынях, когда его дыхание согревало твою шею, а тяжёлая и нежная рука покоилась на твоём животе, он тоже был сном… Тогда — в особенности.

— Ну и хорошо, что понимаешь.

Эгмонт морщит лоб, встаёт и потягивается, приподнимаясь на носки. Ты в сотый раз удивляешься, сколь грациозным может быть это мощное тело. Он бесшумно пересекает комнату и садится на край твоей кровати. Как, однако же, реален этот сон — ты слышишь скрип дерева, чувствуешь, как просел тюфяк, ощущаешь в воздухе знакомую смесь: столь любимый армейскими сапожниками дёготь, смоченное дождём сукно мундира, дешёвое солдатское мыло. Смешно. Вы никогда не жили под одной крышей, вы делили ложе считанные разы, а твоя память до сих пор хранит все его запахи, даже самые потаённые. И лишь один из них тебе неприятен — влажный и солёный запах крови. Он неумолимо просачивается сквозь мундир и бельё, ты пытаешься дышать ртом, чтобы не захлебнуться этим смертным ароматом, но тщетно. Там, под двумя слоями ткани, скрыта маленькая рана — единственный дар, который ты ему сделал… нет, не так. Ты ведь пытался. Честно пытался: не купить — кто в здравом уме попытается купить любого из Окделлов? — не унизить, не превратить в своего должника, не поселить в его сердце жадность. Тебе всего лишь хотелось, чтобы у него было что-то, данное тобой. Кэналлийское вино — поздравление на Зимний Излом, шпага от лучшего торкского оружейника — в день его рождения, простое серебряное кольцо с гальтарской надписью изнутри — просто так. Но Эгмонт всякий раз отклонял твои приношения, замечая, что он не эрэа, которой полагается дарить безделушки за любовь, и отчего-то слова его не казались оскорбительными — слишком мягко звучал голос, слишком очевидно было, что это лишь неловкая, неумелая попытка шутить. Ты был молод, избалован, вспыльчив — но всё-таки понял. Ты отступился. И в конечном итоге вышло так, что единственным подарком, который он согласился принять из твоих рук, стал удар клинка.

— Ненавидишь?

— Нет. И никогда не мог.

— Даже когда…

— Ты можешь не верить, но в тот день я ненавидел только себя.

— Вот как? Прелестно. И, тем не менее, ты согласился.

— Да. Я был слаб. Я всегда был слаб — и тебе это было известно лучше, чем кому-либо.

— О да. Знаешь, ведь в нашу первую ночь я был больше изумлён, чем счастлив. Даже когда раздвинул тебе ноги, всё не мог поверить, что герцог Эгмонт Окделл, Повелитель кошкиных Скал…

— В ту ночь я не был ни герцогом, ни Повелителем. Я, пожалуй, даже Окделлом не был.

— А кем же?

— Ты знаешь. Просто Эгмонтом. Обо всём остальном как-то умудрился забыть…

— Но потом вспомнил.

— Да. Мне напомнили.

— О, Создателя ради!

Приступ ярости так силён, что у тебя пересыхает во рту. Ты резко садишься. Ваши лица теперь вровень — пару секунд ты даже ждёшь, что Эгмонт отшатнётся назад, но он недвижим. Запах крови становится сильнее. Он кружит твою голову, как хмель, на губах у тебя солоно, а лицо горит огнём — и глазам почему-то жарче всего.

— Опять! Ты опять это делаешь — перекладываешь вину с себя на других! Это же так удобно…

— Дело вовсе не в удобстве. Так становится хотя бы немного легче.

— Удобно, легче… Это одно и то же.

— Вовсе нет.

— И то, и то — просто способ оправдать свою слабость.

— Так я и сам сказал тебе, что был слаб. Мы вернулись к тому, с чего начали.

В улыбке Эгмонта — усталость и печаль. Ты вдруг ощущаешь чудовищный упадок сил — как в то утро, когда почти приполз к воротам особняка Савиньяков, когда сама твоя жизнь утекала с кровью из ран на спине. Ты мог бы насмехаться, унижать — но ты молчишь. Тебе хочется потрогать нежные лучики морщин в углах глаз Эгмонта, обвести кончиком пальца его губы. Ты так делал когда-то, и его смущение забавляло тебя, одновременно пробуждая отчаянную плотскую жажду. Но ты не можешь даже поднять руку — не потому, что обессилен, а потому, что боишься: вдруг, если ты поддашься своему желанию, сон развеется, и Эгмонт исчезнет, растворившись туманом в воздухе?

— Просто мы слишком поздно встретились, Рокэ, — Эгмонт вздыхает. — Хотя, сказать по правде, я не уверен, что более ранняя встреча всё бы изменила… но мне нравится так думать. В любом случае, у тебя-то есть шанс попробовать заново.

Ты даже не сразу понимаешь, о чём он, а когда понимаешь, из твоего горла вырывается изумлённый смешок.

— Прелестно. Эгмонт, ты вообще сознаёшь, что и кому предлагаешь?

— Предлагаю? Кажется, несколько часов назад ты и без моих предложений обошёлся, разве нет?

Эгмонт резко кивает куда-то в сторону — проследив за его жестом, ты утыкаешься взглядом в скомканное бельё на полу и разом вспоминаешь, как высвобождал из плена ткани дрожащее тело и какой мягкой казалась кожа под твоими ладонями… В горле вновь застревает горький комок.

— Я не пытался… попробовать заново.

— А зачем тогда?

— Видимо, я был не в себе. Ты же знаешь — фамильное безумие…

— Это так удобно, правда, Рокэ?

Впервые ты не находишь, что ответить, и раздражённо прищёлкиваешь языком. Эгмонт вернул тебе твои же слова — и они, надо признать, пришлись к месту. Быть безумцем так удобно, так сладостно. Так ошеломляюще легко. Безумцев избегают, безумцев боятся, им прощают то, что другим не сходит с рук. Безумцами даже восхищаются. Главное — не заиграться, самому не поверить в то, что твой разум свободен от любых оков — потому что за этой верой, как волк за умирающим оленем, последует ощущение безнаказанности, а за ним — проигрыш. А проигрывать тебе нельзя. Да ты и не умеешь — тебя обучили всему, кроме этого.

— Так зачем всё же?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Ты был зол, тебе было скучно и одолевали тяжёлые мысли. Но что сделано — то сделано. И на сей раз — уж точно тобой больше, чем им.

— Каррьяра!.. Замолчи. А лучше — убирайся отсюда.

— Я скоро уйду — рассвет близится.

«Я скоро уйду». Слова отзываются в твоей груди болезненной резью. Ты молча откидываешься на подушку, сжимаешь кулаки. Сейчас он встанет и бесшумно выйдет за дверь, как случалось уже десятки раз… только сегодня тебе кажется, что вместе с ним уйдёт часть тебя. Эгмонт молчит, глядя в пустоту, и ты тоже стараешься молчать, но хватает тебя ненадолго.

— Я думал, что ты станешь… просить за него. Ты же его отец. Но ты не просишь. Почему?

— Отец я… весьма дурной, стоит признать. Но дело не в этом. Почему не прошу? Не вижу смысла. Ты всё равно поступишь сообразно своим желаниям и нуждам. Или нуждам Талига. Разве не так?

— Так. Только страну я бы поставил на первое место. Талиг — всё, я же…

— Тот, кто внушил тебе это, был жесток. И страдал от этой жестокости — а ещё от своего одиночества.

Новый приступ ярости почти так же силён, как предыдущий. Но ты остаёшься недвижим — только впиваешься ногтями в ладони и цедишь слова размеренно и чётко, как аптекарь, отмеряющий яд:

— Тот, кто мне это внушил, всю свою жизнь отдал на благо этой страны. Возможно, он и был одинок и несчастен — но Талиг защитил и свою дорогу прошёл до конца.

— И где-то на этой дороге потерял единственного оставшегося живым сына.

— Я велел тебе замолчать. Будь добр, сделай это.

— Нет, не сделаю. Я, знаешь ли, тоже верил в то, что моя дорога важнее всего. Сейчас — не верю. Смотрю на него — и не верю, Рокэ. И мне так паршиво от невозможности хоть что-то изменить.

— Чего ты хочешь? — спрашиваешь ты устало.

— Всё просто, Рокэ. Я знаю, что для тебя одна страница самого плохонького военного трактата хранит больше мудрости, чем вся Эсператия в целом, но поверь — там тоже есть чему поучиться. Например: «храня малое, мы сберегаем большое». Тебе неплохо бы было на досуге обдумать эти слова. Ты хранишь Талиг… а ведь он, если подумать, тоже частичка Талига.

— Ну что за бред, Эгмонт, — ты морщишься, — это какая-то софистика — а в ней ты никогда не был силён.

— Нет. Это просто жизнь. Ты не видишь частей за целым. Смотри на него. Говори с ним. Так, как когда-то пытался говорить со мной — тогда не сложилось, но он — все-таки не я. Если ты захочешь — достучишься до него.

— Что толку долбиться о скалу? Думаешь, я не пробовал?

— В своей манере — несомненно.

— Но я не нянька ему. К тому же, он слишком похож на тебя. Он делит мир пополам, не видит полутонов, не понимает намёков…

— Тебе напомнить, куда это меня привело?

Твои челюсти вдруг сводит судорога. Он позволяет себе… В памяти всплывает то, что ты столько лет старался забыть: бледное, отрешённое лицо, комья налипшей земли на сапогах, выпавшая из руки шпага. Эгмонт рухнул навзничь, затылком о подвернувшийся камень, и тошнотворно громкий звук удара заставил тебя переступить линию и рвануться вперёд. Диего тогда еле успел схватить тебя за плечо. Ты стоял и смотрел, как на белой рубашке Эгмонта проступает кровь. Её было совсем немного — большая часть излилась внутрь. Маленькое красное пятно — словно полевая гвоздика, заткнутая за перевязь. Прошло семь лет, а ты до сих пор…

— Не молчи, Рокэ.

— Я не знаю, что тебе сказать.

— Ничего не говори. Просто… не оставляй его.

Всё-таки попросил. Ты пристально смотришь в глаза человека, который до сих пор живёт в твоих грезах. Ветер колышет занавеску, по твоему лицу скользит струйка холодного воздуха — и ты вздрагиваешь. Что, если в будущем Эгмонт не останется единственным гостем твоих снов? Готов ли ты к этому? Сможешь это перенести? Расцветёт ли алая гвоздика на другой груди?.. Тебя снова колотит дрожь, ты непроизвольно дёргаешься в сторону — и будто ныряешь в чужое тепло. Дрожь почти сразу же стихает. Кожа лежащего рядом с тобой почти обжигающе горяча, его тело кажется таким беззащитным, таким живым. Ты жадно вдыхаешь его запах. Как сказал Эгмонт? Частичка целого…

— Будет трудно.

Над твоей головой раздаётся глубокий вздох.

— А как же иначе. С Окделлами не бывает легко, — Эгмонт тихо смеётся. — Но тебе не привыкать. И тем интереснее, верно?

— О да, несомненно, интереснее... А ты знаешь, чем меня соблазнить. Не ожидал. — Ты тоже усмехаешься, а Эгмонт качает головой.

— Никогда не умел соблазнять.

— У тебя это получалось… само.

— Только с тобой.

— О. Так и знал, что ты вновь не признаешь себя виноватым.

— Да при чём тут вина… а, ты опять шутишь, верно?

— А ты, как и прежде, не понимаешь шуток.

— Ну, хоть в чём-то я должен быть твёрд и незыблем. Девиз обязывает.

— Ах, вот в чём дело…

Такое странное завершение этой ночи, такой странный разговор — лёгкий, почти бездумный — так вы болтали много лет назад, когда не было ещё ни буллы Эсперадора, ни Винной улицы, ни Ренквахи. Скоро в комнату проскользнёт первый солнечный луч, и Эгмонт исчезнет. Отчего-то ты знаешь, что он приходил последний раз. Но ни боли, ни сожалений нет, есть только отчаянное желание всё-таки коснуться его — прощаясь, освобождая — и ты, глубоко, как перед прыжком в воду, вздыхаешь, прежде чем поднять руку. Ты готов к тому, чтобы ощутить пустоту, и тем полней чувствуешь радость, когда под твоей ладонью оказывается не забытое тепло. Широкая кисть, твёрдые костяшки, нежная кожа между пальцами… Эгмонт сжимает твою руку. Ты отвечаешь на пожатие — и что-то заставляет тебя скользнуть второй ладонью по одеялу и нашарить в складках ткани тонкое запястье с ещё по-юношески выпуклой косточкой и знакомым шрамом. Дыхание спящего прерывается — чтобы через мгновение стать прежним, тихим и умиротворяющим, как рокот прибоя в бухте Алвасете.

Ты лежишь между ними, между Эгмонтом и Ричардом, между отцом и сыном. С одной стороны прошлое, которое ты наконец-то готов отпустить, с другой — будущее. Оно будет нелёгким и, возможно, продлится не слишком долго, но теперь ты наконец-то готов приложить усилия, чтобы… чтобы оно хотя бы было. Ты в безвременье, в покое и тишине. Словно бы бесконечное сражение, которое ты ведёшь и будешь ещё вести, прервалось — замерли всадники, затих лязг клинков, смолкли пушки, и кто-то наверху объявил перемирие. Краткое, конечно, — как все перемирия на этой земле, — но от этого ещё более ценное. Рано или поздно оно будет завершено. Но ещё не сейчас.

Сейчас ты можешь просто улыбнуться и вдохнуть полной грудью — а потом лежать в молчании, закрыв глаза, — и наслаждаться этой небольшой передышкой.

Ведь до рассвета осталось совсем недолго.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.