Основной инстинкт

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: Tavvitar
Гамма: Jenny
Категория: Слэш
Пейринг: Ричард Окделл/Рокэ Алва
Рейтинг: NC-17
Жанр: Romance Drama
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Все герои принадлежат В.В. Камше, но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.
Аннотация: Кто подставил Первого маршала?
Комментарий: нет
Предупреждения: AU, омегаверс, Алва снизу, анальная мастурбация, римминг, knotting, упоминание mpreg

нэм, господин Ветров и Весны, был шутником преизрядным, и шутки его порой смертным не веселье несли, но слёзы. Рассказывают, что собрались раз Четверо на пир. Астэры их были с ними, радуя богов всяк по своему: литтены схватывались в бою, найеры пением слух услаждали, фульгаты забавляли огненной потехой, а эвроты — плясками. Братья внимали благосклонно, спутникам хвалы расточая. И пришёл черёд одного из фульгатов — а был тот нрава предерзкого, — и ответствовал он на хвалу хулою: «Милостивые боги, вы любовью своей дарите человеческих дев и отроков, а нам достаются лишь слова».

Лит, услышав дерзость такую, только главой покачал. Гневливый Астрап сдвинул брови. Унд же и вовсе на наглеца не взглянул. Но Анэм-весельчак от души рассмеялся и изрёк: «Отрадна мне твоя смелость». Поднялся он со своего места, взял фульгата за руку и вывел из покоя. Что было дальше — ведомо лишь им двоим, но спустя недолгое время стало ясно, что сила, сокрытая в божественном семени, сделала фульгата непраздным, и в чреве его плод завязался.

В смятение великое впали астэры. Всем им ведомы были утехи любовные, а двойная природа позволяла сочетаться с людьми, меняя обличье, но союзы такие оставались бесплодны, и не было ни у кого из них потомков. В гневе решили они изгнать собрата прочь. Анэм же воспретил это и взял фульгата под свою руку. В положенный срок явилось на свет дитя мужеска полу, прекрасное ликом и походившее на Господина Ветров, как две капли воды из одного колодца. Анэм признал его и благословил, наделив быстротою ласточки, силою коршуна и острым нюхом летучей мыши — от фульгата же младенец получил в дар способность сочетать в себе мужские и женские свойства. Был он приятен всякому взору, и дано было ему имя Дезидерий, что значит «желанный». Когда же пришло время Абвениям уходить, разделил Дезидерий участь четверых братьев своих, родоначальников Домов Великих, и остался с ними в Кэртиане. Говорят, что склонились они перед ним, признавая владыкой, и от него и пошла божественная династия Раканов — но доподлинно сие неизвестно.

Войдя в возраст, выбрал себе Дезидерий супругу достойную и имел от нее семерых отпрысков. Но двойная природа фульгата не давала ему успокоения, заставляя искать мужской любви — был у него и возлюбленный, от коего родились у владыки сын и дочь. Потомки Дезидерия кровь прародителя своего передавали уже своим детям, а те — детям своих детей; так появились в Кэртиане «особые мужи» — эории, отмеченные благословением Анэма. Все, как один, отличались они отвагой и мощью, а чутьём были под стать зверям. Кровь же фульгата сказывалась в них престранно: иные могли зачинать, носить и рождать потомство, подобно женщинам, другие же жаждали первых телом и душою, находя их по запаху, будто звери — самок. Ежели сочетались «особые мужи» меж собою, союзы их были крепки и неразрушимы, а рожденные дети частенько наследовали родителям — впрочем, из поколения в поколение уменьшалось число их, ибо кровь людская всё более разбавляла кровь прародителя. Ныне «особые мужи» рождаются всё реже. Многие из них и вовсе свойства природы своей божественной в тайне хранят — к добру же такое или к худу — неведомо...

Глава 1

В Алвасете звонили утренние колокола. Рокэ читал, по обыкновению устроившись на подоконнике, — взгляд скользил по давно уже выученным наизусть строчкам, а над ухом шелестело старое гранатовое дерево. Он лениво перевернул страницу. Перед глазами вдруг появился туман, шорох листьев сменился треском и свистом. Рокэ моргнул. Реальность плыла, как пустынный мираж, в висках гудело, а туман сгущался — теперь это был уже не туман, а полотнище серой парусины. Потом громко скрипнула походная койка, и в голове сразу же прояснилось. Алвасете и древняя рукопись всего лишь пригрезились Рокэ — он был в бакранской степи, свистел ветер за стенами палатки, а поскрипывал сотрясаемый этим ветром деревянный каркас. Рокэ потёр глаза и поморщился — голова болела, кончики пальцев словно бы до сих пор ощущали ломкость пергамента. Какой, однако, яркий сон.

Снаружи послышался голос Фелипе. Рокэ окликнул слугу, приказал принести воды и растёр ноющие виски ароматическим маслом. Началась обычная утренняя круговерть: умыться, принять доклады дежурных по лагерю, поприветствовать Бакну, перекусить в компании адуанов и Вейзеля, привычно поддеть этого самого Вейзеля — и надоело уже, но почтенный семьянин так замечательно топорщил усы, что удержаться порой было невозможно. Впрочем, на сей раз смешки сотрапезников не пришлись Рокэ по вкусу. Наоборот, появилось препротивное ощущение — словно бы он был фигляром, который потешает публику давно знакомыми трюками. Рокэ встал из-за стола, ухмыльнувшись хихикающему Шеманталю. Нежданную хандру следовало прогнать — для этого превосходным образом подходил Окделл, которому Рокэ в приступе вдохновения решил устроить фехтовальные штудии. Он немедля послал за мальчишкой. Но Окделла где-то кошки носили: его не оказалось ни в палатке порученцев, ни у коновязи. Рокэ пожал плечами и отправился на поиски сам.

Пропажу он обнаружил у Эпинэ. Усатый страдалец за дело Великой Талигойи ещё не отошёл после суда Бакры и последовавшей за ним беседы с Рокэ: лежал на койке бледный и томный, как эрэа в период ежемесячных затруднений. Окделл пристроился рядом и бубнил что-то утешительное, а Эпинэ внимал — при виде Рокэ оба явственно напряглись. Желание фехтовать пропало сразу же. Рокэ окинул мальчишку насмешливым взглядом, полюбопытствовал, входит ли в круг обязанностей оруженосца уход за болящими, и результат был предсказуем: Окделл прелестно покраснел, взъерошился и с топотом выскочил из палатки. Эпинэ проводил его тоскливыми глазами. Потом он обратил взор на Рокэ и раздулся от гнева, как лягушка, — пришлось посоветовать мученику как можно быстрее выпить отвару нарианского листа. Эпинэ вытаращил глаза и замер. Рокэ оставил его размышлять над услышанным и отправился в штабную палатку. Он был мрачен: запах лекарских снадобий в палатке Эпинэ слишком живо напомнил о схожем запахе, которым вечно отравляли воздух одежды Штанцлера. Скрутить бы победу в варастийской кампании в трубочку, да засунуть её старому больному человеку в… нет, в детали лучше не углубляться. От кансилльера мысли перескочили к кардиналу, вернее, к его здоровью, которое уже давно беспокоило Рокэ, а потом — к Её Величеству Королеве — и настроение испортилось окончательно. Рокэ послал за Шеманталем, чтобы обсудить наградные списки адуанов, а заодно и за интендантом — выяснить, как обстоят дела с провизией. Рутинные дела вскоре поглотили раздражение, и день пролетел почти незаметно. Только изредка царапала мысль об Окделле. Рокэ решил, что предложит ему уехать с Эпинэ — всё равно коням герцога Алвы и герцога Окделла, как говорится, недолго идти рядом, ибо рано или поздно беготня мальчишки к дриксенскому гусю кончится плохо. А так, возможно, ещё есть шанс обойтись малой кровью.

Наступил вечер. Солнце оранжевым клубком скатывалось к горным вершинам, в степи похолодало, на жухлой траве проступила роса. По всему лагерю пылали костры, солдаты постукивали ложками о стенки котелков и травили байки. Подходя к своей палатке, Рокэ увидел у входа чумазую девчонку лет двенадцати — одну из прислужниц Премудрой Гарры. Жрица последовала за армией, желая отыскать один из древних бакранских алтарей, пару дней назад его обнаружили, и теперь горцы усердно откапывали свою святыню. Он нахмурился, думая, что, бегая по лагерю в одиночку, девчонка рискует нарваться — не то чтобы не был уверен в своих людях, но понимал, что от изголодавшихся по женщинам солдат можно ждать неприятностей. Юная бакранка испуганно покосилась на Рокэ, поманила его за собой и ткнула пальцем в сторону шатра Бакны. Рокэ кивнул. Через десять минут он уже знал, что Гарра ожидает его у алтаря, где можно будет «заглянуть в глаза» бакранскому божеству. Это было любопытно. Рокэ поблагодарил, велел седлать Моро, а заодно и найти Окделла — пусть составит компанию вместо того, чтобы утешать Эпинэ.

Вид у появившегося оруженосца был весьма меланхоличный, но стоило ему узнать, куда направляется Рокэ, от меланхолии не осталось и следа: глазищи засверкали, на щеках появился возбуждённый румянец. Эта способность Окделла мгновенно забывать о своих горестях и преисполняться восторга перед окружающим миром одновременно раздражала и умиляла Рокэ — хотя раздражение, признаться, было намного сильнее. Он вдруг подумал что, пожалуй, будет скучать по мальчишке… тут же удивился подобной глупости и ударил Моро пятками. Окделл, пыхтя, взобрался на Сону и в считанные минуты догнал Рокэ, привычно держась на полкорпуса позади. Вскоре отряд подъехал к гигантской, зеркально-блестящей в свете факелов глыбе чёрного камня. Окделл таращил глаза на шесты, украшенные козлиными черепами, и с явным отвращением косился в сторону костлявой растрёпанной жрицы — но благоразумно помалкивал. К водопаду он за Рокэ не пошёл, однако когда тот вернулся к алтарю, тут же пристроился рядом. Казалось, что порозовевшие от холода уши мальчишки вот-вот зашевелятся, как у любопытного кота. Рокэ подавил усмешку и, дождавшись знака Гарры, выплеснул ведро на алтарь.

— Слушай, воин. Смотри. Запоминай. Бакра мудр, Бакра укажет путь, тебе уготованный… Не сходи с него, воин.

Гарра говорила на талиг довольно сносно, хотя акцент превращал её речь в хриплое карканье. Рокэ кивнул. Край солнца зацепился за горный хребет, зазвенел щит Бакны под ударами меча, жрица воздела руки и закричала, призывая своего бога. Пронзительно засвистел ветер. Рокэ преклонил колени, коснулся ладонями мокрого камня. В блестящей поверхности отразилось его лицо — а потом алтарь словно запотел от жара, и перед глазами поплыл густой дым. Ослепительно сверкнула молния, вой ветра слился с рёвом воды, камень под ладонями глухо загудел — какофония звуков нарастала, но даже сквозь неё пробился мужской голос, низкий и напевный. Голос что-то повторял, Рокэ напряжённо прислушивался к нему и вскоре сумел разобрать слова — человек говорил на старогальтарском, вернее, кричал, раз за разом повторяя одно и то же:

— Защити! Сбереги! Вернись к себе! Стань тем, кем должно!

Сердце Рокэ громко стукнуло. Непонятно, почему, этот голос причинял ему острую боль — хотелось вскочить, разрывая морок, но ладони словно вплавились в горячий камень алтаря. Молнии били одна за другой, освещая пустоту золотыми вспышками, ветер неистовствовал, от грохота камней и гула воды звенело в ушах. Рокэ рванулся. В следующую секунду оказалось, что он в гробовой тишине стоит над алтарем, прижимая руки к груди. Вокруг ничего не изменилось — только жрица прекратила вопить и смотрела на Рокэ испытующим взглядом. Потом кто-то испуганно вскрикнул. Рокэ обернулся на крик и увидел, что Окделл ничком лежит на земле.

Рокэ торопливо присел, перевернул мальчишку на спину. Лицо Ричарда заливала меловая бледность, но он дышал — дышал часто и хрипло, как в день казни Феншо. За спиной послышались тяжёлые шаги, и рядом, кряхтя, опустился на колени Бакна.

— Живой? Это хорошо. Такое случается — не всем дано выдержать силу откровений Великого Бакры… Что ты слышал, друг?

— Не отвечай, воин.

Гарра тоже подошла к Рокэ. Загорелое лицо старухи осунулось от усталости, но в глазах ясно читалось удовлетворение.

— Это твоё, воин, ничьё больше. Но запомни, что открыл тебе мой бог, — и следуй его словам, что бы они ни значили.

— Приложу к этому все усилия, — заверил Рокэ. — И благодарю вас обоих.

Он похлопал Окделла по щекам, расстегнул воротник его мундира. Но мальчишка оставался неподвижен — по всему, его следовало немедля доставить в лагерь и растереть виски касерой. Да и напоить не помешало бы.

Бакна что-то крикнул своим людям. Гарра с прислужницами осталась у алтаря, а отряд двинулся к лагерю — Окделла пристроили в седле впереди Рокэ. Русоволосая голова безвольно лежала на его плече, всё тело мальчишки обмякло, но зато дыхание стало значительно глубже и медленней. Странным образом это успокаивало. Добравшись до лагеря, Рокэ велел уложить Окделла в своей палатке и влил ему в рот немного вина. Он всё ещё возился с ним, когда примчались Шеманталь с Коннором — адуаны жаждали узнать, что случилось у алтаря. Потом разговор перетёк на суд Бакры и участь Эпинэ. Рокэ старался не вспоминать пригрезившийся ему голос и малопонятные приказы — но внутри у него беспокойно гудело и звенело, а виски знакомо простреливала боль, обещая новый приступ мигрени. Лекарство было одно — выпивка. Они с адуанами как раз приканчивали третью бутылку, когда Шеманталь ткнул пальцем в угол и радостно заявил:

— Гляньте-ка! Оруженосец ваш очухался.

Рокэ стремительно обернулся. Окделл приподнял голову и, щурясь, разглядывал пляску теней на парусине. В полутьме он казался младше, глаза под русой чёлкой блестели нездоровым блеском, лицо было испуганным, будто мальчишка увидел ночного духа. У Рокэ непонятно заныло в груди.

— В самом деле? — протянул он.

Окделл морщил лоб, пытаясь сесть. Увидев подходящего Рокэ, он покраснел, во все глаза уставился в ворот его рубахи — не иначе как узрел медальон Повелителя Ветров — глубоко вздохнул и вдруг замер. В его расширившихся зрачках отражались свечные огоньки. Рокэ нагнулся.

— Что с вами было? Вас сразила мгновенная любовь к премудрой Гарре?

Мальчишка вновь с шумом втянул ноздрями воздух. Он недоумённо оглядывался вокруг, моргал и облизывал губы. Потом снова перевёл взгляд на Рокэ — в следующую секунду его глаза округлились, и на лице явственно отразился ужас. Наверняка чувствует себя униженным — как же, кровный враг стал свидетелем его слабости. Рокэ беззвучно выругался и сунул мальчишке свой стакан.

— Выпейте, а то вы бледны, как гиацинт, — бросил он. — Так что с вами приключилось?

— Не знаю… — Окделл, похоже, не понимал, что говорит, и это неимоверно раздражало. Рокэ прищурился.

— Юноша, как у вас с тягой к дальним странствиям?

Он был уверен, что предложение сопровождать Эпинэ будет воспринято с восторгом и мигом приведёт мальчишку в себя, но ошибся. Тот словно бы не расслышал — пришлось повторить, и только после этого в глазах Окделла появилось подобие мысли. Теперь он смотрел на Рокэ до странности пристально.

— Вы хотите меня отослать? — Окделл покосился на болтающих адуанов, напрягся и понизил голос: — Я… монсеньор, клянусь, что не стану… я… не намерен…

Он вдруг побагровел и прикусил губу. Это ещё что за новости? Рокэ всё меньше и меньше понимал, что происходит, поэтому воспользовался привычным оружием — издёвкой. Услышав предложение убираться куда угодно, Окделл наконец пришёл в себя и встряхнулся, как промокший под дождём воробей, — однако, взгляда от Рокэ так и не отвёл.

— Монсеньор, я хочу остаться, — медленно сказал он. И добавил почти шёпотом: — Обещаю не причинять никакого вреда.

Леворукий и все его кошки! Этот блаженный что, решил, что он опасается обещанной дуэли? Рокэ чуть было не расхохотался в голос. Или мальчишка просто врёт? Не желает оставлять свою бесценную Катари беспомощной жертвой одного бездушного мерзавца — двух мерзавцев, вернее — не будем забывать о кардинале. Ах, Ваше Величество, Ваше Величество… ызарг вы в перьях морискиллы. Обглодаете мальчишку до костей — и глазом не моргнёте. Что ж, посмотрим — в конце концов, это даже забавно.

За стенкой сонно фыркнул Моро. Рокэ пожал плечами и, не ответив Окделлу, вернулся к таможенникам. Он смаковал вино, наслаждаясь его терпкостью, слушал адуанские байки и вскоре думать забыл об Окделле. Когда мальчишка сполз с койки и, чуть пошатываясь, вышел из палатки, Рокэ даже не обернулся — впрочем, всё же отправил следом Клауса, чтобы юный герцог не свернул себе шею в темноте. Изрядно захмелевший Шеманталь хмыкнул.

— А смешной мальчуган у вас, — сообщил он, подливая Рокэ из стремительно пустевшей бутылки. — Чуток пришибленный, жабу их соловей, да нос задирает, будто все ему пятки целовать должны… а на сердце корку-то не отрастил ещё, мягкий, что твой пух.

— Вы точно поэт, Жан. «Корка на сердце» — это прелестно, — протянул Рокэ, потирая висок, — затихшая было боль медленно возвращалась. Пожалуй, надо отослать адуана и лечь, иначе завтра придётся туго.

— Ну! Даже вот когда в степи-то его нашли, он на Клауса попервам варежку раззявил, а потом повинился. Господин, сталбыть, полковник, я вам извинения должон принесть... Клаус-то мне после сказывал, что чуть с кобылы от таких слов не грохнулся. Он ить, жабу их соловей, парню в сердцах по роже смазать грозил.

— Однако. — Рокэ через силу усмехнулся. — Похоже, насчёт корки вы были правы, Жан. Достаньте ещё одну бутылку — вон, в углу.

Адуан послушно побрёл за вином и, крякнув, подтащил к себе тяжёлый ящик. Зашуршала солома оплётки. Рокэ устало вздохнул, заворочался на хлипком раскладном стуле, вытянул затёкшие ноги…

И замер.

Ощущение было знакомое — полузабытое, слабое, но знакомое, чудовищное в своей внезапности и унижении. Он как наяву увидел складки синего бархатного полога и сжатые отцовские губы, услышал грустный женский голос, почувствовал аромат гранатов… Нет, это бред. Никаких ароматов он почувствовать не мог, но дело даже не в этом. Дело в том, что ничего подобного случиться было не должно. Просто не должно. Она же обещала. Нет. Нет, он ошибся. Рокэ рывком поднялся со стула и до боли сжал кулаки: похоже, никакой ошибки не было.

— Жан, — сказал он, сдерживая желание немедля кого-нибудь убить и надеясь, что голос звучит равнодушно, — не обессудьте, но продолжим беседу завтра — что-то меня клонит в сон после свидания с Премудрой Гаррой. Эта дама воистину выпила меня досуха вместе со своим божеством. Бутылку можете взять с собой, если пожелаете.

Адуан понятливо кивнул и поклонился.

— Как скажете, монсеньор. И то, жабу их соловей, заполночь уж наверняка, дрыхнуть самое время… Снов вам добрых.

Зашуршала парусина, послышались негромкие голоса. В палатку сунулся Фелипе, но у Рокэ достало сил не выдать себя — он ленивым тоном велел слуге отправляться спать. Моро вновь фыркнул за стенкой, и неожиданно этот привычный звук подействовал, как успокаивающий настой мяты: Рокэ выдохнул, потянулся, переступил на месте. Всё было как обычно. Он встряхнул головой, досадуя на себя, — право слово, такая мнительность пристала бы девице на первом балу. Потом решительно шагнул к койке — и, вздрогнув, осквернил тишь бакранских степей неизбывным «Квальдэто цера!» Нет, дело отнюдь не в мнительности, хотя сейчас он готов был на всё, лишь бы это оказалась она. Но увы.

Между ягодиц было мокро.

Рокэ присвистнул. Покачал головой. Прислушался к себе — и посвистывание сложилось в мелодию, которой провожали к месту последнего упокоения членов королевской династии славного государства Талиг. Он вдруг с весёлым отчаянием подумал, что любой из Людей Чести отдал бы собственную бороду за то, чтобы увидеть герцога Рокэ Алву в столь пикантной ситуации — в мокром белье, меланхолично насвистывающим похоронный марш. Потом всё-таки сел на койку, скинул колет и рубаху. Без них было прохладно, но это хотя бы отвлекало от телесных ощущений, которых постепенно становилось всё больше, и которые — если уж смотреть правде в глаза — определённо пугали Рокэ. Он слишком хорошо знал, во что они превратятся в скорейшем времени. Хотел бы не знать, хотел бы забыть — и не мог… Перед глазами вновь появился знакомый синий полог. Рокэ опустил ресницы. Воспоминания закружили его и поволокли за собой — как ещё совсем недавно безжалостный сель уносил вырванные с корнями деревья.

***

…Это случилось в год смерти матери маркиза Алвасете, незадолго до его отъезда в Лаик. В Кэналлоа было время сбора гранатов, и сладкий запах расколотых плодов мешался с солёной свежестью моря, сухостью горных ветров и смолистым ароматом кипарисовых рощ. Ранним утром семнадцатилетний Росио проснулся в своей спальне — вернее, даже не проснулся, а словно выплыл из густой тьмы на свет. Свет проникал под сонно-тяжёлые ресницы, колыхался тёплыми волнами, щекотал лицо и шею, скользил мягкой лаской между бёдер. Тело то судорожно выгибалось ему навстречу, то бессильно распластывалось на простынях, и эта смесь напряжения и покоя была мучительно приятной, странной и волнующей — как танец на краю бездны. Росио плыл в этом танце под музыку собственных стонов, раскинув руки и бесстыдно разведя колени. Он слышал, как коротко взвизгнули медные кольца полога, как зашуршала ткань, слышал встревоженный шёпот лакея, но даже это не заставило его открыть глаз.

Потом хлопнула дверь. Знакомо запахло морисскими духами, твёрдая рука тряхнула Росио за плечо, отцовский голос прогудел в тишине спальни тревожно, как набат. Росио попытался подняться. Свет не пустил его — окутал сияющим коконом, огладил грудь и живот, подавил всякое стремление подчиняться человеку, который сейчас казался докучливым и ненужным. Где-то вдали раздался прерывистый вздох, потом прогремело ругательство — и дверь хлопнула снова, теперь гораздо громче. Росио остался наедине со светом. Он лежал, томясь блаженством и непонятной жаждой, от которой пересыхало в горле, бёдра раз за разом подавались вверх, а по пояснице и в паху растекалось тепло. Время будто остановилось, и он даже не сразу понял, что рядом вновь кто-то говорит. Голосов было два: отцовский, резкий и повелительный, и другой — мягкий, очень тихий. На сей раз глаза всё-таки приоткрылись.

Хмурый Алваро возвышался над кроватью — он был так бледен, что лицо его казалось зеленоватым, как старая бронза. Подле отца стояла приземистая женщина в низко опущенной на лицо мантилье. Росио удивлённо моргнул — серый льняной фартук, запах камфары и висящие на поясе мешочки, в которых деревенские знахари носили свои снадобья, выдавали в неожиданной гостье лекарку. Женщина откинула мантилью, открыв впалые, иссечённые морщинами щёки, крючковатый нос и узкие чёрные глаза, потом нагнулась и неожиданно надавила ладонью на низ живота Росио. Тело охватила дрожь, между ягодиц вдруг стало влажно. Росио застонал — и увидел, как отцовские губы свела судорога то ли боли, то ли отвращения.

— Останови это.

— Соберано понимает, на что идёт? — лекарка нахохлилась, как маленькая сова, и покачала головой. Отец невесело усмехнулся.

— Соберано понимает, — в его голосе звучала злая ирония. — Делай, что приказано.

Старуха посмотрела на Росио, вздохнула и решительно задрала его ночную сорочку. Крепкие руки развели в стороны бёдра, и через секунду прямо в зад ткнулись сложённые щепотью пальцы. Это было так дико и оскорбительно, что Росио вскинулся всем телом, чтобы прогнать сумасшедшую, но тут же застонал и рухнул назад в кровать — сил не хватало ни на сопротивление, ни на связную речь. Его вновь била дрожь, задний проход горел огнём, а поясницу выгибали сладкие спазмы. Росио с ужасом понял, что случилось что-то страшное, что он более не властен над собою. Отец выругался и шагнул в сторону.

— Прекрати! — рявкнул он так, что оконное стекло отозвалось тихим звоном. — Что ты творишь, женщина?!

— Он созрел, — твёрдо сказала лекарка, вытирая руку о фартук и накидывая на дрожащего от бешенства и унижения Росио простыню. — Соберано должен это видеть. Ему нужна пара. Почему соберано не желает, чтобы парнишка получил то, для чего создан?

Она вздохнула, порылась в одном из своих мешочков и ловко влила в рот Росио горьковатую воду. Через несколько секунд спазмы стихли, голоса отдалились, а ласкающий тело свет сменился белым туманом. Росио уткнулся в подушку и обмяк. Лишь много позже ему удалось вспомнить, о чём говорили отец и лекарка.

— Что ж. Твоя дерзость заслуживает ответа, — сказал Алваро Алва после небольшой паузы. — Потому что этому «парнишке» предстоит стать хозяином Кэналлоа. Уж не знаю, когда это случится — но предстоит. Будь жив хоть один из моих старших, я бы предоставил Росио его судьбе… однако, теперь иного выхода нет.

— Соберано помнит, что «особые дети» отмечены благословением Анэма? — упрямо спросила лекарка. — Сейчас людей, подобных молодому дору, можно встретить всё реже. Зачем губить такую ценность? Соберано… — её голос стал почти умоляющим, — позвольте мне дать ему средство, которое пока остановит течку, а потом…

— Молчать! — рявкнул Алваро, смахивая со лба пот, — не повторяй при мне это слово, слышишь, женщина? Мой сын — не животное, он не станет ничьей… ничьей… Хватит! Сделай его таким, как должно.

— Молодой дор сейчас такой, как должно, — сказала лекарка, помолчав. — Соберано не боится, что семя его наследника станет мёртвым?

— Нет, — бросил отец. — Не боюсь. Рамиро и Алонсо прошли через это, и у них были здоровые сыновья. От законных жён, женщина! От жён, а не…

— Соберано забыл, как сложились их судьбы? — с неожиданной злобой перебила его старуха. — Оба искали забвения: Рамиро-Вешатель — в казнях, Алонсо Непобедимый — в войнах. Оба отнимали чужие жизни, чтобы заполнить пустоту в собственной. И обоих проклинали, соберано, а их жёнам наверняка было что рассказать — особливо доре Мерседес! Говорят, она попивала втихомолку — и немудрено, ведь соберано Рамиро бегал от неё не к любовнице даже — к северянину, к последышу убий…

Застонали половицы под быстрыми шагами. Алваро Алва схватил лекарку за плечо.

— Ты оскорбляешь мой род, женщина, — сказал он с бешенством. — Я повторяю последний раз — делай своё дело. Или тебе помочь? Ты знаешь, что я могу.

Старуха явно испугалась — она вздрогнула, вцепилась корявыми пальцами в фартук и тяжко, обречённо вздохнула.

— Знаю, соберано, — пробормотала она, — не гневайтесь, прошу… я выполню вашу волю. Клянусь.

— Так выполняй. Я пришлю тебе слугу в помощь — он принесёт всё необходимое.

Дверь грохнула так, что Росио на миг выплыл из своего беспамятства. Потом гремели жаровни, пахло кровью, травами и землёй. В рот одну за другой вливали какие-то жидкости, тело оглаживали скользкие холодные руки, принося с собой судороги и боль. В какой-то момент боли стало так много, что он закричал, срывая голос, и рухнул куда-то — будто нырнул с пирса в залив, только вместо прохладной воды над ним сомкнулась густая чернильная тьма. Он не знал, сколько провёл в этой тьме, — но когда очнулся, за окном всё так же шелестели гранатовые деревья, шумело море и посвистывал ветер. В сущности, не изменилось ничего… почти ничего. Почти. Разве что ушла сладкая тяжесть в животе, голова прояснилась, а тело вновь стало сильным, гибким и послушным. Росио сел и потянулся. Дежуривший в спальне слуга подскочил, торопливо бросился к выходу. Росио даже не взглянул ему вслед — его занимало это «почти», он никак не мог понять, отчего мир словно выцвел немного, хотя зрение было, пожалуй, даже чётче, чем прежде. На столике у кровати он приметил бокал с плавающими в нем ломтиками лимона, с удовольствием отхлебнул и замер. Прислушался к шороху листьев, ритмичным ударам прибоя, втянул ноздрями воздух. И понял, наконец, что не так.

Росио Алвасете больше не чувствовал запахов.

***

Старая лекарка, чьего имени он так и не узнал, была мастером своего дела. Сутки после «излечения», как выражался довольный отец, она провела вместе с Росио, рассказывая ему обо всём, что считала должным: впрочем, об «особых мужах» он знал и раньше, так что это не оказалось новостью. Новостью стало лишь то, что маркиз Алвасете сам принадлежал к этому племени. В столице и северных провинциях существование «особых» обычно замалчивалось, но в Кэналлоа они жили открыто, а на Марикьяре вообще пользовались огромным почётом, как воплощения Абвениатской магии. Росио знал нескольких «особых» лично, а с одним, Рамоном Альмейдой, даже приятельствовал с детских лет — Рамону, правда, повезло: он был из тех, кому не грозило сыграть роль самки. Росио передёргивало при мысли о том, что сталось бы, начнись эта кошкина «течка» в присутствии Рамэ. Спору нет, миниатюры в старых книгах, повествующих о любви «особых мужей», были весьма и весьма приятны глазу — и не только глазу. Но то, что могло приключиться от подобной любви... бр-рр! Лекарка старалась успокоить его, как могла.

— Пусть молодой дор не грустит, — говорила она. — Вы родились «особым мужем» и останетесь им до самой смерти, но обряд усыпил вашу сущность. Вы будете желать и женщин, и мужчин, однако это желание будет желанием обычного человека, а не жаждой течного зверя. И понести вам не суждено — разумеется, если не станете отдаваться любовнику из вашего племени. Но помните, что усыпить — не значит убить. Боги сильны, и не мне, слабой женщине, бороться с их волей… возможно, что-то или кто-то сможет пробудить ваше тело. Тогда вам придётся использовать одно средство.

Старуха вложила в ладонь Росио флакон пузырчатого синего стекла. Горлышко флакона было залито воском.

— Берегите его свято. Если ваша кровь взыграет, налейте снадобье в чашку, чтобы оно прикрыло дно, добавьте воды или вина и пейте — оно остановит жажду плоти. Средство можно хранить очень долго, пройдет и десять, и тридцать лет, а оно не утратит своей силы, если, конечно, не откупорить склянку. И я научу вас, как самому сварить такое… на случай, если жажда будет повторяться. Но помните: на варку уйдёт шесть дней.

— А что же насчёт моего носа? — буркнул Росио. Как ни смешно, но утраченное обоняние беспокоило его больше, чем возможность «повторения жажды». — В него будто затычки сунули. Противно.

— Вам придётся жить так, дор, — старуха невесело улыбнулась. — Хотя потом станет немного легче. Свежую еду от протухшей вы отличать сможете, это я обещаю.

— Спасибо и на том, — Росио брезгливо скривил губы. В последующие годы эта гримаса появлялась на его лице с завидной регулярностью.

…Старуха не соврала. Через некоторое время Рокэ действительно начал ощущать кое-какие запахи — лошадиного пота, пороха, вина, свежей крови — и постарался сделать так, чтобы в его жизни их было как можно больше. Однако люди для него не пахли. Поначалу это пугало: казалось, Рокэ окружают не человеческие существа, а предметы, способные издавать звуки и передвигаться. Потом он привык. Но если на его пути встречался тот, чей запах мог пробить каменную стену, возведённую обрядом, Рокэ Алва терял голову. Сладковатый аромат тубероз, исходивший от кожи Эмильенны Карси, сперва превратил его во влюблённого идиота, а позже — слава Леворукому, чуть было не превратил — в хладный труп. Сильвестр пах крепким шадди — Рокэ не раз задавался вопросом, не этим ли вызвана его привязанность к старому кардиналу. Дыхание юного Джастина Придда благоухало лакрицей — когда это благоухание оборвал выстрел из охотничьего ружья, Рокэ твёрдо решил держать себя в руках. Он не был готов платить подобную цену за удовольствие потешить себя даже очень приятными ароматами. И когда в Фабианов день, поддавшись то ли сентиментальным воспоминаниям юности, то ли желанию смачно плюнуть в бороды Людей Чести, то ли порыву пощекотать нервы Дорака, Рокэ вызвал к себе Ричарда Окделла, он ждал его приближения почти со страхом. Следовало хорошенько подумать, прежде чем вовлечь себя в авантюру длиной в три года.

Но Окделл не пах ничем. Даже когда Рокэ вскрывал глупому вепрёнку нарыв, он не ощутил запаха крови — это было облегчением и в то же время странным образом огорчало. Рокэ даже немного посмеялся над собой, отослав мальчишку в его комнату. Узнай тот, чем разочаровал герцога Алву, наверняка бы бежал из столицы, не останавливаясь, — до самого Надора.

Впрочем, заставлять Окделла платить за это разочарование оказалось довольно весело.

***

Рокэ с силой провёл пальцами по глазам. Голова немного кружилась, в паху тянуло, сердце стучало так, словно он пробежал пару хорн. Надо заканчивать с этим — слава всем Абвениям разом, что лекарство под рукой. Он хмыкнул и вытащил из-под койки походную сумку. В одном из карманов хранилась шкатулка для благовоний — запах морисских духов Рокэ ощущал слабо, но ощущал, поэтому и пользовался только ими, а заодно и всегда держал поблизости своё снадобье. Было даже немного забавно, что флакон, почти двадцать лет пролежавший в шкатулке неподвижно, сейчас будет употреблён в дело. Рокэ подумал, что, вернувшись в Олларию, должен будет немедля заняться рецептом, записанным со слов лекарки, и сунул руку в карман.

Который оказался просто вопиюще пуст.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.