Кнут и пряник

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Робер Эпинэ/Альдо Ракан
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP Humor
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: нет
Комментарий: оно небечено, АУшно, бессюжетно и безобоснуйно((
Предупреждения: порка, римминг

* * *

Щеки и кончики пальцев пощипывал холод. Тусклое солнце то и дело скрывалось за облаками, промокшие ели съёжились на ветру, воздух пах осенним унынием — палыми листьями, хвоей и дождём. Вдалеке знакомо поскрипывали качели. Пойти, что ли, хоть поглядеть... Нет, незачем. Лэйе Астрапэ, как там Альдо сказал, «хватит скулить»? А и верно, хватит уже. Пожалуй, стоит найти Дикона и попытаться поговорить ещё раз. Парень ведь до сих пор, как в воду опущенный, а если сюзерен возьмётся за него всерьёз , то наверняка задурит голову своими Гальтарами, жезлами, грядущими великими победами — и пиши пропало. Потом уже будет поздно пытаться что-то исправить.

Робер стряхнул с усов дождевые капли и потащился к замку.

В зале суетились девушки, накрывавшие стол к обеду — при виде «гици» они дружно заулыбались, но Робер лишь кивнул и торопливо миновал звенящую монистами стайку прелестниц. Настроение после утреннего разговора у него было хуже некуда. Он поднялся на галерею, почти дошёл до комнаты Дика и вдруг остановился, привлечённый неясным шумом. По правде говоря, в самом шуме не было ничего необычного — за месяцы, проведённые в Сакаци, Робер узнал, что алаты способны перекричать любую агарисскую торговку лимонами, и даже свыкся с этой их малоприятной особенностью — но на сей раз шумели в комнате Альдо. И не просто шумели — орали вовсю, вопли пробивались даже сквозь плотно закрытые двери. Вот ещё новости. Несколько секунд Робер маялся, размышляя, не постучать ли, потом решил позаимствовать у сюзерена одну из его милых привычек и распахнул створки. О чём тотчас же пожалел. Шум оглушил его, а открывшееся зрелище пригвоздило к полу, как меткая морисская стрела — любой живописец, бесспорно, отдал бы левую руку за возможность запечатлеть такую роскошную жанровую сценку. Пусть даже и из соображений нравственности картину было бы невозможно представить широкой публике.

Фигура Матильды поражала воображение яркостью красок и силой экспрессии — щёки вдовицы багровели от бешенства, грудь выпирала из корсажа, как сдобное тесто, чёрные кудри рассыпались по плечам. Имре Бибок рядом с нею казался приземистым валуном у подножия гордой скалы. Но центром композиции вне всякого сомнения был Альдо — вернее, не весь Альдо, а его голая задница, которая тщетно пыталась увильнуть от раз за разом опускающейся на неё плети. Робер тотчас узнал эту плеть. Принадлежала она Имре, но сейчас её позаимствовала Матильда — участие же управляющего ограничилось тем, что, заломив руку Альдо за спину, он зажимал его голову меж своих колен. С его габаритами это было нетрудно — хотя, судя по опрокинутому столику и перевёрнутым вверх тормашками креслам, принц изрядно поборолся за свою честь.

Разум упрямо отказывался воспринимать увиденное, зато слух внезапно обострился, будто у летучей мыши: Робер чётко различал в мешанине звуков сопение управляющего, шорох ткани, резкий свист и сочные звонкие шлепки. Время от времени в эту сумятицу вторгались полузадушенные вопли и ругань Альдо. Но все перекрывал могучий, как звон соборного колокола, голос Матильды, размеренно повторяющий одно и то же:

— Я тебе покажу первородство! Я тебе покажу гоганов! Дурень безголовый! Я тебе...

Зрелище было стыдное, завораживающее и вроде бы беспорядочное — но остолбеневший Робер невольно уловил в нём строгий ритм, будто в танце, где за одним па обязательно следует другое. Рука Матильды взмывала вверх, и задница Альдо испуганно поджималась. Получив хлёсткий удар плети, она дёргалась и начинала вертеться в разные стороны, а стреноженные спущенными штанами колени раздвигались так широко, что было видно поджавшуюся мошонку. Ругань прерывалась болезненным «А-аа!» или «Ой!», за которыми следовал новый залп неразборчивой брани. Потом всё повторялось, будто в прилипчивом ночном кошмаре.

Робер моргнул. Ему потребовалось ещё несколько секунд, чтобы осмыслить происходящее — а потом он рванулся вперёд и едва не свернул шею, зацепившись за порог. Матильда подпрыгнула и застыла с поднятой рукой. Имре вскинул голову и, видимо, ослабил захват — Альдо ужом вывернулся из-под него и отполз в сторону. В комнате наступила кладбищенская тишина. Робер беззвучно хватал ртом воздух. Управляющий помотал головой, огляделся, побледнел и ринулся к выходу. Альдо с хриплым неразборчивым воплем рванул за ним, но дорогу ему заступила тяжело дышащая Матильда.

— Штаны хоть надень, олух!

Альдо сжал кулаки. На миг ужаснувшемуся Роберу показалось, что он сейчас ударит Матильду, но Альдо лишь окатил её ненавидящим взглядом.

— Никогда... — пробормотал он, мучительно скалясь, — никогда тебе этого...

— Плевать мне! — перебила его принцесса. — Да твою ж кавалерию, ты с чем шутки шутить вздумал, с кем связался, а?! Мало тебе ещё! Три шкуры спустить — и то мало будет!.. А ты! — она повернулась к Роберу, и тот непроизвольно попятился, — Ты, отродье кошкино, знал всё — и молчал! У-уу, безголовые... видеть вас не могу!

Матильда отшвырнула плеть и выскочила за дверь, топая, как тяжеловоз. Из коридора послышалось громкое: «Вица! Вица, сукина дочь, сюда иди!» Потом всё стихло. Робер искоса поглядывал на замершего Альдо, стараясь не обращать внимания на его в кровь стёртые колени.

— Что... что произошло? — тихо спросил он, когда молчание стало невыносимым. Альдо вздрогнул и снова сжал кулаки.

— Она... да она рехнулась, говорю тебе — рехнулась, старая дура! — его голос подрагивал, гнев мешался в нём с почти детской растерянностью. — А всё ты!

— Я?! — от изумления Робер вздёрнул голову и шагнул к Альдо. Тот неожиданно шарахнулся в сторону, и это было так странно, неправильно и почему-то обидно, что Робер прикусил губу. Альдо истерически рассмеялся и закрыл лицо трясущимися руками. Этот потерянный жест отозвался в груди Робера всплеском боли — он торопливо выставил ладони вперёд и пробормотал:

— Успокойся. Тебе бы лечь надо... На ногах же не стоишь.

Робер осторожно, двумя пальцами, взял сюзерена за рукав и потянул за собой. Альдо послушно шёл, даже не пытаясь поправить одежду, и то и дело запинаясь о скомканную ткань. Робер уложил его на живот, стянул сапоги и штаны, мимоходом ужаснувшись: зад Альдо от поясницы до бёдер был ярко-красного цвета, а кое-где возвышались бордовые рубцы — толстые, явно очень болезненные. Опухшие ягодицы выглядели жалко и страшно. Робер стиснул зубы и торопливо прикрыл Альдо простынёй.

— Может, вина?

— Давай.

Поить его Роберу пришлось самому — Альдо был не в состоянии удержать кубок. Напившись, он уронил голову на подушку и закрыл глаза. Робер устроился рядом, бережно откинул с потного лица сюзерена белокурую прядь.

— Что всё-таки произошло?

— Да она просто припадочная... мансайское ей в голову ударило, что ли? — Альдо попытался улыбнуться, но на искусанных опухших губах улыбка смотрелась не залихватски, а жалко. Робер отвёл глаза.

— Почему ты сказал, что виноват я?

— Ну сказал... мало ли что скажешь, когда... такое! — Альдо сморщился. — Я тоже хорош. Надо ж было додуматься в портретной говорить... она слышала всё. Пришла потом и давай наседать: какая, мол, такая магия, какие Гальтары, да как ты не понимаешь, что с таким не шутят. Надоела! Ну я и брякнул, что о защите позаботился. А она вцепилась, как легавая — что, да кто, да кому... ну и вытянула всё. А услышала про это кошкино первородство, побелела вся, затряслась, заорала... я её только за руку схватил, клянусь тебе, ты ж меня знаешь! И тут этот входит... тварь, уничтожу!

Он скрипнул зубами и с размаху стукнул кулаком по подушке. Робер обессилено покачал головой. Собственно, что-то такое он и предполагал... В голове вдруг мелькнула избитая мысль: что ни делается — всё к лучшему. Может, Матильде удастся то, что никак не удаётся ему?

— А дальше что?

— А ты сам не видел?!

Альдо уткнулся лбом в согнутый локоть.

— Заломал меня... как мальчишку, боров жирный, — он бормотал лихорадочно, словно в забытьи, — а эта... ненавижу, ненавижу, ненавижу...

— Да успокойся уже, — устало сказал Робер. Наверное, так говорить не следовало, но сил придумывать что-то другое не осталось. — Выпей-ка лучше.

Он свесил голову с кровати, нашаривая на полу бутылку, а когда разогнулся, услышал шорох ткани и странный прерывистый звук, похожий на щенячий скулёж. В груди заныло. Ну что ж такое, что ж такое... и впрямь, как мальчишка.

Альдо самозабвенно рыдал, зарывшись лицом в подушку.

Робер лёг рядом с ним, погладил трясущееся плечо. Он ждал, что Альдо оттолкнёт его, но тот вдруг всем телом подался вперёд, прижался, как напуганный ребёнок, и мигом измочил весь воротник Робера слезами. Робер, грустно улыбаясь, притянул его поближе, почти уложив на себя, приласкал потный затылок, скользнул пальцами по спине. Потом сунул руку под простыню, почти невесомо провёл по опухшему, горячему, как печка, заду. Альдо тихо застонал. В памяти тотчас всплыл Агарис, и те редкие ночи, когда прискучившись общением с разумными вдовами, Альдо приходил к нему — и Робер не гнал. Не гнал, наоборот — с каким-то извращённым удовольствием брал то, что — он уже тогда знал это — было столь желанным для единственной женщины, нашедшей дорогу к сердцу маркиза Эр-При... Он зажмурился, презирая себя. Лэйе Астрапэ, нашёл тоже время для подобного!

— Больно, — промычал Альдо куда-то в шею. Робер спохватился и отдёрнул руку.

— Прости. У тебя есть что-нибудь... лечебное? А то в седло нескоро сядешь.

— Не знаю я... Погляди сам.

В шкафу нашёлся алатский травяной бальзам — Робер вспомнил, что пару недель назад Альдо, простыв, обзавёлся болячкой на губе, и замковый лекарь притащил ему целый флакон этой скользкой гнуси. Дикон, бедняга, изо всех сил жалел брюзжащего сюзерена, даже пытался развлечь его историей из своего прежнего житья-бытья, рассказывал о на редкость вонючей настойке, которой пользовал собственную простудную хворь... и какая же тоска стояла в глазах мальчишки... Робер вернулся в кровать, осторожно откинул простыню. Задница Альдо выглядела ничуть не лучше, чем пятнадцать минут назад. Он щедро плеснул бальзамом на особенно толстый рубец, размазал по пылающей коже. Альдо почти неслышно поскуливал, ёрзая под его ладонью.

— Ну тихо, тихо... Потерпи немного.

Ложбинка между ягодиц была влажной от пота. Робер погладил её кончиком пальца, Альдо заскулил громче, раздвинул ноги — знакомым, привычным, «ночным» движением. Робер бездумно потеребил его мошонку — она тотчас подобралась, под сморщившейся кожей чётко проступили яйца. Альдо приподнял зад и что-то требовательно пробормотал.

— Что? — рассеянно переспросил Робер, ощущая, что пальцы скользят уже сами по себе — не втирая бальзам, а скорее лаская измученное тело. — Что ты хочешь?

— Ты... ты знаешь, — Альдо с трудом поднял голову, обернулся, посмотрел умоляюще и бесстыдно. — Ну же.

Глаза у него блестели лихорадочным блеском, губы кривились. Робер, усмехнувшись, отбросил опустевший флакон и лёг в ногах сюзерена.

— Где больнее всего?

— А?

— Говорю — где больней всего? Покажи.

Альдо нахмурился, прислушиваясь к себе, завёл руку за спину, ткнул пальцем под левую ягодицу и тотчас охнул. Робер нагнулся, осторожно лизнул припухшую бордовую полосу. Кончик языка ощутил жар, знакомую соль пота и незнакомую горечь — вкус алатских трав. Робер прихватил рубец губами. Альдо застонал, потом слабо хихикнул и толкнулся задницей вверх.

— Щекотно.

— Я уже это слышал. Перестать?

— Посмей только. Ну давай же, давай... не мучай.

Медленно, медленно, потом быстрее. Снизу вверх, широко, жадно, прижимаясь губами, ловя дрожь изнывающего от удовольствия и боли тела, а потом как обычно, как он любит больше всего — развести ягодицы — осторожно, сейчас — осторожно, — надавить языком ещё раз, ещё, ещё, прильнуть сильнее, с наслаждением вслушиваясь в отчаянные стоны, просунуть руку под живот... Вот и всё.

Робер вытер пальцы о простыню и улёгся рядом с громко дышащим сюзереном. Тот, не открывая глаз, погладил его по бедру.

— Помочь?

— Куда тебе сейчас... справлюсь. Скажи лучше — теперь хоть не болит?

— Не-а, не болит, — Альдо вновь хихикнул и ткнулся носом Роберу в плечо, — теперь — чешется. Вот если бы...

— Бриться не стану, — в очередной раз повторил Робер уже навязшее в зубах. — Да тебе и самому нравится.

— Может, и нравится, — Альдо дурашливо взъерошил Роберовы усы. — Кошки с тобой — но когда станешь Первым Маршалом, не вздумай отпустить бороду — этого мой зад уже не перенесёт.

Лэйе Астрапэ, опять... ну хоть в себя пришёл. Раз дурачится — точно пришёл.

— Лежи давай. Я скажу, что ты захворал, чтоб обед через часок сюда подали. А сам пойду, поговорю с Матильдой. Уверен, ей сейчас не по себе...

— Ещё бы ей было по себе! — Альдо резко приподнялся и тут же скорчил рожу, — зараза, болит всё равно... Не вздумай перед ней извиняться, а то знаю я тебя. Сами разберёмся. Вот перехочу её завтра убивать, и поговорим по душам. Она же не дура, поймёт. Надо просто растолковать, как следует — женщинам трудно понять такие вещи. Расскажу ей поподробнее про Гальтары, про всё прочее... Увидишь, всё устроится лучшим образом.

Робер безнадёжно закрыл глаза. Кажется, он начинал всё более и более понимать Матильду Ракан. И надо всё-таки обязательно поговорить с Диконом...

***

Ричард Окделл, трясясь, как в лихорадке, торопливо запихивал в походную сумку свой немудрящий скарб.

Немыслимо, невозможно... непристойно! Да как же это?! Робер... и это Человек Чести! А Альдо? Как он может, он же, он же... Что они вытворяли, это же уму непостижимо! Конечно, Дик виноват сам, надо было постучать, но было так тоскливо, и он думал, Робер с Альдо просто разговаривают, а они... Разрубленный Змей!!!

Нет, он ни минуты не останется в этом вертепе разврата. Конечно, жаль, очень жаль терять и Робера, и Альдо, и принцессу Матильду, но другого выхода нет. И вообще, он должен объясниться с эром Рокэ. И попросить прощения — он же и вправду повёл себя недостойно дворянина и Повелителя Скал. Ворон, конечно, его убьёт, ну и пусть. Лучше смерть от его руки, чем видеть, как... Да как же они все-таки могли?!

Ричард закутался в плащ и вывел Сону из конюшни. Записку для Робера он оставил, так что тому не придётся за него переживать. И — в Фельп. Если Рокэ Алва решит, что наказанием за его вину должна стать смерть — что ж, так тому и быть. А если нет — значит, он будет будет служить Талигу. Потому что служить Талигойе теперь как-то... как-то не так.

...И — чем Леворукий не шутит — может быть, за время их разлуки эр Рокэ успел отрастить усы.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.