Государь

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл Робер Эпинэ/Альдо Ракан
Рейтинг: NC-17
Жанр: Angst Romance Drama
Размер: Макси
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: написано на фест «Созведия Этерны» по заявке: Рокэ/Ричард, «Вы же хотели попасть в королевскую постель, юноша? Я вас поздравляю. Вам это удалось».
Комментарий: нет
Предупреждения: AU с середины третьей книги, смерти второстепенных персонажей, унижение

...Кто смеет обижать нашего славного, нашего рубаху-парня, как я его называю, нашего королька?

Евгений Шварц «Обыкновенное чудо»

– Ну и к чему эта кислая мина? Придворный церемониал – та же муштра, Ричард, здесь не нужно думать, нужно просто выполнять. Соберитесь же, наконец. Ещё раз.

…Три раза постучать, три секунды выждать. Дверь открывать так, чтобы она не ударилась о бронзовый шпенёк в полу, а лишь аккуратно коснулась его. Десять ровных шагов по прямой линии, держать спину, смотреть вперёд. Одиннадцатый шаг вполовину короче прежних. Снять шляпу. Опуститься на правое колено. Голову склонить так, чтобы подбородок коснулся груди.

– Мой государь.

По мраморному полу негромко стучат каблуки. Взгляд подымать нельзя – так учили – поэтому видно лишь сверкающие пряжки туфель и стройные лодыжки, обтянутые чулками. Чулки чёрные, вышитые на них шёлком ровные стрелки – синие. Цвета новой династии.

– Голову ниже! Спина у вас не переломится.

На макушку опускается узкая ладонь и давит – сперва мягко, потом всё увесистей. Подбородок покалывает кружево отложного воротника, мышцы шеи натягиваются, как струны. Больно.

– Я научу вас почтению, Ричард.

– Да, государь.

…В Сакаци было хорошо. Иногда. В общем, не слишком-то часто. Благоухал дикий виноград, величественные ели роняли вниз мягкие голубоватые иглы, смеялись, звеня монистами, румяные крестьянки. По утрам Дикон смотрел из окна спальни, как золотит горные вершины умытое ночным дождём солнце и забывался – боль отпускала его. Можно было оседлать Сону и составить Альдо компанию в очередной вылазке в леса, или полюбоваться старыми гравюрами в библиотеке, или поиграть с вездесущим Клементом. Но приходил вечер, и грудь вновь заполняла тёмная пустота. Дик сторонился людей. Он уходил к себе и сидел на полу, оцепенело глядя на рдеющие в каминной пасти угли. Голова словно разбухала от назойливых дум. Кто он теперь? Куда понесёт его судьба дальше? Он не смог, ничего не смог. Не спас Катари – пусть Робер и говорит, что королева в безопасности, но откуда ему знать точно? Он ничем не помог остальным. И он отравил своего эра – пусть тот и остался жив, даже воюет и побеждает где-то там, далеко, на море, которого Дик никогда не видел и уже вряд ли увидит теперь. И эра не увидит… Мысли об Алве были болезненны, как крапивные укусы. Кем эр считает его теперь? Вспоминает ли хоть изредка? И почему самому Дику не избавиться от воспоминаний о нём, почему даже книги и бутылка вина в комнате Робера мигом вызывают в памяти кабинет Алвы и те несколько вечеров, что Дик провёл со своим эром, погружаясь в сладкий туман, рождённый винными парами и тихими напевами? Ничего этого не будет больше. Не будет редких прикосновений, разговоров, Дику не суждено более услышать сонетов, сложенных Алвой, не суждено въехать рядом с ним в город, приветствующий победоносное возвращение армии… Эр говорил правду – недолго же шли рядом их кони. Дик виновен в этом сам, и нет в мире ничего тяжелее такой вины – вины предателя и убийцы…

Иногда он отчаянно жалел о несбывшемся: о том, что Алва не позволил ему выпить отравы, о том, что чёрная шкатулка не таила в себе пропитанной ядом иглы. Дик знал, что предаваться унынию грешно и не след роптать против воли Создателя, сохранившего ему жизнь, но не мог избавиться от ощущения, что лучше попасть в пламя Заката, чем прозябать вот так – в захолустье, в бездействии и безвестности. Становилось так горько, что он отчаянно искал забытья – всюду, где только надеялся найти его. Иногда – в вине, несколько раз – в ласках безотказной Вицы, но чаще всего в обществе Альдо и Робера. Альдо и Робер… Они были его друзьями, они поддерживали его, не давая окончательно увязнуть в трясине безнадёжности – но именно они однажды обрушили его мир окончательно.

В первую секунду Дику показалось, что он провалился в прошлое. Потом – что он умирает. Зрелище, представшее его глазам в комнате Робера, было слишком похоже на то, что он увидел в будуаре королевы, и страшная, дикая смесь из неожиданности, стыда и ужаса едва не разорвала сердце в клочья. Но шли секунды, морок развеивался, и стало вдруг ясно: это другое. Совершенно другое. Не потому, что вместо бледной женщины в расстёгнутом домашнем платье, сидящей на коленях любовника, в комнате было двое полунагих мужчин; не потому, что вместо жестоких ледяных слов Дик услышал смех и забористые ругательства – потому что того страшного чувства, что случилось непоправимое, не было и в помине.

Робер был… ужасно смешным. Он кишел, будто ызарг, умудряясь одновременно прыгать на одной ноге, натягивая штаны, швырять Альдо одеяло с криком: «Прикройся хоть!», поминать Закатных Тварей и виновато поглядывать на Дика. Альдо даже не потрудился встать. Он сидел на краю кровати в одной рубашке и улыбался – широко, бесстыдно, ничуть не зло. А потом подмигнул задохнувшемуся Дику и весело сказал:

– Ну и что ты глаза таращишь, как монах в весёлом доме? Робер, налей-ка ему – а то, того и гляди, в обморок грохнется.

Странно, но ледяная хватка на сердце тотчас ослабела. Дик выдохнул, залился румянцем, пробормотал: «Прошу прощения, мне так жаль…» Робер сунул ему в руки кубок майнсанского. Смущение туманило его взгляд, но в этом тумане поблескивали золотые искорки смеха. Альдо же рассмеялся в голос.

– А уж мне-то как жаль! – заявил он, потягиваясь. – Дикон, научись стучать – теперь Робер возьмёт недельный пост и лишит своего сюзерена законного удовольствия… и себя тоже, между прочим!

Край его рубашки задрался, обнажая бёдра и то, что было между ними. Дик впервые видел чужую восставшую плоть. В Лаик унарам позволялось мыться лишь поодиночке, «дабы среди скучающих юнцов не разгорались ненужные страсти», на войне он стыдился и избегал совместных офицерских купаний… Альдо заметил его взгляд и вдруг с усмешкой развёл ноги. Вздрогнув, Дик торопливо отвёл взгляд. Сердце колотилось, словно у пойманного воробья, и сквозь его заполошный стук не сразу пробился сердитый голос Робера:

– Котяра ты похотливый, оставь мальчишку! Пей, Дикон. И успокойся, слышишь?

– А что тут такого? – Альдо лениво играл завязками воротника. – Дик, мы же с тобой про гальтарские времена говорили? Воинам не возбранялась такая… близкая дружба, – он вновь рассмеялся и покачал головой. – Удивительно, как тебя к этим забавам не приохотили, ты собой недурен – в жизни не поверю, что твой эр ни разу не посмотрел...

– Альдо! – прикрикнул Робер, с опаской взглядывая на Дика. – Уймись!

Дик не слышал. Пихнув Роберу кубок обратно, он кинулся из комнаты – убежал к себе, повернул в замке ключ и обессилено съехал по стене. Эр Август, Катари, Эстебан… теперь и Альдо! Кансилльер и Катарина предостерегали, Эстебан насмехался, а этот… почему они все, ведь ничего не было… а если было? Если было, а он просто не замечал? Не хотел замечать. Верил словам, не верил жестам, взглядам… каким взглядам? Эр ни разу не посмотрел, не посмотрел, не посмотрел…

Нет. Он смотрел. На Дарамском поле. Во Фрамбуа. И после, когда Дик просил разрешения отыскать карас. И ещё позже – когда за окном рассеивался кровавый мрак Октавианской ночи… Нет, нет, не может быть, Дик ошибается – ищет там, где пусто, придумывает, он всего лишь… Что «всего лишь»? Почему он вообще думает об этом – без стыда, без возмущения? Почему… Создатель, тот последний вечер! Как Алва смотрел тогда – сколько было в его глазах пустоты и ярости! Не смотрят, не смотрят так на надоевшие игрушки – их просто ломают, не испытывая ни гнева, ни разочарования. Но если он…

– Дикон! – дверь сотрясли удары кулака. – Открой немедленно!

Ворвавшийся в комнату Робер схватил Дика за плечи и встряхнул.

– Лэйе Астрапэ, ты что?! Тебе дурно?.. Ну прости нас, дураков… сам, впрочем, тоже хорош! Взял моду… дать тебе воды?

– Не нужно, – пробормотал Дик, отворачиваясь. Робер взял его за подбородок, помолчал, глядя сперва напряжённо, а потом с ласковым сочувствием. Вздохнул.

– Мы сглупили, признаю. Дикон, пойми – так бывает. Просто… просто немножко удовольствия, тепла… Поверь, мы не собираемся малевать себе глаза и гулять в обнимку, как гайифские корнеты.

– Я ничего такого не думал! – вскинулся Дик. Робер ответил ему мягкой улыбкой.

– Я понимаю, некоторым это не по нутру, но ты попробуй просто забыть. Обещаю, впредь мы будем запирать дверь. Но если тебе неприятно…

– Мне не неприятно, Робер, – Дик не лгал, даже не преувеличивал – воспоминания о сплетённых в объятии мужских телах не будили в нем ни отвращения, ни презрения. – Всё хорошо.

– Вот и славно, – Робер ощутимо расслабился. – Значит, просто забудь.

– Ладно, – прошептал Дик.

Но забыть у него не вышло. Мысли – как всё было, и как могло бы быть – бились в голове, как птицы в клетке. Их назойливость, а временами и вопиющая непристойность пугала. Дик не замечал ничего вокруг, а когда опомнился, оказалось, что в Алат неожиданно пришла осень: сорвала с горных вершин зелёные плащи, дав взамен золотые, и выстудила лесные ручьи. Робер сделался хмур и замкнут – почти всегда молчал, раздумывал о чём-то, запирался у себя и даже не выходил к ужину. Альдо наоборот искрился весельем, которое временами казалось неестественным. Он пригласил в Сакаци друзей на осеннюю охоту – Дик знал, что трофеями в этой охоте должны стать вовсе не медвежьи шкуры, и радовался предстоящим событиям, но радость эта была неяркой, будто картина, покрытая пылью. Нет, он хотел – хотел отправиться в Гальтару, хотел возвращения в Талигойю законного короля… и старался не думать, что больше всего хочет просто уехать из Сакаци. Неважно, куда – хоть в Багряные земли. Лишь бы не думать больше и не тосковать непонятно о чём.

…Рихард Борн прибыл в сопровождении небольшого отряда на неделю раньше назначенного срока. Он очень понравился Дику – был добродушен, улыбчив и неистощим на разные забавные истории. Рихард привёз с собой отменного вина, на ужине в честь его прибытия оно лилось рекой. Дик, зная себя и опасаясь охмелеть, выпил совсем немного. После он очень жалел об этом.

Он проснулся от стука и шума голосов внизу и даже не успел толком понять, что происходит. Дверь его комнаты распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что костяной шар на ручке осыпался осколками. Двое из Борновских доезжачих навалились на отчаянно сопротивлявшегося Дика, связали по рукам и ногам, заткнули ему рот. Он бился на простынях, пытаясь порвать верёвки, обмирая от непонимания и ужаса. Потом послышался стук шагов и в комнату шагнул Рихард Борн – бледный, в забрызганном кровью колете. Он склонился над бессильно рычащим сквозь кляп Диком и вдруг тряхнул его за плечо.

– Тихо, Ричард! Или отправишься в путь как есть – в рубахе и без штанов! – рявкнул он, обдав Дика винным запахом.

В путь? О чем он говорит?! Дик притих и отдышался. Борн вновь нагнулся над ним.

– Я вытащу кляп, но не вздумай кричать. Ты меня понимаешь?.. Хорошо.

– Что происходит, Рихард?! – пробормотал Дик, как только смог говорить. – Зачем ты…

– Ты возвращаешься в Олларию. Мои люди помогут тебе одеться. Скажешь им, что хочешь взять с собой. И без глупостей, Ричард, прошу тебя.

Дика трясло. Оллария? Почему Оллария?! Кто хочет его возвращения – Катари, Алва? Может быть, Август Штанцлер? Робер говорил, что он мерзавец, что он послал Дика умирать, говорил, что кольцо никогда не принадлежало Повелителям Молний… Робер! Что с ним, что с Альдо?!

– Робер… – прошептал Дик, напряжённо вглядываясь в лицо Борна. – Где Робер и Альдо?

Даже в мерцающее свете факела, который держал один из доезжачих, он увидел короткую судорогу, принизавшую лицо Рихарда, оттянувшую вниз угол его рта. Борн выпрямился и шагнул назад. В глаза Дику он не смотрел.

– Не беспокойся о них, – сказал он равнодушно. – Думай лучше о себе. На все вопросы тебе ответят в Олларии.

Понимание накрыло Дика, как камнепад – он разом ослеп, оглох, онемел, и не издал ни звука, пока его одевали и волокли к выходу. Потом зрение вернулось. Он увидел распахнутую дверь в комнату Альдо, и тело на пороге – знакомые каштановые волосы с седой прядью, шпага в скрюченной руки, влажные багровые пятна на рубашке… а за ним ещё одно тело, такое же неподвижное. Светлые волосы побурели от крови, во лбу зияла круглая черная дыра от пистолетного выстрела. И тогда Дик закричал. Он кричал и кричал – отчаянно, безнадёжно – пока на голову его не обрушилась тяжёлая боль, а следом за нею – тьма.

– Вижу, вы так и не развили в себе способность понимать человеческую речь. Может, мне похрюкать, чтобы было доступнее?

– Государь, прошу простить меня…

– Просите сколько угодно. Повторю последний раз – я не желаю видеть в своей постели эту кошкину тряпку. Мне угодно, чтобы вы спали нагим. Ясно?

– Но утро… пажи… ваш камердинер…

– И что? Опасаетесь осквернить своим видом их невинность? Бросьте беспокоиться, Ричард – любая невинность при дворе развеивается, как дым, после первого же маскарада, и к пажам это относится вдвойне. Что же до виконта Валмэ – поверьте, он не был невинен даже в момент своего рождения… Долго мне ещё ждать?

Руки путаются в рукавах, ворот цепляется за шею, как тяжёлый хомут. Но ослушаться нельзя. Белая льняная сорочка падает на пол. Простыни неприятно покалывают обнажённые бёдра.

– Наконец-то. Гасите свечи – и спать, иначе завтра будете клевать носом и промахнётесь мимо куропатки.

Ходить по спальне голым уже не стыдно. Почти. Вот только пальцы ног поджимаются, и ноет в животе – впрочем, это, наверное, от холода. Скрипит дубовый приступок кровати, шуршит одеяло. На плечо ложится ладонь и уверенно тянет вниз.

– Да ложитесь же… Небольшой совет – когда Марсель желает вам доброго утра, не стоит глядеть на него, как на ызарга. Бедняга уже любопытствовал, чем и когда успел вам досадить. Учитесь улыбаться, Ричард – при дворе это умение необходимо, а ваши суровые взгляды не вызывают ничего, кроме недоумения.

Ткань наволочки тоже колется. Должно быть, прачки перекрахмаливают бельё – в Надоре не было денег на крахмал, а в Алате им просто не пользовались. Там спать было мягче. Намного мягче…

– Ричард, вы слышали, что я сказал?

– Да, государь.

Пути до столицы Дик почти не запомнил – на привалах его поили кисловатой водой, от которой неудержимо клонило в сон. Из обрывков разговоров, доносившихся до отуманенного сознания, он понял, что в воду подмешивают настой беличьих ушек, и что этот же настой был добавлен в вино, коим Борн так щедро угостил обитателей Сакаци. Последний день Дик вообще провёл в забытьи и пришёл в себя уже не в карете, а в незнакомой полутемной комнате с маленьким окном, за которым виднелся лишь грязно-голубой кусочек неба. Окно было забрано толстой решёткой, массивная дверь заперта, каминная труба столь узка, что в нее не протиснулся бы и ребенок. Четырежды в сутки в замке поворачивался ключ. В комнату входили трое вооруженных мужчин – первый жестами приказывал Дику опуститься в кресло и держал его на мушке, пока двое других накрывали стол, прибирались и выносили ночной сосуд. Умыться дозволялось лишь утром. Поначалу Дик пытался задавать вопросы, но его тюремщики были безмолвны – то ли немы, то ли просто не желали говорить; пробовал прорваться к двери – безрезультатно; отказывался от пищи – но после омерзительной процедуры насильственного кормления оставил и эту идею.

Он считал дни, оставляя на стене чёрточки пальцем, который окунал в каминный пепел, и спасался от ужаса неизвестности лишь чтением: на подоконнике стопками лежали книги – Веннен, Дидерих, труды олларианских церковников и даже Кодекс Франциска. Когда число чёрточек перевалило за тридцать, Дик почувствовал, что сходит с ума. Неужели ему предстоит провести остаток жизни вот так – в четырех стенах, в могильной тишине, которую нарушает лишь скрип ключа, шелест страниц и собственный голос? За что? Месть Алвы? Но эр отпустил его, дав лошадь и золото, зачем бы ему? Борн, эта тварь, убившая одурманенных зельем людей, говорил, что Дика везут в Олларию… может, он солгал? Может, Дик вовсе не в Талиге? Где же тогда – в Агарисе, Дриксен, Гайифе? Но тюремщики вроде бы одеты в талигское платье… На тридцать второй день Дик решился вновь повторить попытку побега. Им двигала уже не жажда свободы, просто отчаянное желание сделать хоть что-нибудь – и слабая надежда, что его наконец-то убьют.

Вечером в замке привычно заскрипел ключ. Дик затаился в углу и ждал, напряжённый, как тетива лука. Но он не успел сделать ни шагу – вошедший тюремщик вдруг кашлянул и сказал на чистом талиг:

– Герцог Окделл! Извольте выйти на середину комнаты.

После нескольких недель безмолвия эта короткая фраза оглушила Дика, как пушечный залп. Он был так ошеломлён, что подчинился. Второй тюремщик выдвинул вперёд кресло, достал толстую верёвку. Дик бешено рванулся, но силы были неравны – после недолгой борьбы ему скрутили руки и усадили. Тюремщики вышли, и спустя несколько секунд, заполненных сумасшедшим стуком сердца Дика, в комнату шагнул человек в плаще. Хлопнула дверь, скрипнуло кресло, зашуршала ткань. Человек сбросил капюшон. Лицо, обрамлённое седыми волосами, показалось смутно знакомым – Дик замер, пытаясь вспомнить, потом разглядел под распахнутым плащом блеск наперсного знака на чёрном фоне «аспидского» одеяния, вздрогнул и выпалил:

– Вы?!

– Узнали? Добрый вечер, герцог Окделл. Не скажу, что я рад нашей встрече, но определённо доволен тем, что вы пребываете в здравом рассудке. Давайте-ка побеседуем.

Кардинал Сильвестр переплёл пальцы, разглядывая Дика, словно пойманное животное – без опаски, лишь с холодным интересом. Подобная бесцеремонность бесила, и Дик, забыв о страхе, спросил громко и зло:

– Что это за место? Почему я здесь?! И по какому праву…

– Тише, – кардинал поморщился. – Для начала, герцог, вопросы буду задавать я – а от вас жду ответов и надеюсь, что они будут верными. Я не стану спрашивать, каким образом вы оказались за границами Талига, и как попали в компанию принца Альдо. Я спрошу лишь одно: вы по своей воле последовали в Олларию с Рихардом Борном? И какова была цель вашего приезда?

– Я…

Дик задохнулся. Кардинал неожиданно легко соскользнул с кресла, схватил со стола кубок, поднёс к Диковым губам. Прохлада воды погасила жжение в груди, и Дик вновь обрёл дар речи.

– Борн привёз меня силой. И он… он и его люди убили Ро… маркиза Эр-При и Альдо Ракана. Наверное, и принцессу Матильду тоже.

Он впервые произнёс это вслух, и горло тотчас сдавили рыдания. Робер… Альдо… Дик заскрипел зубами, стараясь удержать слёзы. Он не заплачет. Только не перед этим человеком. Ему удалось не расплакаться даже в день, когда пришла весть о смерти отца – и сейчас он тоже не должен позволить себе такой слабости.

– Это мне известно, – кардинал кивнул, не выказав ни удивления, ни сочувствия. – Вижу, пока вы говорите правду – это хорошо, герцог. Вы подтвердили то, что сообщил один из выживших людей Борна. М-да… В этом роду предатель сидит на предателе, и предателем погоняет. Карл Борн когда-то предал многолетнюю дружбу, Рихард же пошёл ещё дальше. Что ж, его бесславная смерть станет уроком для многих.

– Рихард мёртв? – хрипло спросил Дик. Сильвестр снова кивнул.

– Он пересёк границу Талига тайно, и перехватить отряд удалось лишь неподалёку от столицы. Их попытались остановить, они вздумали сопротивляться – и в схватке уцелел лишь один человек. Он и сообщил, что случилось в замке Сакаци, и кого везут в закрытой карете, опоив сонным настоем. Вот, герцог, каковы ваши Люди Чести – Борн, бывший соратником Эгмонта Окделла, ради возможности вернуть свое положение в Талиге не погнушался торговать жизнью его сына.

– Как вы смеете… – прошептал Дик – скорее по привычке, чем от души. Сильвестр холодно усмехнулся.

– А вы подумайте – чего ради ему лишать жизни опального принца и наследника Эпинэ, а вас похищать?.. Впрочем, вы, должно быть, просто не знаете, сколь существенные изменения произошли в стране, пока вы скрывали свой грех в алатском захолустье… не вздрагивайте так. Да, я осведомлён, как вы обошлись с человеком, который принял вас в своём доме, опекал и даже, если помните, способствовал получению вами одной из высших наград королевства… Не знаю лишь одного – удовлетворите моё любопытство, герцог Окделл, объясните: чем взял вас бывший кансилльер? Пообещал, что на могиле вашего эра немедля будет воссоздана Великая Талигойя? Или подобную мысль вбила вам в голову покойная королева?

Сердце тяжёлым камнем ударило в рёбра и замерло. Дик с ужасом смотрел в невозмутимое лицо кардинала. «Покойная. Покойная. Покойная…» Ужасное слово гремело в голове, кромсало грудь острым ножом, леденило бессильно обмякшие руки. К губам вновь поднесли кубок, но горло было словно перехвачено удавкой, и струйки воды лишь стекали по подбородку на взмокшую от пота рубаху. Сильвестр тряхнул Дика за плечо.

– Дышите! Дышите, герцог, глубоко и медленно!.. Так. Вот так. Хорошо. Мне позвать лекаря?

– Её Величество… – прошептал Дик, не слыша его. Сильвестр плеснул воды в ладонь, смочил Дику виски.

– Можете не верить, но я сожалею, что сообщил вам о судьбе Катарины Ариго таким образом. – сказал он неожиданно мягко. – Наслышан о вашей дружбе… впрочем, вам полезно будет узнать, что друзья такого рода, которых у покойницы было немало, обычно плохо заканчивали. Вы ещё достаточно легко отделались, герцог Окделл. Вот что… вам действительно следует узнать, что изменилось в Талиге за время вашего отсутствия. Способны вы меня выслушать?

Дик медленно кивнул. Он не понял и половины сказанного – перед глазами стояло бледное личико Катари, обрамлённое пепельными кудрями. Подлец, какой же он подлец, ведь последние дни в Сакаци почти не вспоминал её…

– Герцог Окделл! – кардинал слегка повысил голос. – Слушайте же.

Дик сидел, закрыв глаза и борясь с тошнотой. Поначалу слова Сильвестра сливались в монотонное гудение, но потом в нём замелькали слова, заставившие прислушаться, и чем дольше длился рассказ, тем хуже становилось: смерть братьев Ариго, бегство кансилльера, фельпская кампания… впрочем, про последнее он немного знал… о чем говорит кардинал – он был болен? Так серьёзно, что Манрики и Колиньяры воспользовались этим, чтобы обвинить Людей Чести и королеву в измене? Багерлее?! Разрубленный Змей! Придды казнены… а Катари – слабая, хрупкая… каково ей было в тюремной камере, ведь Дик теперь знает, что это такое – заточение в четырёх стенах… что? Королева была беременна?! Выкидыш?! Дик, широко раскрыв глаза, посмотрел на кардинала. Тот устало кивнул.

– После мы произвели тщательнейшее расследование. Это было дело рук Манриков, герцог – они никогда не упускали своего. Среди прислуги был их человек, который подлил королеве настой, вызвавший выкидыш. Беременные женщины хрупки, а покойная никогда не отличалась крепким здоровьем. Кровь не смогли остановить, и случилось то, что случилось. Но это ещё не всё, герцог. Приготовьтесь – у меня для вас очень дурное известие. После смерти Катарины Манрики обвинили её фрейлин в преступном небрежении здоровьем королевы. А король был в таком горе, что подписал составленный ими приказ о заточении виновных в Багерлее. Одной из этих фрейлин была ваша сестра Айрис.

– Айри?! – выкрикнул Дик, едва не рухнув на пол. Ужас, обуявший его, был столь огромен, что поглотил даже страшное известие о смерти Катари. – Как? Почему?

– Она прибыла в Олларию самовольно вскоре после… вашего отъезда. Ваш эр раздобыл ей патент фрейлины, и герцогиня Окделл находилась при королеве до самого конца. Они были очень привязаны друг к другу. Смерть Катарины стала страшным ударом для герцогини, а обвинения окончательно разбили ей сердце. Мне жаль.

– Где Айри?! – Дик закашлялся, сорвав голос, и прохрипел, – что с моей сестрой?..

– Она покончила с собой в камере, герцог. Мне действительно жаль, поверьте.

Стены закружились перед глазами, и Дик рухнул в темноту. Он пришёл в себя, лёжа на кровати – руки были развязаны, лоб и грудь влажны от ароматического масла, а всё тело словно налилось свинцом. Рядом сидел в кресле кардинал.

– Я поспешил, – сказал он хмуро. – Прошу у вас прощения, герцог Окделл. Думаю, вам необходимо время, чтобы прийти в себя – мы продолжим беседу завтра. Тем более, что… это не последняя ваша утрата. Я…

– Нет, – прошептал Дик. – Нет, Ваше Высокопреосвященство… я хочу услышать сейчас, – теперь он не мог сдержать слёз, и они катились по вискам, горячие, тоскливые и безнадёжные. – Говорите.

– Что ж. Я расскажу, но прежде вам стоит выпить настоя кошачьих ушек – я приказал подать. Потрясения, подобные тем, что вы пережили сейчас, могут быть слишком тяжелы для молодого человека.

Дик выпил горький настой равнодушно – внутри словно всё омертвело, и даже короткая мысль, что кардинал может под видом лекарства дать ему яд, не вызвала ни сопротивления, ни страха. И почти с тем же равнодушием он принял известие о казни дяди и кузена и о смерти матушки, сгоревшей за несколько недель от скоротечной чахотки. Странно… Айрис никогда не была её любимицей… впрочем, только потеряв близкого, мы осознаём, как он был нам дорог… Слёзы всё катились и катились. Дядя Эйвон, суетливый и заботливый. Бедняга Наль. Матушка. Он так дурно обошёлся с нею, он уехал со злостью в сердце. А теперь уже ничего не исправишь… Сильвестр продолжал говорить. Бесчинства Манриков и Колиньяров, почти захвативших королевский дворец и установивших в столице свои порядки, аресты, казни, Фердинанд на положении узника, нянька, приставленная новым кансилльером к маленькому Карлу и якобы не уследившая за ним… Несчастный ребенок. Нельзя убивать детей. Ни детей, ни лошадей – он уже думал так когда-то… Значит, кардиналу удалось побороть болезнь, он сумел скрыть это от Манриков и отправить весточку Лионелю Савиньяку. Столицу спасла Северная армия. Подлых навозников вздёрнули на площади. Только поздно, слишком поздно. Айрис, Наль, дядя, матушка, Катари…

– Герцог Окделл! – Сильвестр взял Дика за руку. – Ваше горе огромно, но не забывайте – у вас остались две сестры. Теперь ответственность за них будете нести вы. Нужно взять себя в руки.

Дика вновь опалил ужас – он даже умудрился сесть, испуганно глядя на кардинала.

– Где они? В Лараке?

– В олларианском монастыре неподалёку от столицы, – спокойно ответил кардинал. – Они здоровы, герцог, у них всё хорошо. Вы сможете забрать их оттуда, когда закончится срок траура. Его Величество принимает участие в их судьбе, так что они ни в чём не испытывают нужды.

Против воли Дик почувствовал благодарность Фердинанду Оллару. Он кивнул, неловко вытер мокрые щёки.

– Спасибо, Ваше Высокопреосвященство. Я очень обязан Его Величеству.

– Больше, чем вы думаете, герцог.

Дик вздрогнул. В словах кардинала ему почудилась издёвка – и тут же с новой силой проснулась боль. Айрис. Если бы не согласие толстого урода, сестра была бы жива. Но Фердинанд не знал характера Айрис, не знал, к чему может привести то, что сделали с ней. И он защитил Дейдри и Эдит.

– Я не виню Его Величество в смерти Айрис Окделл, – сказал он глухо. – С ней поступили несправедливо и жестоко, но король Фердинанд…

– Причем здесь Фердинанд?

Дик растерялся. Теперь в голосе Сильвестра слышалось удовлетворение, и он не мог понять, что его вызвало. Кардинал вновь переплёл пальцы, в упор глядя на Дика.

– Я не закончил рассказ, герцог. Знайте же, что после того, как маршал Савиньяк восстановил порядок в столице, Фердинанд Оллар поступил единственно верным в такой ситуации способом – он подписал отречение от престола. Бывший король не счёл возможным оставаться во главе страны, которую он чуть было не выпустил из рук по слабости своей. Так что о ваших сестрах позаботился новый государь – и я не шутя сказал, что ему вы обязаны много большим, чем это.

Дик молчал. Он уже понял, о ком говорит Сильвестр – но разум будто не желал воспринимать это, отчаянно сопротивляясь спокойному голосу и пристальному взгляду кардинала. Сильвестр вдруг усмехнулся.

– Хотите задать мне вопрос, герцог Окделл?

– Нет, – говорить было тяжело, но молчать – нельзя. – Не хочу. Я помню Кодекс Франциска.

– Вот как? Вы начинаете мне нравиться, герцог. Что ж, всё верно – в глазах кардинала Сильвестра горел триумфальный огонь. – Талигом уже месяц правит Его Величество Рокэ Первый.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.