Эрозия

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: Tavvitar
Гамма: Jenny
Категория: Слэш
Пейринг: Лионель Савиньяк Эгмонт Окделл/Рокэ Алва Рокэ Алва/Ричард Окделл
Рейтинг: NC-17
Жанр: Angst Drama
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Все герои принадлежат В.В. Камше, но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее
Аннотация: Поступая чудовищно, мы создаём чудовищ
Комментарий: нет
Предупреждения: сомнительное согласие, вуайеризм

...если ты думаешь, что это грех, значит, грех.
Человек сам создает свои грехи.
Джон Стейнбек «Гроздья гнева»

* * *

— За какими кошками он тебе сдался? — спрашивает Лионель. — Что ты нашёл в этом истукане?

— Фи, граф. Как можно столь нелестно отзываться о своём армейском товарище?

Росио швыряет в Лионеля яблочным огрызком, но тот успевает увернуться. Оба хохочут. В крохотной гостиной тепло, винный аромат смешивается с запахом горящих еловых поленьев, а за окном белеют горные вершины, подсвеченные тусклым багрянцем, — зрелище красивое, хотя и слегка тревожное. Лионель был немало удивлён, узнав, что торкские бергеры не боятся строить дома окнами на закат. Впрочем, пусть их — зато честно выполняют «квартирную повинность». Западная армия встала на зимние квартиры в городке, где у каждого хозяина испокон веку имеются помещения для солдат, а господам офицерам выстроены отдельные дома — скромные, но весьма уютные. Росио облюбовал себе домишко у самого подножия гор. Днями Лионель почти не видится со старшим другом — обязанности оруженосца занимают много времени — но вечера они частенько проводят вместе «за доброй чаркой и приятной беседой», как любит шутить фок Варзов. Вот только нынешний предмет беседы Лионелю приятным не кажется. Нет, он знает, что маркизу Алвасете, в сущности, плевать, юбку или штаны носит тот, кому посчастливилось привлечь его внимание, — и пусть, в конце концов, оный маркиз просто привык получать удовольствие от жизни всеми доступными способами. Да и кто в их года не чурался гайифских забав. Но, кошки закатные, Окделл?! Унылый, как надорская осень, скучный, как эсператистский пост, и прямой, как старинное копьё. И это когда стоит Росио щёлкнуть пальцами — к нему с полдесятка разномастных штабных галопом прискачут. Пофыркивая. Уже не говоря о том, что любая девица из офицерского борделя готова приветить «кэналлийского красавчика» и ни суана с него не взять.

— Истукан, — убеждённо говорит Лионель, отсмеявшись. — Ещё и женатый истукан. И эсператист к тому же. Как там… а, «почитай мать детей твоих и держи ложе свое нескверно»… Ты ничего от него не добьёшься.

— А это, дорогой мой, мы ещё посмотрим.

Росио хмурится. Его глаза темнеют, их яркая синь становится почти фиолетовой — Лионель вспоминает, что точно такого же цвета бывает вечернее небо над Алвасете, и хмыкает. Надо же, на поэзию потянуло, вот ещё, Дидерих выискался… Он откупоривает третью бутылку — слава Создателю, что здесь нет матушки, которая непременно сложила бы очередную притчу о вреде излишеств, — переливает вино в кувшин и, не удержавшись, говорит:

— Знаешь, как у вас всё будет? Сперва тебе придётся объяснить ему, чего хочешь, — уверен, это займёт не менее часа. Потом… — в нём вдруг просыпаются предки по линии Рафиано, с их склонностью к аналитическим выкладкам, — события могут пойти двумя путями. Первый: герцог Окделл сдирает одну из своих фамильных древностей — я о его перчатках, они, наверное, ещё святого Алана помнят, — швыряет тебе в лицо и приглашает прогуляться во двор. Второй: он впадает в панику, бухается на колени перед образами и начинает молиться о спасении твоей души. Если тебе удастся оттащить его от икон, возможны варианты. Первый…

— Как прихотлив, однако, твой разум. Когда-нибудь ты станешь кансилльером, — насмешливо пророчит Росио. — Графиня Арлетта будет тобой горда.

— Меня больше устроит военная карьера, — Лионель скалит зубы. — Но всё-таки, Росио, — зачем?

— Хочется, — отвечает Росио — упрямо и с некоторым холодком.

Лионель понимает, что ничего другого и не мог услышать. Пожав плечами, он подаёт Росио кубок и садится у ног приятеля на ковер. В камине роем крохотных сверкающих пчёл кружат искры, и освещённое золотистым светом лицо Росио исполнено греховной прелести, перед которой вряд ли устоит даже такой, как Окделл… Впрочем — посмотрим, посмотрим. Наверняка можно неплохо развлечься, наблюдая.

* * *

Осада надорской твердыни ведётся с соблюдением всех правил стратегии и тактики — Лионель восхищённо следит за сим продуманным действом, обещая себе, что в дальнейшем обязательно использует полученные знания. Не в Торке, конечно. Связываться с дочками бергеров чревато, какой-нибудь разъярённый папаша или старший братец может не в меру ретивого ухажёра и кое-каких достоинств лишить, а в борделе такие усилия вообще без надобности — был бы кошелёк в кармане. Но рано или поздно Лионель вернётся в Олларию, и тогда… Впрочем, вместо того чтобы предаваться суетным мечтаниям, лучше действительно набираться опыта — как в военных делах, так и в любовных. По сути, первое не слишком и отличается от второго.

Окделл, пожалуй, даже недурён собой — высокий, статный, русоволосый. Его не портят ни мешковатый зимний плащ старинного покроя, ни небольшая бородка, ни даже наивное выражение, с которым он смотрит на всех подряд — начиная от начальства и кончая последним конюхом. Но он невыносимо занудный и правильный: и посты-то соблюдает, и голоса никогда не повысит, и письма домой пишет, как по расписанию — раз в неделю. Бордель обходит за две улицы, а на офицерских попойках появляется редко — причём если и появляется, то сидит в углу и беседует с Борном или Ариго — гудит, как большой грустный шмель. Впрочем, Росио то и дело прерывает эти беседы, вовлекая Окделла в разговор с поистине змеиной ловкостью. Лионель от души веселится, наблюдая эти мистерии.

— Расскажите мне о своём крае, герцог, — просит Росио — и надорский тюфяк пускается в долгие описания, безбожно злоупотребляя эпитетами вроде «величественный» и «прекрасный». Лионель бы охотно отпустил пару колкостей по поводу величия и красоты полудохлой северной провинции, да воспитание не позволяет. К тому же не стоит портить Росио игру. Впрочем, когда Окделл начинает вещать о традиционной забаве своих предков — охоте на кабана, — он почитает за лучшее поскорей отойти: удержать язык на привязи почти невозможно.

— Вы превосходно разбираетесь в лошадях, — в голосе Росио ни тени насмешки, хотя на окделловскую клячу без слёз не взглянешь. Эгмонт слегка краснеет — неужели понял что-то? Нет, ничего — как ни в чём не бывало интересуется правилами выездки морисков. Росио, конечно, удовлетворяет его любопытство. Окделл с восторгом внимает, не замечая, что маркиз Алвасете, небрежно стряхнув с его мундира снежинки, как бы ненароком забывает ладонь на широком плече. Лионель уходит в дальний угол конюшни и беззвучно хохочет, уткнувшись в шею своего коня.

— Надорские кузнецы и впрямь так искусны, как о них говорят, — замечает Росио, возвращая Окделлу кинжал. Окделл раздувается от гордости, Росио меж тем мимолётно — и очень двусмысленно — проводит пальцем по клинку. У пробегающего мимо вестового глаза чуть не выпадают на снег. Лионелю хочется постучать кулаком в крепкий надорский лоб — но там, судя по всему, никого нет дома.

— Рокэ, спойте что-нибудь, — просят подвыпившие кавалеристы, и Росио охотно велит слуге принести гитару. Окделл слушает, как заворожённый. Когда последняя звенящая нота тает в тишине, Росио пережидает привычные восторги и мягко спрашивает:

— А вы поёте, Эгмонт?

— Если можно употребить это слово в отношении скрипа несмазанного колеса — то да, пою, — с неожиданным юмором отвечает Окделл. Росио с улыбкой протягивает ему гитару. Лионель ощущает вдруг смутное беспокойство — он впервые видит, чтобы друг отдал её в чужие руки. Эгмонт мотает головой.

— Что вы, Рокэ? Я и как подступиться-то к этому, не знаю. В Надоре предпочитают лютню.

— Лютня есть у меня, — встревает кто-то из офицеров. Эгмонт краснеет, но кивает. Рокэ откидывается на спинку кресла, а Лионель весь превращается в слух, надеясь потешить себя кабаньими песнопениями. Но, как ни странно, голос у Окделла оказывается довольно приятным — негромкий, глуховатый басок. Песня, впрочем, препаршивая: что-то там про ельник частый да густой и деву с русою косой. Северные баллады вообще на редкость унылы. Однако Рокэ слушает так, будто ему сама найери поёт.

— Простонародные песни, конечно, не слишком ласкают слух, — смущённо говорит Окделл, возвращая лютню владельцу, — но эту я люблю с детства. Её часто пела моя кормилица.

— У вас очень недурно выходит, — Росио говорит всё так же мягко. В свете свечей его глаза блестят ярче, чем сапфиры на пальцах. Лионель пристально смотрит ему в лицо — и вдруг замирает, ошеломлённый и почти испуганный: во взгляде Росио он впервые видит то, что все эти недели, похоже, просто отказывался замечать.

Именно в этот момент Лионель Савиньяк понимает, что его лучший друг влип — и влип накрепко.

* * *

Пару дней спустя, привычно забежав вечером в знакомый дом на окраине городка, Лионель не находит в кухне старого Паоло — слугу, которого соберано Алваро приставил к Росио, когда тому сравнялось двенадцать. Кухарки тоже нет. Лионель вспоминает, что в пристройке, где обитает конюх, окна были темны. Взбежав по лестнице, он обнаруживает Росио в спальне — тот сидит у камина и задумчиво смотрит в огонь. Колет небрежно брошен на пол, на столике ждёт своего часа кувшин с вином и два бокала.

— Ты? Здравствуй, Нель.

Голос Росио звучит недовольно. Лионель, привыкший к тому, что друг никогда не требовал предупреждать о визитах, растерянно останавливается в дверях.

— Я некстати?

— Хм. Не обессудь, но да — я занят сегодня. Ты не мог бы…

— Разумеется. Прости, не хотел тебе помешать, — Лионель давненько не сталкивался с приступами дурного настроения, которые находят на Росио после смерти Карлоса, но сейчас, похоже, попал прямёхонько на один из них. Он неловко прощается, сбегает вниз и, уже дойдя до конюшни, вдруг встаёт столбом. Два бокала. Два. Нет, дело тут не в тяжёлых воспоминаниях. Росио не хандрит — он просто ждёт кого-то… ну, конечно же! Неведомо почему, Лионель ощущает что-то вроде обиды. Когда спустя пару минут он слышит хлопок калитки и видит, как двор пересекает знакомая высокая фигура, обида становится острой и едкой — так он злился в детстве, когда их с Эмилем выпроваживали из бального зала, стоило часам пробить девять. Неожиданно его начинает терзать любопытство — не то чтобы он не представлял, что там Росио мечтает сделать с Окделлом, — во время одного из своих редких визитов в бордель имел удовольствие полюбоваться, как такое происходит у мужчин, — но сама мысль, что Ворону наконец удастся отведать кабаньего мясца, наполняет Лионеля жгучим трепетом. Он говорит себе, что это безумие, что Росио, если заметит его, страшно взбесится, что за такое можно и вызов получить, что недостойно подглядывать за лучшим другом, что… А потом вздрагивает, торопливо растирает занемевшие от холода руки и возвращается в дом.

Как на грех, дверь в спальню слегка приоткрыта — оттуда доносится гитарный перебор и голос Росио. Лионель беззвучно хмыкает — вот закатная тварь, знает, что своим пением может и эсператистскую святую соблазнить, — впрочем, тут у нас святой, а не святая, но его это никак не спасёт. Он на цыпочках подкрадывается к двери и накрывает рот ладонью, чтобы не расхохотаться, — Росио просто ядовитая змея, он же ему серенаду поёт! Лионель воображает наивный окделловский лик и зажимает себе рот покрепче. Гитара издаёт последний нежный стон, потом раздаётся стук дерева — Росио ставит её на пол.

— Обычно после этого все падают к моим ногам, — мурлычет он. Окделл неловко смеётся.

— Могу их понять.

— Вот как. Прелестно. Вы не поверите, Эгмонт, как я рад это слышать.

Снова скрип дерева. Шорох. Задушенный вздох.

— Рокэ… — растерянно говорит Окделл. — Рокэ… вы что делаете?

— То, что хотел сделать уже давно, — голос Росио окутывает, как тёплый шёлк. — Эгмонт… кошки закатные, вы так ничего и не поняли?

— Но… вы с ума сошли, — шепчет Окделл, задыхаясь. Вновь раздаётся шорох, потом тихие щелчки — Лионель пока не рискует заглядывать в спальню, но знает, что Росио медленно расстёгивает мундир надорского «блаженного».

— Мне это не раз говорили… Эгмонт…

— Не нужно. Прекратите. Это же…

— Ш-ш-ш… не бойся. Ничего не бойся, всё будет хорошо.

Тишина. Росио, должно быть, целует будущего любовника — Лионеля охватывает трепет, когда он воображает эти осторожные прикосновения губ ко лбу, щекам и шее ошарашенного Окделла. Надо убираться отсюда… и навестить ту рыженькую. Хорошо, что кошелек с собой захватил.

— О… как же я тебя хочу, — выдыхает Росио. И смеётся — жарким, возбуждённым смехом. Окделл издаёт какой-то странный звук. Потом Лионель слышит шаги и шум падения чего-то тяжёлого.

— Ого! — Росио опять смеётся. — Какой, однако, пыл. Моя кровать может его не выдержать. Но мне нравится. Ты…

— Лежать. Вы же этого хотели, маркиз, не так ли? — голос Окделла звучит совсем по-другому, басовитые шмелиные ноты исчезли, сменившись угрожающе-резкими, — так ворчит готовый к броску волкодав. Росио что-то отвечает, осторожно и мягко. Окделл хрипло усмехается:

— Нет, маркиз, в эту игру мы сыграем по моим правилам. Впрочем, принуждать я не намерен — выбор за вами. Да или нет?

Секундная пауза — и «да», произнесённое твёрдым уверенным тоном, — будто говоривший что-то окончательно для себя решил. А вепрь-то, оказывается, не так прост. Неужели Росио ему позволит?.. Лионель напряжённо вслушивается. Шорох и треск ткани, стук сброшенных сапог. Долгая возня. Звуки поцелуев. Шёпот, хлопанье пробки — Окделл что, решил выпить для храбрости или... ах да, конечно. Тихий мурлычущий смешок Росио — и вдруг рычание, в котором нет ничего человеческого. Лионель даже не думал, что с губ надорского тихони может сорваться подобный звук. Ничего себе…

— Эгмонт… — говорит Росио. Напряжённо как-то говорит. — Полегче. Слышите? Вы… А!

Лионель вздрагивает. Происходящее нравится ему всё меньше и меньше. Что там у них за игрища, в конце-то концов? Он осторожно заглядывает в комнату — и отшатывается с такой быстротой, что едва не теряет равновесие. Тугой воротник мундира душит, как удавка, Лионель с мясом вырывает крючок, растерянно проводит ладонью по взмокшему лбу. Создатель, гадость-то какая! Как Росио мог хотеть… или он не так хотел? Светлое дерево дверной створки заволакивает туман, из этого тумана выплывает то, что Лионель предпочёл бы забыть навсегда. Сбитые простыни, украшенные жёлтым масляным пятном, раскиданные подушки. Широкая, как орудийный лафет, белая спина и ритмично движущийся зад — Окделл безжалостно вминает в постель распластанное под ним тело. Росио почти не видно, только рассыпанные по подушке смоляные волосы, вцепившаяся в край простыни ладонь — и ноги, бесстыдно задранные на окделловские плечи. Ступни дёргаются от толчков, а пальцы судорожно поджаты. К левой пятке прилипло крошечное пёстрое пёрышко. Лионель жмурится до боли в глазах и отчаянно трясёт головой, стараясь отогнать мерзкую картину.

— Окделл…

— М-м-м… что, уже не «Эгмонт»? Терпите — сами напросились.

Сволочь, какая же сволочь! Только ясное осознание того, что Росио никогда не простит свидетеля своего унижения, останавливает Лионеля от того, чтобы ворваться в проклятую комнату. Но сил видеть, слышать, понимать, что происходит там, за приоткрытой дверью, у него нет — как нет и сил на то, чтобы повернуться и уйти. Он прижимается лбом к холодной стене. Воспоминания о последних днях кружатся в голове, как опавшие листья под ветром. Улыбка Росио, шаловливая и почти нежная, лицо Окделла — удивлённое, растерянное, открытое всем ветрам. Русая и чёрная головы, склонённые над картой. Словно бы невзначай позабытая на широком плече бледная ладонь. Глаза — в одних синева летнего неба, в других — серая тяжесть осенних туч… и что-то ещё в них. Странное. Непонятное. То, чего там быть не должно… или просто скрытое до поры? Нет, это глупо — что вообще может скрывать такой, как Окделл?

— Полноте зажиматься, маркиз. Вы… ох… мне мешаете.

— М-м-м… А-а!

Вскрик Росио звучит неожиданно — Лионель вздрагивает и только спустя секунду понимает: так кричат не от боли. Скрип кровати становится чаще, а дыхание Окделла — громче.

— Да вам… — голос то ли изумлённый, то ли злой, — вам, я гляжу… понравилось… маркиз…

Зверь, зверь проклятый… Ладони Лионеля уже в кровь изранены ногтями. Ты же мстишь ему сейчас, просто-напросто мстишь — за его смешливость, за улыбки, за лёгкость, с которой он пошёл тебе навстречу, за испытанное им наслаждение, за то, что многие отдали бы год жизни, лишь бы оказаться сейчас на твоём месте… За всё, чего никогда не было и не будет у тебя самого.

Сквозь скрип дерева проскальзывает что-то вроде тихого стона — Лионель из последних сил заставляет себя оставаться на месте. Короткое рычание, вздох, тишина. Снова скрип и почти не слышное, но не менее от этого мерзопакостное хлюпанье. Шлепки босых ног по половицам. Всё… кажется, всё. Лионель выдыхает, бесшумно отлепляется от стены. Даже не подумав, что теперь его могут заметить, он вновь заглядывает в комнату.

Голый Рокэ лежит на спине. Он бледен, как выходец, взгляд неподвижно устремлён вверх, и на застывшем лице живыми кажутся только губы — алые, распухшие. Член жалко съёжился, но чёрные завитки меж бёдер влажны, а живот украшен россыпью мутных капель. Лионель торопливо отводит глаза. Окделл стоит у кровати. Всё же он действительно здоровенный, как скала — кажется, русая макушка вот-вот заденет потолочную балку… Потягивается, потом окидывает себя взглядом, морщится, берет со столика кусок полотна и разрывает пополам. Журчит льющаяся из кувшина вода. Окделл, что-то недовольно пробормотав под нос, обтирает мокрой тряпкой свои немалые достоинства. Когда до Лионеля доходит, в чем причина его недовольства, он чувствует, как подкатывает к горлу клубок тошноты.

— Не обижайтесь, маркиз, но вам, мне кажется, тоже стоит привести себя в порядок. И простыни было бы недурно сменить, — говорит Окделл, швыряя скомканную ткань в камин.

Лионеля передёргивает — контраст между рыком взбесившейся твари, которая только что распинала любовника на кровати, и этим спокойным — будто ничего не случилось! — негромким голосом почти болезнен. Росио, кажется, тоже оценил: он вздрагивает, широко раскрывает глаза. Окделл смотрит на него со своей обычной мягкой улыбкой. Потом бросает обрывок полотна на постель — в следующее мгновение лицо Росио становится почти пунцовым, губы сводит ужасная судорога стыда и омерзения. Лионеля трясёт, он тихо скрипит зубами. А Окделл, как ни в чём не бывало, натягивает штаны.

— Смущение делает вам честь, маркиз, — говорит он. Голос всё так же спокоен, но Лионель улавливает в нём какие-то странные, натужные интонации — словно бы Окделл через силу заставляет себя размыкать челюсти. — Однако, чего другого вы ждали? На будущее рекомендую просто заранее подготовиться, чтобы не возникало таких досадных неурядиц. Понимаете, о чём я?

— Уйди, — говорит Росио очень тихо.

Окделл резким движением затягивает перевязь. Его губы кривит непонятная гримаса, лишь отдалённо похожая на усмешку.

— Уже ухожу.

Он же сейчас действительно выйдет оттуда! Лионель бросается прочь — бесшумно, как кошка, минует коридор, сбегает по лестнице и, только оказавшись в кухне, замирает, будто с размаху налетев на стену. Несколько секунд он просто стоит, сжимая ледяными пальцами эфес шпаги, а потом слышит тяжёлые шаги. Медленно повернувшись, Лионель встречается взглядом с Эгмонтом Окделлом.

«Вепрь» явно не был готов увидеть здесь кого бы то ни было — он вздрагивает и тоже застывает, как вкопанный. Лионель же не в силах произнести ни слова. Лицо Окделла ужасно — дикая смесь боли, стыда, гнева, тоски и ещё Леворукий знает, чего, превратила его в какую-то старогальтарскую маску. А глаза… Лионель непроизвольно подносит руку ко рту. Понимание обрушивается на него шквальным ветром — этот ветер уносит всё, даже ненависть. Остаётся лишь звонкая пустота внутри и вокруг.

Глаза Окделла темны — темны, как капли остывшего свинца, как тусклая сталь древнего меча, как стылый осенний вечер… Вечер. Тьма. Ну, разумеется. Росио, бедный мой друг, что же ты наделал?

У Эгмонта Окделла есть холодный замок в северных землях, холодная домовая часовня и холодная женщина, запястье которой отягощено обручальным браслетом — браслетом, который Эгмонт надел ей, повинуясь воле родни. Возможно, у него есть шлюха, которую он тайком посещает — когда холода становится слишком много. Возможно, где-то в его прошлом осталось что-то, что он не смог позабыть — возможно, и не пытался.

Но Эгмонт Окделл живой. И где-то внутри него заперт зверь, как заперт он в каждом мужчине — у кого-то этот зверь сыт и благодушен, у кого-то давно усмирён, а кто-то и сам пал его жертвой. Зверь Эгмонта Окделла долгое время дремал в каменном склепе — за семью дверями, за семью засовами, опутанный цепями чести, долга и веры… теми самыми, которыми и пытаются обычно связать подобных зверей. Но Росио, горячий и бесшабашный Росио, в своей неповторимой насмешливой манере взламывать чужие души, умудрился сорвать засовы — и когда он распахнул последнюю дверь, зверь вырвался на свободу и смял его. Себе на беду Росио показал Эгмонту Окделлу то, что нельзя было, то, что тот считал тёмным и грязным… то, что Эгмонт Окделл может быть желанен. Но он был слишком беспечен, Росио, он не понимал, с чем столкнётся. И он безнадёжно опоздал.

— Вы… — шепчет Лионель, задыхаясь, — вы…

Он сам не понимает, что хочет сказать. Лицо Окделла каменеет — лишь в искривлённых, как у готового заплакать ребёнка, губах остаётся слабая тень боли. Но она почти незаметна.

— Что?

Лионель молча отступает в сторону.

Эгмонт проходит мимо, едва не задев его плечом. Хлопает дверь. Лионель, будто заворожённый, подходит к окну, смотрит, как растворяется в зимних сумерках высокая фигура. Потом встряхивает головой. С серого неба сыплется мелкий снежок, вдалеке белеют громады торкских гор — равнодушные и незыблемые. Лионель Савиньяк чувствует себя таким же старым и холодным, как эти горы.

...Пожалуй, стоит посидеть тут до возвращения слуг. Чтобы не вздумали лезть наверх. В гостиной должны быть книги — Росио вечно разбрасывает их где ни попадя — так что чем себя занять, Лионель отыщет. Вряд ли Росио придёт в себя раньше, чем через час-другой, а к тому времени можно будет сделать вид, что вернулся и просто решил дождаться его пробуждения. А дальше — смотря по обстоятельствам. Разумеется, никаких лишних вопросов. Захочет — расскажет сам… хотя ничего он, конечно, не расскажет. Наверняка ограничится шуткой насчет сбывшихся желаний, которые оказываются ни кошки не стоящей мутью. В одном Лионель уверен твёрдо — случившееся сегодня Росио не забудет никогда. Ну и ладно. Что он всегда умел — так это скрывать свои чувства… Крайне полезное, кстати, умение.

Лионель Савиньяк бесшумно проходит в гостиную, подбрасывает в камин дров и устраивается у огонька с книгой.

За окном тоскливо посвистывает ветер, и идущую через двор цепочку глубоких следов медленно заносит снег.

* * *

Потеря лица недопустима. Человек благородного происхождения имеет право на то же, что и любой простолюдин — на усталость, гнев, тоску, горе — но права обнажать свои эмоции у него нет. Лионель Савиньяк усвоил это правило с юности. Слыша об очередной выходке «этого безумца Алвы», он спокойно пожимает плечами и советует собеседнику не трепать попусту языком. Глядя на худородную дворяночку Карси, ясно понимая, что Росио просто придумал себе «девушку в окошке», пытаясь найти в глупой влюблённости забвение, он молчит: знает, что его не услышат. Сидя у постели мечущегося в горячке друга, он готов завыть — но лишь невозмутимо смотрит, как скрывается под бинтами чудовищная алая роспись на белой спине. Видя, как закаменели украшенные сапфирами руки, подающие вестовому шпагу, кинжал и письмо, адресованное новоиспечённой надорской вдовице, он равнодушно отводит взгляд. Разговаривая с получившим увольнительную из Лаик братишкой и услышав из его уст ненавистную фамилию, он только спокойно замечает, что виконту Сэ не пристало водить компанию со всяким отребьем. Приметив ухмылку на лице закатной твари, которую когда-то звали Росио Алвасете, он усмехается в ответ — но лишь краем рта. Высокий Совет не особенно располагает к веселью, однако не удержаться: уж больно поскучнели некоторые Люди Чести после слов Сильвестра. «Крайне приверженный семейным предрассудкам», надо же, какая неожиданность… а всё-таки любопытно было бы взглянуть на отродье Окделла. Очень любопытно.

— …значит, выпивали как-то вместе талигоец, гайифец и гоган…

— Барон, у этого анекдота борода длиннее, чем у вас. Пощадите наши уши — раз уж не можете пощадить зрение.

— Но, господин Первый мар…

— Тс-с, господа! Начинается.

Чёрно-белый строй унаров до смешного напоминает толпу бескрылых северных птиц — Лионель видел таких лишь в книгах по землеописанию. Впрочем, этим-то птичкам ещё предстоит расправить крылышки — разумеется, тем из них, кому эти крылышки вовремя не подрежут. Лионель насмешливо косит глазом на кучку мальчишек посреди площади. Двое здоровенных светловолосых бергеров — новое приобретение фок Варзов, заморыш Фариани, ещё кто-то… Взгляд сам собой тянется к русой голове. Издалека мальчишка очень похож на отца, очень. Жаль, что не будет возможности рассмотреть его поближе — хотя нет, ни кошки не жаль — жаль только, что Эгмонт не дожил до того часа, когда его дитятко с позором вернётся в надорский хлев. В наступившей тишине на галерею медленно поднимается писарь с указом. Вот и всё. Что это Росио так замер? Лионель поворачивается — и его вдруг прошибает горячим потом. Что за… да нет, показалось. Или… К Леворукому все приличия — Лионель нагибается, лишь в последний миг удержав себя от желания вцепиться в обтянутое парадным маршальским мундиром плечо.

— Росио. Росио, ызарг тебя укуси… — выходит не шёпот, а почти змеиное шипение. — Остановись. Не вздумай…

Поздно.

— Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю…

Окделл уже топает через площадь — подбородок задран, спина будто каменная, ещё и шаг чеканит, кошкин сын. Чем ближе он подходит, тем шире глаза королевы, громче перешёптывания в толпе, и тем явственней проступает на лице Росио безразличие. Вот только край рта у него кривится — почти незаметно, но Лионель всем телом ощущает внутреннюю дрожь, которая сотрясает герцога Алву. Мальчишка уже почти рядом. Стучат каблуки по ступеням, блестят на солнце пуговицы унарской куртки. Похож. Да, очень похож, просто одно лицо, нескладный пока, но уже видно, что и ростом, и статью будет вылитый «святой» Эгмонт… Вот что тебе стоило пойти в Карлионов, мальчик?

— Я, Ричард из дома Окделлов…

А голосишко-то срывается — и ресницами хлопает, как деревенская дурочка… Окделл опускается на колено, целует небрежно протянутую вперёд белую руку. Чувства Лионеля обострены до такой степени, что он будто бы сам ощущает тепло дыхания мальчишки и всплеск похоти в крови Росио. Дыхание перехватывает. Окделл встаёт с колен. Лионель впивается взглядом в его лицо, смотрит, смотрит… и уже через несколько секунд расслабленно выдыхает, откидываясь на спинку кресла. Он даже мимолётно улыбается застывшему мальчишке — впрочем, тот вряд ли замечает его улыбку, слишком ошеломлён. Но, в сущности, это не имеет никакого значения.

Значение имеет лишь то, что у Ричарда Окделла светлые глаза — беспомощные, растерянные, прозрачные. Взгляд — как первый ледок по краю осенней лужи. Ломать такой — одно удовольствие, Лионель с Эмилем в детстве развлекались: хрустнет — и нет его.

— Оставайтесь здесь, — бросает Росио, поворачиваясь к королю. Мальчишка послушно встаёт за креслом. Лионель снова улыбается и подставляет лицо солнечным лучам. Сейчас он почти любит Ричарда Окделла.

…Давай, мальчик. Привыкай. И не вздумай обмануть моих ожиданий. Ломайся — потихоньку, понемногу… как там ментор бубнил когда-то над ухом, «разрушение же пород горных под действием ветра и прочих внешних влияний эрозией именуется»? Вот, отлично сказано. Ветер тебя разрушит, уж этого умения ему не занимать. Сперва обласкает, потом стегнёт хлестко и безжалостно, и так раз за разом, чередуя ласку с болью, источит до самого основания — а в самом конце обрушится ураганом и вышвырнет вон. Может статься, кто-то и попробует собрать осколки… Леворукий ему в помощь. Разрушенное ветром не восстановить. И это хорошо, мальчик, это будет справедливо и правильно. Ты уж прости. Ничего личного, как говорится. Тебе просто не повезло — потому что ты, сам того не желая, встал на пути ветра. Потому что ты слишком молод и наивен. Потому что ты одинок. И потому что ты обречён платить чужие долги — собственные у тебя, скорее всего, тоже будут… но это случится нескоро.

А ещё потому что, если Рокэ Алва не сумеет тебя разрушить, рано или поздно ты разрушишь его сам.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.