Чистые руки

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Робер Эпинэ/Альдо Ракан
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Мир и герои принадлежат В. Камше
Аннотация: для Tender с тем самым пейрингом и тем самым кинком, который она хотела
Комментарий: нет
Предупреждения: сомнительное согласие, фистинг, физиология, намек на муки совести

— Убил бы!.. — Альдо хватает с камина бронзовую фигурку.

Сейчас шваркнет ею об стену, точно – давно знакомая манера вымещать зло на всяких безделушках. В ночь, когда умерла Мупа, он тоже сперва бегал по спальне с криками, потом одним движением смахнул с каминной полки украшавшие её статуэтки из агарисского фарфора, тупо посмотрел на осколки, разрыдался вдруг и рухнул в ноги Роберу. Прильнул, уткнулся лбом в колени, вцепился, дрожа крупной дрожью, забормотал что-то бессвязное… Робер гладил его по голове, томясь жалостью, нежностью и привычным уже, но до сих пор стыдным желанием. Они тогда до рассвета глаз не сомкнули. Альдо был ненасытен, и немудрено: когда смерть проходит от тебя на волосок, жажда жизни становится невыносимой, а что утолит такую жажду лучше любви? Извивался, царапался, как кот, едва ли не в голос вопил – Робер в конце концов заткнул ему рот пальцами, а Альдо всё старался их лизнуть, и от этих влажных, беспомощно-жадных прикосновений разум мутился, как от лихорадки… Как же всё изменилось за вроде бы короткий срок. Жалости больше нет и в помине, нежности тоже – лишь оседает на языке горечью привкус издыхающей дружбы. А желание превратилось в похоть, злую и обречённую. Белокурые волосы сюзерена хочется не погладить, а намотать на руку – чтоб охнул, чтоб шею выгнул, чтоб посмотрел растерянно, чтоб испугался наконец-то, Лэйе Астрапэ, чтоб хоть чего-нибудь испугался! Но нет. Не боится он ничего, ни ненависти, ни крови, не дерьма. Так ведь и есть, Альдо – после Варасты, после гоганов, после всего у тебя руки в дерьме по локоть. И у меня вместе с тобой. Я пытался тебе сказать об этом – но ты не слушаешь. Ты никогда не слушаешь...

– …взял бы и убил. Уж лучше я, чем другие! Ты соображаешь, что творишь?

Робер пожимает плечами. На душе у него муторно, как было когда-то перед встречей с «истинниками», перед глазами до сих пор стоит заваленный листвой дворик, пляшущее в петле тело и сладострастная усатая рожа цивильного коменданта.

— Айнсмеллер нажаловался?

— Не нажаловался, а рассказал!

Альдо с грохотом возвращает фигурку на место. И продолжает говорить – безостановочно, чтоб его, трещит и трещит, ни на секунду не умолкая. Кираса, гвардейский плащ, праздники, любовь черни, Марий Крионский… как всегда не видит главного за мелочами. Не хочет видеть. И слышать не хочет. Трёт переносицу, зевает, подходит ближе, словно бы невзначай задевает плечом плечо Робера, смотрит – устало и блудливо одновременно. С самой Сакаци, значит, безгрешен? Что это – намёк? А ведь похоже. Последний раз они делили постель именно там, потом всё закрутилось, и не было ни желания, ни времени.

Робер смотрит в оказавшиеся совсем близко голубые глаза – ни тени мысли, ни облачка, светло и пусто, как в утренних небесах. Его вдруг передёргивает от злости. С улицы очень вовремя доносится рёв труб, Робер торопливо отшатывается от Альдо, спешит к окну, отдёргивает портьеру. Вид въезжающего в Триумфальные ворота Придда с кучей «лиловых» превращает злость в неистовое бешенство. Альдо, болван, этого не чует – подбирается сбоку, выдыхает тихонько – прямо в шею, кошкин сын, помнит, что от такого делается с Робером, безмозглая, бессмысленная похотливая тварь! Да ещё и отпускает замечания насчёт Роберовой одежды… ну я т-тебя!

— Следующий раз изволь одеться, как положено, а сейчас…

— А сейчас раздеться? – спрашивает Робер, поворачиваясь и обхватывая Альдо за талию.

Голубые глаза расширяются. Радость, полыхнувшая в них, так откровенна, что на какой-то миг Роберу становится стыдно и тошно от самого себя – но Альдо жадно облизывает губы и припадает к нему всем телом, улыбаясь нагло и довольно. Ещё бы – думает, что добился своего. Всегда же добивается.

— Ну, я не знаю, Совет всё-таки… но часик-то у нас есть, — мурлычет сюзерен. – Подождут, не рассыплются. Успеем же по-быстрому, а? Робер, Ро-ообер…

В Агарисе он так же бормотал, забываясь – и так же, на глазах теряя волю, цеплялся за воротник, дёргал завязки, тёрся горячим даже сквозь несколько слоев ткани животом… Робер, глухо рыкнув, тащит Альдо к задней двери кабинета. В комнатушке за ней есть кушетка, на которой Его Величество предаётся дневному отдыху, пока все вокруг считают, что он погружён в государственные дела. Там у него вообще всё прекрасно обустроено – и винцо в шкафу имеется, и вода для умывания, и всё, что хочешь. Он закрывает дверь на ключ. Альдо с радостной ухмылкой тотчас лезет Роберу в штаны – и опять, хитрая бестия, тычется в шею, лижет кадык, языком своим щекочет. И подмигивает, дрянь. Подмигивает!

— Масло возьми… там пузырёк на подоконнике. Я, знаешь, ну… готов. Хотел, так хотел сегодня – только думал, что после Совета тебя остаться попрошу. Ох, Ро-ообер… да помоги ты мне.

Любит, чтоб его раздевали. Хорошо же – вытряхнуть Альдо из этих его белых тряпок, над которыми весь город глумится, дело минутное. Робер грубо оглаживает вставший член сюзерена. В ответ раздаётся стон, какого он не слышал давно – и по которому скучал, что и говорить. Альдо заражает своим бесстыдством, он как болезнь, проникшая в кровь, как отрава, как забытое древнее колдовство, которое мутит разум Робера, заставляя его совершать то, что после он будет вспоминать со стыдом и отчаянием. Ненавижу. Как я тебя ненавижу, Альдо, – и как хочу. За что ты так со мной?

— На четвереньки вставай, — хрипит Робер, скидывая перевязь.

Слушается. Вот бы он так слушался, когда ему о деле говорят, дурак ебливый!.. Робер с размаху опускает раскрытую ладонь на круглый белый зад – Альдо такое нравится, всегда нравилось, вот и сейчас он весь выгибается, как кошка, сводит лопатки, задирает ягодицы, подставляя их под новые шлепки, захлёбывается стонами. Робер, спотыкаясь, бредёт к окну и хватает проклятый пузырёк. Опрокидывает его над вертлявой задницей, украшенной алыми отпечатками, размазывает тягучее прозрачное масло по горячей ложбинке, по бесстыдно выпяченной промежности. Альдо подгоняет нетерпеливым бормотанием. Он открывается пальцам – сразу двум – так доверчиво и жаждущее, что внутри Робера водоворотом закручивается безумие. Столько времени прошло, а ощущение не забылось: туго и скользко, тепло и хорошо… а если ещё? Третий палец входит с трудом, на четвёртом Альдо начинает беспокоиться и издаёт странный незнакомый звук – жалкий, прерывистый. На что он похож? Роберу не вспомнить.

— Давай уже… больше не надо.

Не надо? Да неужели? Ты врешь, Альдо. Врёшь – тебе всегда надо больше. Больше, чем тебе положено от рождения. Больше, чем ты можешь иметь. Больше, чем ты способен перенести… И я тебе это дам, Лэйе Астрапэ, дам, клянусь!

— Робер, ты что делаешь?

— Молчи. И не дёргайся – если не хочешь потом дерьмо на ходу ронять.

Возмущённый и испуганный вскрик сюзерена звучит лучше всякой музыки. Робер наслаждается им, выливая на руку остатки масла. Капли щекочут кожу. Он собирает пальцы щепотью и проталкивает их в замершего от ужаса Альдо до самой ладони – теперь идёт очень туго, надо осторожней, медленней – иначе и впрямь, наверное, это может кончиться увечьем… твари закатные, как он дрожит… Опять этот звук. Рука внутри уже до середины ладони. Попробовать немного повернуть?

— А-ааа! Больно!!!

От резкого вопля Робер вздрагивает – и с ненавистью дёргает рукой. Самая широкая часть ладони проскальзывает в зад Альдо почти мгновенно, вопль переходит в хрип, сюзерен молотит кулаками по кушетке, ноги у него трясутся, между лопатками проступают крупные капли пота. Робер по какому-то наитию проталкивает руку дальше. Альдо верещит, как заяц, окружённый собаками, и тут же утихает. Вокруг запястья Робера смыкается влажное, тугое, горячее – обхватывает туго, как наручь. Перед глазами всё плывёт, он ничего не видит, только цвета – молочно-белое, алое, золотистое, багровое. Его ладонь целиком в Альдо. Там жарко, а если легонько пошевелить пальцами, можно почувствовать липкую шелковистость нутра… и услышать этот звук, снова и снова, прерывистый, жалкий… ах, ну конечно же! Как он мог забыть. Ему было восемь, он пришёл на псарню, когда щенилась лучшая сука из дедовой своры. Она скулила – так же тихо, так же безнадёжно, спасовав перед болью, покорившись… Альдо ты сейчас тоже покорен, верно?

— Вытащи, я умоляю… вытащи же…

Робер моргает. Цветные вспышки перед глазами складываются в картинку – неподвижное белое тело, побагровевшая плоть вокруг запястья, потеки масла на коже, уткнувшаяся в подушку растрёпанная голова. К шее Альдо прилипли завитки волос – насквозь промокшие от пота, потемневшие, они кажутся золотыми. Робера охватывает дикий ужас, от которого слабеют колени и пересыхает во рту.

— Сейчас… — бормочет он, лихорадочно думая, как извлечь руку, не прихватив с собой кишки сюзерена. Что он наделал! Как мог, как посмел, это же... – Сейчас. Потерпи чуть-чуть.

Альдо робко всхлипывает, шмыгает носом, поскуливает – этот тихий детский плач выворачивает сердце Робера наизнанку. Но руку всё-таки надо вытащить. Альдо шипит и скребет ногтями по кушетке.

— Погоди.

— Что? Что, Альдо? Больно? Я попробую…

— Ещё вот так. Пальцами. Потри немного.

Он что, обезумел от боли?! Робера колотит дрожь.

— Ну же. Только не сильно. Пожалуйста, Ро-ообер…

Безумие заразительно. Робер послушно двигает пальцами – главное, запястьем не шевелить, перебирать осторожно, медленно, немного согнуть, погладить, надавить самым кончиками… Альдо хрипло вздыхает. Стонет. Робер, ощутив прошивший тело сюзерена спазм, просовывает свободную руку ему между ног. Лэйе Астрапэ, да у него же стоит! Как такое может быть?

— Да. Да-да-да… вот так, вот так делай, давай же, ну…

По пальцам стекает семя. Альдо с громким блаженным вздохом расслабляется, и через несколько долгих секунд Роберу удаётся освободить руку. Его опять начинает трясти, а в глотке словно застревает липкий комок – зрелище непередаваемо омерзительное. Что уж говорить о запахе.

— Что косоротишься? Сам виноват.

Сюзерен, морщась, перекатывается набок. Голос у него, сколь это ни удивительно, спокоен, как и лицо – пусть и опухшее, с красными глазами и мокрыми ресницами. Робер сидит на краю кушетки, держа перемазанную маслом и – тьфу, смотреть невозможно! – руку на отлёте. Альдо вдруг фыркает.

— Ты выглядишь, как полный дурак. Повесить тебя, что ли? За покушение на своего государя.

— Повесь, — бормочет Робер, — вот прямо сейчас и повесь, Альдо. Пожалуйста.

— Сейчас не могу – вид у тебя больно смешной… слушай, ты уж прости, но эта вонь немного раздражает – у окна кувшины с водой и плошка с мылом. Таз тоже есть. Придётся тебе немного послужить моим камердинером. Только сам сперва помойся.

…Спустя полчаса почти ничего в комнатушке не напоминает о случившемся. Грязная вода вылита в ночную вазу, окно открыто, пахнет свежим ветром и мылом. Робер расчёсывает Альдо волосы. Пальцы немного дрожат, и он старается на них не смотреть.

— Любопытно мне, как я на Совете сидеть буду? – задумчиво говорит Альдо, морщась. – Вели подушку в кресло положить, что ли. А потом найди мне Удо Борна.

Двигаясь очень осторожно, он поворачивается к Роберу с привычной плутоватой улыбкой – будто ничего не произошло – и треплет его за усы. Робера вновь прошивает дрожь. Он не понимает – что это было, что с ним случилось, отчего Альдо улыбается, чему он рад – не понимает ничего вообще. Дрожь всё сильнее и сильнее. Хочется свернуться клубком где-нибудь в углу и завыть.

— Чего ты трясёшься? Успокойся. Поздно уже трястись, – говорит Альдо. И добавляет, всё ещё улыбаясь, — Я тут подумал, кстати: ты, помнится, заявил, что у нас с тобой руки замараны? Забавно получилось, верно?

Ах, ты... Дрожь стихает, как по волшебству. Робер вдруг чувствует покой, которого не ощущал уже давно.

— Это дурная шутка, Альдо, — говорит он.

— А это никакая и не шутка.

Сюзерен смотрит довольно и насмешливо.

— Слугу позови. И иди ищи Борна – на Совете увидимся.

— Как скажешь.

Робер выходит из комнатушки. Он поправляет завернувшийся манжет на правой руке, с болезненным интересом рассматривает свои пальцы и внезапно усмехается – быстро и криво. Да уж, какие, к кошкам шутки, теперь у него и правда «руки в дерьме»… одна так уж точно. Смешно. До слёз…

И, наверное, справедливо будет, что этой самой рукой он сегодня напишет наконец-то тайное послание маршалу Савиньяку.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.