Четвёртая заповедь

Загрузить в формате: .fb2
Автор: Doc Rebecca
Бета: Tavvitar
Гамма: Jenny
Категория: Слэш
Пейринг: Хуан Суавес/Ричард Окделл Рокэ Алва/Ричард Окделл
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

Все герои принадлежат В.В. Камше, но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.
Аннотация: Хуан Суавес — образ классического доминанта в колорите позднего Ренессанса
Комментарий: нет
Предупреждения: AU, насилие, унижение, использование посторонних предметов

* * *

4. Не сверши насилия ни над духом, ни над разумом,
ни над плотью ближнего своего («Адрианова» заповедь)
4. Смири гордыню свою пред Лицом Создателя
(Заповедь, утвержденная конклавом 364 года круга Скал)

— Выбирай, — говорит соберано. И усмехается краем рта.

Хуан следует его примеру. Усмешка, вестимо, не такая тонкая, как у господина, но тоже ничего себе: и без того бледная мордаха дора Рикардо становится восковой. Ах, как же ты вляпался, дурень, как вляпался… Хуан с безразличной миной поглядывает в окно. Не то чтобы вид проштрафившегося оруженосца соберано был ему не по нраву — очень даже славно полюбоваться, как слетает с заносчивого сопляка весь лоск. Да уж больно глазёнки у парня испуганные. И то — соберано нынче гневен. Ещё бы ему не быть гневным после такого-то конфуза. Хуан косит глазом на дорогой ковёр, безнадёжно испорченный вином, и глиняные черепки. И ковра жаль, и кувшина — хороший был, из Алвасете ещё привезён, а тамошние гончары не чета столичным, — а пуще всего жаль соберано. Это ж надо так попасться. Хуан-то думал, что с той сучкой белобрысой господин опыта набрался и теперь трижды подумает, с кем постель делить, — ан нет. Ну и получил. Что ж у него за судьба такая несчастливая: то от невесты подарочек памятный, то от полюбовника. Хотя на сей раз вроде бы обошлось. Уж всяко не как после Винной — тогда соберано одной ногой в Рассвете стоял, а сейчас спокойный такой с виду, глазами блестит, улыбается. Да только от улыбки его даже Хуану не по себе — не то что дору Рикардо… А нечего пакостить было! Ну, а уж коли напакостил, теперь и ответ держать придётся.

— Я жду.

Голос у соберано скучный, будто всё равно ему, но Хуана не проведёшь. Вон, ноздри дрожат, как у жеребца стоялого, и кулак стиснул, аж костяшки все побелели. А в кулаке-то перстенёк — тот самый, из которого оруженосец этот кошкин винцо подсластил. Ох, что сейчас будет… Дор Рикардо трясётся, как лист осиновый, — тоже понимает, что пощады не жди. Губы в кровь себе искусал. Прежде-то он с припухшими губами от соберано выходил только — бывало, что из кабинета, а бывало, что и из спальни. По коридорам крался, как мышь. Как же, не приведи Создатель, слуги узнают. И невдомёк было дурню, что поздно ему прятаться. Пако-то на вторые сутки после того, как господа с войны пришли, в кухню вечером прискакал — светился, будто голый зад при луне. Хуан тогда Кончите подмигнул, а та баба опытная, враз поняла, чего делать надо: горничных шуганула, винца молодого на стол выставила, жаркого, что от господского обеда осталось… ну и раскололся Пако, ясное дело. Хорошо, ушей лишних не было.

— Соберано-то наш оруженосца своего огулял! — говорит.

Хуан, вестимо, и бровью не шелохнул. Не такие новости слыхать доводилось, да и чуял он что-то, на соберано с дором Рикардо глядючи, — а чутьё у него на такие штуки всегда острое было. А Кончита аж с лица спала. Жалела она дора Рикардо — бабы, они все такие, их хлебом не корми, дай сироту какого приветить. Хотя дор Рикардо не особо и привечался, по правде говоря: как пришёл в дом с каменной рожей, так и по сей день с ней ходил. Гордый больно, а может, боялся чего, не разберёшь.

— Да с чего ты взял? — Кончита спрашивает.

— Сходите на конюшню, тётушка, сами увидите, — ржёт Пако. — Он его там у стенки зажал, любо-дорого смотреть. А парнишка ничего, не ерепенится — видать, привычный уже.

Кончита только головой покачала. И не сказала ничего — но так на Хуана зыркнула, что он чуть вином не подавился. Видать, думала, не поймёт без неё, что надобно Пако окоротить, — ну, баба, опять же, что с неё возьмёшь. Хуан губы вытер и говорит:

— Ты, парень, вроде на Зимний Излом жениться задумал?

— Ага! — у конюха рот до ушей разъехался. — А что?

— Ну, вот коли раздумаешь, ты эту сказку расскажи ещё кому, кроме нас с Кончитой. После этого тебе не к свадьбе новое платье справят, а к похоронам.

Пако замер, подобрался весь — и улыбочку с него, как ветром сдуло.

— Какую, — говорит, — сказку, помилуйте? Вы, господин управляющий, спутали меня с кем-то. Я сроду сказок не сказывал, не моё это дело. Моё дело — за лошадьми ходить.

Хуану такая понятливость очень по сердцу пришлась.

— Вот и славно, — отвечает. — Вот и ходи.

И впрямь славно вышло — более никто болтать не решался. Через пару дней дор Рикардо в свой Надор отбыл, а соберано — в Алвасете. Хуан грешным делом думал, что тем и кончится: на войне-то всякое бывает, да и разлука в полгода — вещь немалая, ан нет. Весной оказалось, что в Надоре оруженосец не засиделся. Вызвал его соберано к себе, и в Олларию они уж вместе вернулись — мальчишка аж светился весь. И что вот на него нашло-то теперь? Приревновал, что ли? Или опять эти кошкины Люди Чести воды намутили? Ох, беда…

— Я жду, юноша.

— Что… что вы хотите, монсеньор?

А всё-таки хороши у дора Рикардо губки сейчас — как у девчоночки, поутру с гулянки пришедшей… Любопытно, чего соберано задумал? Попади в такую передрягу сам Хуан, долго б не размышлял: принёс бы с конюшни уздечку хорошую, да как следует задницу мальчишке и расписал, а потом дал бы под эту самую задницу изрядного пинка: лети, голубь сизокрылый, к родной своей матушке и на глаза мне более не являйся. А может, вообще придушил бы на месте — от греха. Но у благородных всё не как у людей.

— Вам повторить? Извольте — либо вы выполняете всё, что я скажу, либо дальнейший наш разговор пойдёт в покоях кардинала Сильвестра. Из коих вы, скорее всего, отправитесь к дознавателю. Я же сниму с себя всякую ответственность за вашу судьбу. Теперь ясно?

Врёт. Ой, врёт ведь, и не краснеет — хотел бы полюбовника багерлейским умельцам отдать, Окделлом в доме уже б и не пахло. Запугивает. А дор Рикардо, телок северный, до таких тонкостей не дорос. Вон, на лице всё написано: пытки, суд, позор несусветный, каторга, сестрицам вместо браслетов обручальных — платки монашеские, матушке — могила, дядюшке с кузеном — дорога дальняя под задушевный разговор, в родовом замке — навозники бал правят. Ах, не с тем ты связался, парень. Чем думал-то? Как не понял, что соберано тебе не по зубам?

— Эр… Эр Рокэ…

— Да или нет? Окделл, я считаю до десяти. Выбирайте. Раз. Два…

«Да» звучит, когда соберано добирается до шести. Хуан смотрит поверх встрёпанной русой макушки оруженосца на стену, украшенную охотничьими трофеями, и ловит себя на мысли, что бедовой голове дора Рикардо самое место среди кабаньих. И что оное место она сейчас и заняла.

Соберано, похоже, изрядно доволен. Смотрит на полюбовника, прищурясь, ухмылку уж и не прячет. А дор Рикардо будто на эшафот взошёл — как окаменелый весь, губы опять закусил… ох, эти губы! Припухшие, нежные, вишневые почти. Не раз и не два видывал Хуан, как надувались они обиженно, когда соберано шутки свои отпускал. Какой же шутки от него сейчас ждать можно?

— Ступай и вымойся. Потом вернёшься сюда. Хорошенько вымойся, понял?

А вот это уже совсем любопытно. Дор Рикардо аж глаза вытаращил. Вроде сказать что хотел, да соберано нахмурился — в тот же миг мальчишка чуть не бегом к двери. Только сапоги по коридору затопали. Соберано смотрит на дверь и молчит. Хуан осторожненько поглядывает на господина — понять бы, чего тому надобно, да поскорей. Мысли-то в голове уж вовсе странные бродят. Соберано подходит к шкафу, достает два эмалевых бокала, бутылку и пузырёк какой-то. Грохает всё на стол, сам бросается в кресло и закрывает глаза.

— Налей мне, — говорит по-кэналлийски. — Себе то… каррьяра!.. наливай и садись.

Давненько Хуан не сиживал с ним вот так, ровно с приятелем… пожалуй, что лет шесть будет. Соберано цедит вино, как микстуру какую, — перекривился вон весь. Сразу-то из бутылки вкуса и вовсе нет, а кувшин разбит. Надобно новый принести. Но это потом, сейчас другое важнее. Время тянется, как смола, Хуан незаметно разглядывает пузырёк и наконец решается задать вопрос — невозможный вопрос, немыслимый, — но, похоже, без него не обойтись.

— Соберано, я прошу прощения. Но вы действительно хотите…

Под взглядом господина язык к глотке липнет. Кончита, помнится, говаривала, что глаза у соберано, как васильки, — оно и верно, только сейчас эти васильки будто морозом прихватило.

— Не хочу. Но ты это сделаешь.

— Понятно, соберано. Сделаю, если желаете.

С «понятно» Хуан, положим, погрешил. Ничего тут понятного нет, но спорить с господином интересу мало. В кабинете настаёт тишина, только часы тикают, да в углу шуршит. Крысы, что ль, завелись? Не забыть бы завтра Пабло в лавку сгонять за отравой… тьфу!

— Не переусердствуй, — роняет соберано. Вроде и негромко, но Хуана будто молотом по затылку стукает. Ах ты ж…

— Как прикажете, соберано.

Шорох в коридоре. Дор Рикардо бледной тенью просачивается в кабинет. Ни тебе топота привычного, ни задранного подбородка — сгорбился, в пол смотрит. К широкому лбу липнут мокрые прядки. Завязка на воротнике оборвана — то ли спешил, то ли по злобе рванул… Да только ежели судить по гримасе на лице соберано, зря ты, парень, вообще рубаху надел. Да и всё прочее тоже.

— Вы заставили нас ждать, Окделл. Раздевайтесь.

Ну, так и есть. Хуан плотно сжимает губы, пряча усмешку. А у дора Рикардо сам собой приоткрывается рот.

— Монсеньор?!

Эк его пробрало — даже раскраснелся и глазищами сверкать вздумал. Но соберано и бровью не ведёт, зато смотрит так, что румянец на щеках дора Рикардо тает, как снежок весенний.

— Что, юноша, вода в уши попала? Мне повторить?

— Но, монсеньор, — мальчишка уже не орёт, шепчет сдавленно, — прямо… при нём?

— Вас что-то смущает? Хуан проведёт этот вечер с нами, — говорит соберано скучным голосом. — Впрочем, вы по-прежнему можете выбирать. Только соизвольте побыстрее это делать — после того, что вы учинили, мне хотелось бы отдохнуть. Да и день завтра обещает быть насыщенным.

Хорошо ввернул — дор Рикардо аж передёргивается весь. Смотрит на соберано — глаза, как шарики стеклянные, блестят. Хуан такими шариками в детстве игрался.

— Ну? — спрашивает соберано с нажимом.

Дор Рикардо снова дёргается. Потом всхлипывает, хватается за колет — пальцы дрожат, даже петельки ему не нашарить… о, один крючок оборвал уже. Ну ничего, справится. Вот и рубаху стащил, из сапог выбрался, чулки спускает. Со штанами у дора Рикардо выходит заминка, и Хуан хмурится: поскорей бы. Похоже, этот приказ выполнять будет на диво приятно. Заодно и молодость вспомнит — папаша, гори он в Закате за дела свои, прежде поручал Хуану усмирять строптивых парней. Баб тоже, ясное дело, но бабу этим не всякую переломишь, они для грешного дела и созданы, а парень, ежели его, скажем, разложить на троих, враз себя потеряет. Даже и на дурманные зелья не тратились потом перед торгами — как миленькие на помост залезали и помалкивали. Иных и кнутом взбадривать приходилось, чтоб поживей глядели. Раз, правда, погано вышло: парень боевитый оказался, и пока Хуан штаны завязывал, умудрился руки себе освободить. Гвидо башку расшиб, нож у него вырвал, а как понял, что не отобьётся, горло себе от уха до уха и перерезал. Ох, и лютовал тогда папаша…

— Хуан.

В голосе соберано раздражение. Хуан вздрагивает, поднимает голову — и вздрагивает снова. Дор Рикардо на фоне кабинетной двери прямо как икона эсператистская: чёрное дерево оттеняет белую кожу так, что глаза слепит. Святых, правда, нагишом не рисуют — а зря, такому молиться девки бы за счастье почли. Хорош, хорош… понятно теперь, на что соберано польстился. Глаза опущены, срам ладонями прикрыл, а щёки так и горят. Стыдится. Хуан медленно поднимается с кресла, скидывает куртку, рукава рубахи закатывает. Прикинуть надо, чего теперь: с тычка да с рывка тут нельзя, слишком уж дело тонкое. Болью дора Рикардо не вдруг проймёшь, терпеливый он, даже когда соберано с рукой его возился, не пикнул ведь. Страх? Так он с детства в страхе живёт, Хуан о его мамаше наслышан. И смерти не боится — сам же чуть было яду принесённого не хлебнул… Хуан смотрит на напряжённые плечи дора Рикардо, на его каменный подбородок и острые скулы. Ишь ты, внутри небось дрожмя дрожит, а держится… вот оно. Спесив ты, парень. Гордец. Вот по гордости твоей мы и пройдёмся для начала, а там видно будет.

— Что ж вы, сударь, натворили? — спрашивает Хуан. Беззлобно так спрашивает, ласково, будто другу сердечному пеняет. — Соберано вам, можно сказать, заместо отца родного стал: из грязи вытащил, до себя вознёс, а вы… Ай-яй-яй, как дурно-то, сударь. Бесчестно.

Хорошо пошло — дор Рикардо аж багровеет весь. Ясное дело, отец для него — место больное, а уж если сюда соберано приплести, совсем славно выйдет. Губки опять прикусил. Сейчас ещё пуще прикусишь, не будь я Хуан Суавес.

— Присягу свою нарушили — это ж подлей некуда, сударь, вам ли не знать. Другой бы за такое порешил, и делу конец. А соберано над вами сжалился. Вникаете, сударь, о чём толкую? Вы ему теперь по гроб жизни обязаны. Сапоги должны лизать, как пёс верный.

— Как ты смеешь!..

Ага, вскинулся опять, да и голос поднял. Отлично. Вот прямо отлично.

— А ну, глотку заткни! — рявкает Хуан так, что дор Рикардо вздрагивает от неожиданности. — Тебе что делать сказано? Сапоги господину лизать! Вот и лижи. Пошёл!

Краем глаза он поглядывает на соберано — не хватил ли лишку. Но тот, ровно статуя какая, в кресле замер: лицо будто из мрамора высекли, губы сжаты. Молчит. Смотрит. Ну, стало быть, всё путём.

— Давай, парень. Не то вылетишь отсюда, как есть — слугам на потеху, — подбавляет Хуан перчику. Дор Рикардо, понятно, и с места не сходит. Глаза вовсе остекленелые, ровно по башке его кто вдарил. Ничего, сейчас мы тебя в чувство приведём.

— Помочь? — вкрадчиво спрашивает Хуан.

Отшатнуться дор Рикардо не успевает — Хуан дёргает его за голое плечо и швыряет вперёд, прямо к ногам соберано. По лодыжке пнуть, и готово дело: парень уже лежит на полу, лицом в ковёр. Вскрикивает что-то, вскочить пытается. Хуан хватает его за волосы и, как кутёнка паршивого, тычет носом в блестящий чёрный ботфорт.

— Кому сказано?!

Он разжимает пальцы, позволяя дору Рикардо поднять голову. Мальчишку колотит дрожь, на спине у него росинками проступает испарина, и от напряжённого тела пахнет на диво приятно: мылом цветочным, потом и той пряностью, что даёт лишь смесь гнева и страха. Ох, как же хорошо… Хуан звонко шлёпает дора Рикардо по заднему месту, а когда тот вскидывается, даёт ему ещё и по загривку — несильно.

— Чего ждёшь, парень? Хочешь всё же нагишом по дому пройтись?

Дор Рикардо чуть нагибается. Лопатки у него ходуном ходят: борется парень с собой, гордость такую переломить трудно, ай, как трудно. А у соберано в глазах вдруг мелькает что-то, как выходец в ночи — то ли отвратно ему сейчас, то ли сладко. Ох, есть в моём господине уголочки тайные, думает Хуан, пряча усмешку, ох, есть… Любопытно, ведает ли про них кто другой, кроме меня?

— Я не стану, — говорит вдруг дор Рикардо глухо. — Лучше убейте.

Соберано бросает на Хуана короткий взгляд. Да, теперь уж точно не васильки — темень непроглядная, смотреть жутко. Хуана будто мороз по спине продирает: доволен господин или нет, а если доволен, что дальше делать? Нет, вроде, не по нраву ему такое. Оно и к лучшему, по правде-то говоря.

— Ещё чего надумал — убивать тебя, — цедит Хуан, вытаскивая из штанов ремень. — Не заслужил.

Он заламывает дору Рикардо руки за спину. Парень дёргается, но Хуан пинает его в бок, и пока мальчишка корчится, воздух хватая, связывает ему запястья. Вот теперь очередь за тем самым пузырьком. Насухую, конечно, доходчивей вышло бы, но ведь не зря соберано его доставал, точно не зря.

— Нет! — бьётся дор Рикардо, почувствовав руку Хуана там, где его прежде, небось, только полюбовник и трогал. — Нет, не смейте!!!

Ори, дурачок, ори, так ослабнешь быстрей. Хуан ловко устраивается между ног дора Рикардо — тот весь скукожился, как пергамент в огне, зажался, ну да с этим справиться просто. Хуан выкручивает нежную кожу на ляжке. Сильно, чтобы кровоподтёк засинел, — дор Рикардо, ясное дело, от такого вопит в голос, но зато на миг теряется, а Хуану того и надо. Всё-таки славная у мальчишки задница, и смотреть приятно, а уж подержаться за неё… Мягонький какой внутри. Узкий, но мягонький — сразу видно, что соберано с ним по ночам не Эсператию вслух читал. А вот к мозолям непривычный: дёргается чуть не до судорог. Ясное дело, у соберано руки не в пример нежнее. Да и вряд ли он так сходу два пальца полюбовнику вставлял.

— Больно, что ли? — ласково спрашивает Хуан, — это хорошо. Сейчас ещё больней будет.

Розовый ободок плоти вокруг пальцев медленно расширяется. Хуан всё глубже и глубже вторгается в заповедные северные недра, чувствуя, как на висках проступает пот. Когда он начинает орудовать внутри дора Рикардо уже тремя пальцами, сквозь гневные вопли проскальзывает первый всхлип. Соберано подаётся вперёд, как зверь, кровь почуявший. Глаза у него так и пылают — Хуану становится жарко и томно от этого взгляда. Словно соберано сейчас его самого приходовать будет... Ещё чего не хватало! Хуан со злостью сжимает в кулаке яйца дора Рикардо. Мальчишка отчаянно кричит. Соберано вздрагивает, из его руки выпадает тот самый рубиновый перстенёк с молнией — и прежде, чем он касается ковра, Хуан уже знает, что делать дальше.

— Погоди-ка, парень. Позабавимся с тобой.

Хуан вытаскивает руку. Ухватить перстенёк масляными пальцами трудно — юркий, зараза, как жук какой. Зато потом легко выходит. Хуан вталкивает перстенёк дору Рикардо в задницу — камнем вперёд, чтоб грани царапнули — и пропихивает подальше. Дор Рикардо замирает. Даже вздохнуть боится, дурачок. Хуан улыбается, перекатывая перстень пальцем. Мальчишка поджимает зад, как пёс напуганный, и скулит — всё громче и громче.

— А-а-а… хватит, остановитесь!

— Что ж так? — Хуан нащупывает у него внутри маленькую мягкую выпуклость — славное местечко, если его потереть как следует, парни звончей девок визжат, — и осторожно давит на неё. — Неужто не нравится? Так раньше надо было думать.

Дор Рикардо стонет, елозя по ковру. Соберано смотрит так, что штаны на Хуане вот-вот лопнут. Не дело это, совсем не дело… Хуан, последний раз провернув пальцы, выдёргивает их наружу. Перстень остаётся там, куда затолкали.

— А теперь, — Хуан гладит дора Рикардо по дрожащей спине, — верни-ка эту штучку назад.

Дор Рикардо аж криком давится. А у соберано глаза, как дула мушкетные — чёрные, пустые. И кулаки опять сжал. Заканчивать надо, понимает Хуан. И побыстрее.

— Ну же, — он засовывает руку под дора Рикардо, мимоходом усмехнувшись — как бы ни вопил тот, причиндал у него намертво стоит, сразу видно, что благородный герцог — из тех парней, что не прочь девками побыть, — давай. Постарайся.

Он давит дору Рикардо на живот. Мальчишка пыхтит, как ёж осенний, зад у него мелкой дрожью дрожит, а дырка вся красная с натуги. Хуан нажимает посильней, оттягивает дору Рикардо яйца — ага! Вот и перстенёк. Дор Рикардо беззвучно роняет голову на ковёр. Как там соберано говорит, «прелестно»? Оно самое и есть. Хотя все ж таки надёжней было бы перстенёк тот не в задницу гадёнышу этому пихать, а в глотку — с ядом вместе. Но соберано виднее.

Тихо скрипит кресло — господин мимолётно касается Хуанова плеча и встаёт подле своего оруженосца на колени. Хуан понимает. Поднимается, обтерев руки о пропотевшую рубаху, морщит лоб: в штанах по-прежнему тесно, аж яйца ноют. Ничего, от этой беды есть кому избавить, есть кому визит ночной нанести. Роза или Пабло — по дороге разберётся. Главное, что соберано явно доволен. Вон, глаза опять, как сапфиры, переливаются… Понять бы только, кто здесь сейчас кого поимел?

— Ступай, — одними губами говорит соберано.

Хуан кивает. Уже у двери он слышит, как щёлкает пряжка, — не забыть бы потом забрать, ремень-то морисской выделки, вещь недешёвая, — и, не удержавшись, оборачивается. Соберано растирает дору Рикардо опухшие запястья. Потом бережно помогает сесть, смотрит в лицо. Дор Рикардо трясётся всем телом.

— Успокойся. Всё кончилось, Дикон.

А голос-то мягкий, как пух гусиный… Дор Рикардо дёргается, всхлипывает прерывисто и припадает лбом к груди соберано. Вот теперь он наконец-то ревёт — безутешно, взахлёб, как дитя малое. Соберано обнимает полюбовника, целует в русую макушку.

— Тише. Теперь всё будет хорошо, — и по спине гладит ласково так. Хуан торопливо выскальзывает за дверь. Но уйти не спешит.

— Вы… вы простили меня?

— Да, Дикон.

— Э… эр Рокэ!.. — Надо же, как рыдает, аж на икоту его пробило. — Пожалуйста! Я понимаю, что не вправе вас просить… но умоляю, сделайте что-нибудь! Этот список… так же нельзя! Я бы никогда не решился, но…

— Какой список, Дикон?

Ну точно, задурил этому кутёнку слепому голову кто-то. Ладно, соберано потом расскажет, ежели дело того стоить будет. А всё ж таки ума у него палата. Хуан усмехается. Дор Рикардо теперь на всю жизнь запомнит, как против воли господина идти и каковы за такое кары бывают, — но пуще всего запомнит не кару, а того, кто ему после ласку подарил и утешение. Соберано. Хуан представляет бледные руки, оглаживающие спину дора Рикардо, вспоминает шелковистость русых волос, дрожь напряжённых бёдер и жгучий взгляд господина. Он бесшумно отходит от двери.

…Пожалуй, всё-таки Пабло. А Роза — как-нибудь в другой раз.

* * *

…Десять лет спустя рэй Суавес будет стоять в парадном зале королевского дворца и с безразличной миной смотреть в окно. В столицу он теперь наезжает редко — дел в Алвасете по горло, а соберано нынче регент, и в родные края наведывается хорошо, если раз в год, — поэтому с интересом слушает дамскую болтовню. Очень удобно: на приёме по случаю дня тезоименитства Его Величества Карла Оллара вино льётся рекой, а вино, как известно, развязывает языки.

— …Хорош, очень хорош. Знаете, милая, когда я вижу Алву, то начинаю верить во все эти сказки про договор с Леворуким — в его-то года выглядеть так… Ему даже седина идёт — впрочем, это серебро на висках смотрится на редкость благородно.

— Вы правы, дорогая, господин регент — безумно привлекательный мужчина… А вот кансилльер ужасно постарел.

— Что вы хотите, милая, — с такой-то жёнушкой. Я знавала герцогиню в юности, и скажу вам, что нрав у неё и тогда был премерзкий, а уж сейчас… Вы гляньте, гляньте: взгляд, как у бешеной кошки. Говорят, она держит супруга в ежовых рукавицах. Впрочем, её матушка была ещё хуже — недаром покойный Эгмонт Окделл предпочёл ей Ренкваху. А бедному нашему Иноходцу деваться некуда, он теперь верный слуга короны. Хотя, ежели судить по его виду, — так бы и заржал, так бы и побежал…

— Хи-хи-хи! Вы тоже истинная дочь своей матушки, дорогая Селина. Говорят, язык у неё был, как бритва.

— Зато у вас, Лионелла, голосок — что твоя полковая труба. Тише — не то нас может услышать Окделл… Даже странно, что у этакой мерзавки столь милый брат. Хотя он, признаться, изменился с годами, был такой забавный юноша, а теперь слова не выронит в простоте душевной.

— Так от своего... м-м-м... от господина регента нахватался. Но всё равно Окделл — душка, просто душка. Более галантного кавалера и вообразить нельзя! Представьте, стоило мне обмолвиться, что я потеряла любимый томик Дидериха, на следующий день герцог прислал мне полный сборник сонетов — и букет прелестнейших роз. Жаль, что его тоже держат в ежовых рукавицах… что вы так смотрите, дорогая?

— Значит, это правда?

— Создатель! Селина, вам надо чаще бывать при дворе. Вы там у себя в Сэ совсем мхом зарастёте… Неужели муж вам ничего не рассказывает?

— У нас с графом достаточно тем для обсуждения и без дворцовых сплетен.

— Вы обиделись, дорогая?

— Ничуть. Так что там с герцогом Окделлом? Неужели…

— Конечно, Селина! Всем известно, для кого в покои регента каждое утро подают вторую чашечку шадди и где проводит ночи капитан королевской стражи! Но, по правде говоря, все привыкли. Эта связь длится так долго, что её считают своеобразным супружеством… хотя, разумеется, грех сплошной — развели здесь какую-то Гайифу! Но что поделаешь — даже кардинал закрывает глаза. Говорят, старый адмирал Альмейда как-то попробовал вразумить Алву, но тот и бровью не повёл: сказал, что если адмирал приведёт ему хотя бы один достойный аргумент в защиту того, что м-м-м… любовные дела регента наносят вред Талигу, оный регент немедля даст обет целомудрия. Адмирал только рукой махнул. А Окделл, бедняжка, так предан возлюбленному. Вы же помните тот кошмарный суд? Покойный узурпатор чуть было не отправил Окделла на эша…

— Тише. Он идёт сюда.

— Графиня Манрик. Графиня Савиньяк. Мое почтение прекрасным эрэа.

— Ах, герцог, мы как раз говорили о вас! Как чудесно, что вы сегодня не в мундире, — вам удивительно идут родовые цвета! Багряное и чёрное, так благородно, так напоминает о рыцарях древних времён…

— Благодарю, графиня. Позвольте вернуть вам комплимент — ваши изумруды изумительно сочетаются с цветом лица.

— Гхм-м-м…

— Ой, вы простыли, дорогая Селина?

— Нет, просто сквозит от окна.

— Пошлите пажа за шалью, а то вечерами сейчас и вправду холодно… о чём бишь я? Ах, да, спасибо, герцог! Я о-бо-жаю эти серьги! Знаете, а к вашему наряду пошли бы ройи! Или рубины — так даже благороднее. Я знаю, вы носите только фамильный перстень, но одно кольцо не помешало бы — у моего ювелира есть превосходные вещицы, и если пожелаете….

— Благодарю, сударыня, но я не особенно люблю рубины. В старину считалось, что эти камни приносят несчастья.

— Да что вы говорите… А я и не знала!

— Господин капитан, вас просит к себе господин регент.

— Иду. Сударыни, прошу меня простить.

…Герцог Окделл отвесит дамам поклон, повернётся, углядит наконец рэя Суавеса и вздрогнет — едва заметно. Потом примет безразличный вид и проследует к креслу регента Талига. Рэй Суавес проводит герцога Окделла взглядом. И подумает, что чеканная походка капитана королевской стражи ничуточки не похожа на торопливые шаги юного оруженосца, спешащего на зов своего господина. Ну ничуточки.

И усмехнётся краем рта.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.