Путями Создателя

Открыть весь фанфик на одной странице
Загрузить в формате: .fb2
Автор: Дейдре
Бета: Arme
Гамма: нет
Категория: Джен
Пейринг: Ричард Окделл Оноре
Рейтинг: G
Жанр: Drama General AU
Размер: Миди
Статус: Закончен
Дисклеймер: автору — авторово.
Аннотация: После Октавианской ночи Оноре просит Дика проводить их, в результате чего Оноре не погибает, а Дикон не возвращается к эру (или возвращается чуть позже). Разговоры с Оноре по дороге влияют на его мировоззрение.
Комментарий: Написано по заявке Хот-Феста. Все цитаты из разных источников выделены одинаковым курсивом.
Предупреждения: много священников. Всяких.

– Ваше Преосвященство, – начал Ричард и замолчал. Он не знал, что говорить. Оноре был святым, а не воином. Он не знал о казни Оскара, не видел уничтоженного озера, затопленных бирисских деревень, повешенных, расстрелянных, сожженных. Епископ молился, пока Алва убивал. Но не это было самым страшным – Алва спал, пока убивали других.

– Ты сомневаешься, Ричард?

– Да, – пробормотал Дик.

– Сомнения дарованы нам Создателем, ибо лишь Он непогрешим. Лишь Ему ведомо: кто бел, кто черен. Тот, кто не ведает сомнений, даже вознося молитвы Создателю, служит Чужому.

– А вы, отче? – Ричард не верил своим ушам.

– Я не усомнюсь лишь в Милосердии Его, – твердо произнес эсператист. – Он не оставит детей своих на растерзание Ненависти. Прощай, Ричард Окделл, и помни, пока душа твоя знает сомнение, ты слышишь голос Его.

Дик проводил Преосвященного и его спутников, но больше они не говорили. Только попрощались у ворот, рядом с которыми еще виднелись следы крови убитого лигиста. Губы Оноре зашевелились – Ричард не сомневался, Его Преосвященство творит молитву и об убитом, и об убийце. Дик стоял у исцарапанных створок, пока трое в серых плащах не скрылись за углом. Только после этого до юноши дошло, что нужно было дать Преосвященному денег и лошадей. Ричард бросился в погоню. К счастью, святые отцы не успели уйти далеко. Их серые, будто бы уже покрывшиеся дорожной пылью, сутаны Ричард обнаружил практически сразу.

— Ваше Преосвященство! — воскликнул запыхавшийся Ричард, но тут же осекся, мысленно обругав себя. Юноша вспомнил, что святые отцы находятся среди ненавидящих их врагов, которые готовы немедленно убить этих смиренных слуг Создателя. Талигойский дворянин не должен подвергать их опасности, он должен… — Святой отец, позвольте мне дать вам лошадей! — неловко выпалил после минутной заминки герцог Окделл. — Дороги небезопасны… Я мог бы… — совсем запутавшийся юноша поднял смущенный взгляд на ободряющее лицо Оноре. — Позвольте мне вам помочь, святой отец!

Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! Что мне делать, на пути моем? — Ответил Оноре цитатой из Эсператии. — Я уже сказал тебе, Ричард, что не усомнюсь в милосердии Создателя. Нам не нужны лошади на пути в Агарис… — епископ внезапно запнулся, прикрыв глаза, но, спустя мгновение, вскинул голову, как будто внезапно увидев нечто, что раньше ускользало от его взгляда. — Я лишь прошу тебя проводить нас, если чувствуешь ты на то побуждение Создателя, — произнес Оноре, жестом благословляя Ричарда. «Конечно», — понял Дик, — «Ведь Оноре — монах, он не может ответить иначе! И конечно его смущает необходимость принять помощь от светского человека, герцога Окделла, который даже не может открыто признать себя верным эсператистом! Проклятые Оллары! Но Герцог Окделл останется талигойским дворянином несмотря ни на что! И, конечно же, он проводит священника до границы. Там святой отец будет в безопасности. Это его долг, долг главы Дома Скал перед Создателем. Да, матушка и эр Август будут им довольны. Однако эр Роке… Ворон, конечно, поймет! Ведь он и не ожидал увидеть своего оруженосца в столице так рано!»

И Ричард решился. Заверив священника в том, что движим исключительно волей Создателя, юноша предложил вернуться в особняк Алвы за лошадьми и продолжить путь с большим комфортом. Однако, к его изумлению, эсператисты решительно отвергли предложение.

— Мои спутники не ездят верхом, Ричард, — смиренно пояснил Оноре. — Но даже в ином случае мы не могли бы взять лошадей — Роке Алва сделал для нас больше, чем должен был бы сделать добрый эсператист для своего пастыря. Благодаря ему мы, милостью Создателя, пережили эту ночь и невинные люди спаслись от преследований, — после этих слов на лице монаха на мгновение проступила глубокая скорбь, выдавшая всю бездну сомнений, горечи и смертельной усталости, которые таились в этом человеке под светом боговдохновенного величия. Сотворив жест Ожидания, Оноре твердо продолжал. — Воин, слуга короля, стал вчера орудием Создателя и был более угоден Ему, чем посвятившие себя Ожиданию… Милость Создателя не оставит нас на пути в Агарис, — решительно закончил епископ. — Идемте, Ричард Окделл. Нам предстоит долгий путь.

Шагая рядом со священниками по улицам Олларии, Ричард чувствовал себя невероятно глупо. Герцог Окделл не должен ходить пешком! Но как талигойский дворянин он должен защищать служителя церкви… Как жаль, что ни матушка, ни эр Август ничего не говорили о том, что следует делать в таких случаях! Ричард знал что он ответил бы навозникам, посмевшим увидеть его в подобном положении, но что можно сказать отказавшемуся от лошадей монаху? Дик намеревался сопровождать эсператистов во всем блеске, который может себе позволить оруженосец Первого маршала Талига, однако Оноре предложил герцогу Окделлу запасной монашеский плащ. Не будь Преосвященный святым — это было бы унизительно. Серое одеяние эсператиста превращало Ричарда из герцога и дворянина в какого-то слугу! Но отказ обидел бы простодушного епископа… Наверное, несмотря на свои слова о милосердии Создателя, Оноре все же раскусил Алву и теперь стеснялся находиться рядом с человеком, одетым в вороньи тряпки. Что ж, оставалось надеяться, что мучения во славу Создателя обеспечат герцогу Окделлу место в Рассветных Садах. Прихваченный во время поспешных сборов кошель с золотом для Оноре оттягивал пояс, однако молодой человек не решался предложить святому отцу нанять хотя бы повозку.

К вечеру они выбрались за пределы Олларии и расположились на ночлег в неуютной придорожной харчевне. Полутемная общая зала, в которой путешественникам, вместе с другими постояльцами, предстояло есть и спать, пропахла пивом и потом. Неприветливая лохматая служанка принесла усталым путникам хлеб с сыром и, получив от Оноре причитающуюся монету, удалилась. Монахи молчали и Ричард, чтобы чем-то занять себя, прислушивался к разговорам вокруг, однако монотонный гул убаюкивал не хуже колыбельных кормилицы, под которые так сладко было засыпать в детстве. И герцог Окделл забылся, уронив голову на потемневший от грязи трактирный стол.

По улицам Олларии верхом на козле скачет Оскар Феншо-Тримэйн.

— Оскар… Генерал... ты... Вас может увидеть королева! — Сдавленно бормочет Ричард, но слова застревают у него в горле — из-под попавших в лужу копыт козла брызнули темные капли крови. Марево пасмурного дня окрасило брызги в темный, какой-то даже грязный цвет, но это все равно была кровь. Крик замер, не успев прозвучать.

— Генерал Вы пьяны! Да еще и выдаете эту дрянь за благородную кровь! — раздается из-за спины холодный и немного колючий голос Ворона, — Возвращайтесь в свою могилу, генерал!

Ричард оборачивается и оказывается распят нечеловеческим сиянием синих глаз Алвы, в которых отразилась смерть и ничего кроме смерти. Мог бы отец противиться яростному блеску этого взгляда? Он не успел! И был убит. А теперь…

— Юноша, — раздался откуда-то сверху неумолимый голос и Ричард внезапно понимает, что смотрит не в глаза Алвы, а на сапфировую фибулу его плаща. Плаща? Но откуда у герцога плащ, ведь он был в маршальском мундире! — Поддержите раненного, иначе смерть и этого брата будет на вашей совести...— неумолимо врывается в размышления насмешливый голос эра. — Впрочем, братом больше, братом меньше — от Создателя не убудет... — Ворон резко отворачивается, теряя интерес к происходящему.

Ричард Окделл бросился вперед подхватывая медленно оседающего у дверей лавки грузного мужчину. Он тяжел. Держать его даже тяжелее, чем баронессу Капуйль-Гизайль и падение в грязь уже казалось Дику неизбежным. Он уже видел залитую кровью мостовую.

— Ты был плохим унаром, Ричард! — Прохрипел раненный откуда-то сверху и юноша в ужасе отпрянул, отпуская падающее тело. Да, слух не подвел его — на мостовой, в кровавом месиве лежит Арамона, злобно сверля глазами бывшего унара.

— Идемте, тан Окделл, — раздался откуда-то спокойным голос отца Германа, — вам не следует задерживаться здесь.

— Святой отец? — охрипшим от нахлынувших эмоций голосом выдавил из себя Ричард, — я должен… — что же он такое должен? Создатель, только бы отвязаться от этого святоши, который участливо и — как он смеет?! — даже с жалостью смотрит на него. — Я должен найти своего эра! — высокомерно бросает Ричард.

— Я вам не эр, юноша — насмешливо отзывается Алва откуда-то из-за спины. Ричард резко оборачивается и упирается взглядом в своего эра. Резкие очертания его фигуры кажутся высеченными из камня на фоне заволакивающего улицы дыма. Ворон что-то высматривает на камнях дома и вдруг резко оборачивается к Дику. — Помните, тан Окделл! — говорит Алва почему-то голосом Оноре, — Создатель 16 лет ходит по миру неузнанным.

Дикон вздрогнул и открыл глаза. Грязный постоялый двор с его клопами и вонью оказался упоительно реальным. Монахи, сопровождавшие Оноре, мирно сопели рядом, но самого епископа не было видно. Ричард откинул плащ и поднялся с лавки, разминая затекшее тело. «Помните, тан Окделл! Создатель 16 лет ходит по миру неузнанным!», — припомнились ему последние слова Алвы из сна. Какая глупость. Конечно, монсеньор не мог этого сказать! Дикон встряхнулся и смело вышел в предрассветные сумерки ледяного весеннего утра. Он почти сразу обнаружил епископа. Оноре сидел на мокрой траве и, перебирая длинными пальцами свои четки, что-то высматривал среди угасающих звезд.

— Доброго утра, Ричард, — обратился святой к застывшему в нерешительности юноше, — Вы любите звезды?

— Я… — Ричард запнулся, наморщив лоб. Он мучительно подбирал слова. — Святой отец, — наконец нашелся он. — А разве звездочеты не посредники врага? Отец Маттео говорил…

— Отец Маттео? — перебил епископ, вопросительно взглянув на юношу.

— Священник в Надоре, — пояснил Ричард. — Он говорил, что смотреть на звезды — все равно что кормить Чужого!

— Он был неправ, Ричард, — вздохнул Оноре, переводя взгляд обратно на небо. — Святой Адриан говорил: Я чту тех, кто среди разноречивых потоков слов остаётся неизменным, кто в обезумевшем море неколебимо следует за своей звездой. По звезде я определяю и его путь.

Весеннее солнце обманчиво припекает, хотя ветер все еще холоден. Юг приближается медленно, как будто и не приближается вовсе. Хороший конь не вспотев за день преодолел бы то расстояние, на которое в этот раз понадобилось три дня. Вот уже второй день герцог Окделл с епископом Агарисским и его свитой, ехали дорогой изгнанников, повторяя путь тех, кто пришел когда-то под знамена отца. Истинные Люди Чести откликнулись на призыв. И проиграли. Эгмонт Окделл был убит Вороном, а тем, кому посчастливилось пережить Рейнкваху, пришлось бежать в Агарис... Они и сами были похожи на изгнанников, вынужденных скрывать свои имена. По настоянию Оноре, путешественники ехали на грубой крестьянской телеге, отчаянно скрипящей при каждом повороте оси. Ричарду казалось, что колеса уже давно должны были отвалиться и избавить путников от этой колымаги. Тогда можно будет купить нормальную карету — у них просто не будет выбора! Однако, телега оказалась удивительно крепкой. Перед мысленным взором юноши с пугающей ясностью разворачивались истории об эсператистских мучениках, которые так часто с любовью и фанатичным восторгом пересказывала матушка. «Оноре, конечно святой», — размышлял Ричард, разминая затекшее тело, — «но ведь должен быть предел у эсператистского смирения! Герцог Окделл едет на телеге! Как крестьянин! Хуже последнего навозника!» — Вот бы посмеялся над ним сейчас Эстебан. Ричард стиснул зубы, мысленно возвращаясь к давешнему спору о телеге.

— Неужели нельзя купить карету? — брезгливо поморщившись спросил он у брата Виктора, когда тот доставил на постоялый двор эту пропахшую сеном развалюху. — Знаю, служители церкви бедны, но я мог бы…

— Святой Оноре не нуждается в деньгах, — сладко пропел в ответ священник, не позволив Дику закончить мысль. — Он живет в бедности из благоговейного почтения к заветам св. Милета Фьянтинского. Перед лицом Эсперадора объявил он неугодной Создателю роскошь, в которой живут князья церкви. Его учение с благоговейной почтительностью принято братьями нашими в Ожидании из ордена Истины, — пояснил брат Виктор, увидев недоумение Ричарда. И, как будто недовольно, добавил. — Однако, преосвященный Оноре счел возможным принять Ожидание в бедности, оставаясь пастырем Милосердия.

— Неужели Создатель требует от своих слуг, чтобы они вели себя как последние бродяги? — выпалил тогда Ричард, вскинув голову так, как делал это его эр, разговаривая с офицерами в Тронко. Те мгновенно понимали кто перед ними и бросались выполнять пожелания Первого маршала. Еще до того, как тот успевал эти пожелания высказать. Герцог Окделл не должен вести себя как последний бродяга! Это против чести! Люди Чести, конечно, одеваются скромно и не выставляют свое богатство напоказ, как это принято среди навозников. Но, как говорил граф Ларак, грань между скромностью и бесчестием очень тонка. Нет, такое можно стерпеть только ради Талигойской Розы, — подумал юноша, вспомнив рассказы мэтра Шабли об одном древнем рыцаре, который для спасения чести своей Дамы, пожертвовал собственной, проехав неузнанным на телеге через всю Великую Талигойю. Однако, как ни странно, жест не произвел впечатления на монаха.

— Епископу Агарисскому более нашего ведомы пути Создателя, герцог Окделл, — ответил брат Виктор, недобро сверкнув глазами. — Впрочем, вы сможете лучше понять его, герцог, чем я, простой монах.

— Вам явно не хватает столь превозносимого эсператистами смирения, — ответил наглому монаху Ричард, копируя высокомерный тон своего эра. Эсператист лишь картинно опустил глаза:

— Герцогу Окделлу, надо полагать, куда легче понять урожденного герцога Урготского, чем мне, сыну писаря...

Сжав кулаки, Дикон хотел было сказать… Но пока, ошеломленный наглостью Виктора, Ричард искал достойный ответ, монашек юркнул в какую-то щель. Чем были эти слова? Насмешкой? Или это и в самом деле так и Оноре — высокородный дворянин? Но тогда… тогда святой Оноре — не святой, а... Предатель! Посвятив себя церкви, дворянин такого ранга ослабляет собственный дом и разрушает наследие предков! Оноре — такой же предатель, как… как и он, Ричард, принесший клятву оруженосца убийце отца и напяливший в Фабианов день вороньи тряпки! Ричард снова и снова вспоминал наставления матушки и проповеди отца Маттео, которые говорили, что Создателю должно служить на своем месте. Оставив титул отца — разве не предал Оноре его дела, его памяти? Ричард мысленно возвращался словам отца Виктора и, бессильно сжимая кулаки, никак не мог понять были ли они злой насмешкой или же горькой правдой. Он попытался расспросить брата Пьетро, однако тот проблеял банальное «у монаха нет прошлого, сын мой». Как будто непонятно, что прошлого может не быть у обычного монаха. Но не у герцога Урготского. Или у его сына! Ричард терзался в догадках, угнетаемый неизвестностью.

Ричард Окделл сидел в тени повозки, рассеянно срывая желтые головки одуванчиков. Рядом с ним суетливо перебирал четки отца Пьетро, то бормоча свои эсператистские молитвы, то восславляя Создателя на талиг. Создатель юному герцогу уже успел приесться, однако он предпочел бы славить Создателя, чем снова возвращаться к ехидному замечанию отца Виктора. Как же теперь должен поступить герцог Окделл? Он не может сопровождать лицемера, предавшего свой долг, это против Чести! Вернуться в Олларию? Он обещал проводить епископа до границы. Нарушить данное обещание — против Чести! И разве Оноре — лицемер? Возвращение в Кабителлу выглядело очень соблазнительно — ведь там осталась Катари, которую, быть может, доведется мельком увидеть во дворце. Или даже при личной встрече! Конечно, королева сильно рискует, но любовь побеждает все, так писал великий Веннен. Но как объяснить внезапный отъезд такому милому и славному Оноре? Как, глядя в глаза, сказать, что считаешь его предателем? А если брат Виктор оклеветал благородного священника? А может быть Оноре младший сын или бастард, не имеющий права наследования? Ведь лавочник мог и не знать таких тонкостей… Да, конечно! Оноре — бастард, он мог реализовать свое высокое призвание только в служении Создателю! Как же он сразу не понял, ведь именно так нередко случалось у Дидериха! Конечно, герцог Окделл ни за что не даст понять епископу Агарисскому, что ему известна эта постыдная тайна!

— По-оберегись! — услышал Ричард прямо над ухом. Уже немного привыкший к тяготам путешествия, юноша, не задумываясь, откатился в сторону. И вовремя: на то место, где только что сидел герцог Окделл, с грохотом рухнула охапка дров. — Во имя Создателя, — сладко улыбаясь добавил отец Виктор. И тем же елейным тоном продолжил. — Милосердный Оноре, да продлит Создатель его дни, отдал наши комнаты бедной вдове. Во имя милосердия Создателя и верных слуг его, мы сегодня ночуем в телеге под открытым небом, герцог.

— На войне я спал и на голой земле, — отрезал Ричард. И припомнил, как Оскар говорил, что солдаты в походе должны спать именно так, как монахи древности. — Во время войны лишения укрепляют боевой дух солдат. А вы, как смиренные слуги Создателя, всегда на войне и должны быть внимательнее. Не так ли, брат? — Монах был ему противен, особенно после того, как открыл глаза на лицемерие «святого» Оноре. Тот ответил, недобро усмехнувшись:

— Подобно Создателю, святой Оноре должен был избрать семь учеников и шестнадцать лет ходить по миру неузнанным! Нас же всего трое, герцог. Простите, я и так внимателен не меньше, чем за двоих!

— Не будь вы монахом, я убил бы вас, — вспыхнув процедил Ричард. Герцог Окделл может стерпеть причуды святого, но не насмешки лавочника.

— Пулей или кинжалом? — С готовностью уточнил брат Виктор. — А может быть голыми руками, как герцог Тересий Окделл при угоднейшем Создателю нашем короле Эрнани убил святого Фелиция Гальтарского, углядев в его проповеди о погрязших в мерзости демонах намек на собственный Дом? Давайте же, герцог Окделл, — насмешливо продолжал монах, — я буду в хорошей компании как здесь, при жизни, так и в Рассветных Садах!

— Вам хватит и пули, — презрительно бросил Ричард, выхватывая из-за пояса пистолет, — незачем пачкать о вас благородный металл! — Создатель, этот лавочник смеет порочить доброе имя герцога Окделла! Пистолет дал осечку. Леворукий! Конечно, порох отсырел, он же не менял заряда со дня выезда из столицы! Придется взять шпагу — герцог Окделл должен смыть позорное пятно с Чести Скал!

— Остановитесь! — повелительный голос Оноре остановил Ричарда на мгновение раньше, чем он почувствовал у себя на плечах твердые руки святого. Всегда такой робкий, Пьетро быстро оттащил своего спутника в сторону. — Во имя Создателя, что здесь происходит? — требовательно спросил епископ Агарисский. Дикон презрительно пожал плечами — он не будет повторять эту оскорбительную ложь! Посмотрим, как будет выкручиваться эта скользкая гадина в серой сутане!

— Я рассказывал герцогу Окделлу о страстях святого Фелиция, — с деланной растерянностью заявил монах, разводя руками. — Вероятно, мученическая кончина святого произвела сильное впечатление на нашего юного спутника… «Он же врет!», — захотелось крикнуть Ричарду. Но, презрительно скривившись, прикусил язык — конечно, Оноре поверит своему верному спутнику, а не оруженосцу лучшего полководца Квентина Дорака!

— Брат Виктор, — нахмурившись проговорил епископ. — Ты — слуга Создателя, и ты посеял сегодня ненависть в сердце одного из детей Его. Вечное пламя Заката стало бы твоим уделом, если бы не остановил Он руку герцога Окделла! Сходи за водой и проведи ночь в молитвах. Я тоже буду молиться Создателю, чтобы он простил твой грех, ибо Его милосердие не знает границ, и что если бы даже грехи их не имели числа, милосердие Создателя все равно больше. Утром я буду ждать твоей исповеди, брат Виктор.

— Вы… не поверили ему, Ваше Преосвященство? — Дикон услышал свой невыразительный голос как бы со стороны. Он не был готов ни к тому, Оноре не поверит брату Виктору, ни к тому, что призовет того покаяться в грехах. Не в силах поднять глаза, юноша смотрел на эти узкие руки с изящными длинными пальцами, единственным украшением которых был пасторский перстень. Преосвященный Оноре молчал, и Ричард решился поднять взгляд и заглянуть в его лицо.

— Святой Адриан в поучениях к правителям говорил: Я не навязываю мира. Принудить к миру — значит создать себе врагов и растить недовольство. Действенно лишь умение обратить в свою веру, а обратить означает и приютить. Протянуть каждому удобную одежду по росту, укрыть всех одним плащом. Медленно растёт древо мира. Словно кедру, нужно ему вобрать и переработать множество песчинок, чтобы создать из них единство, — наконец тихо ответил епископ. — Я много думал о ненависти, герцог Окделл, о том, почему люди так редко бывают добры друг к другу. И однажды я понял, что они ненавидят друг друга, потому что не умеют понять. Брат Виктор — слуга Создателя, Ричард, — продолжал священник не глядя на юношу. — И поэтому он не должен был обвинять вас, но пытаться понять. Это все, что я знаю, сын мой. Плохо, что брат наш в Ожидании взрастил семена твоей ярости, но гораздо более ядовиты посеянные им в твоей душе сомнения. — Оноре замолчал, устремив взгляд в бесконечные дали окрашенного закатом горизонта.

— Ваше Преосвященство! — Ричард давал себе клятву молчать, ведь любопытство есть грех и порок, но обращение вырвалось помимо его воли. Теперь оставалось или спрашивать о том, что терзало и жгло его изнутри, или срочно придумать другой вопрос... Дик покраснел и выпалил. — Брат Виктор говорил, что вы должны были стать герцогом Ургота. Это… правда?

Преосвященный Оноре молчал, глядя в закат. В алых лучах заходящего солнца смиренный монах уже не казался тем живым человеком, чье тепло так любили дети и которого сам Дикон уже успел полюбить. Сейчас, напряженно вглядывающийся в неведомые глубины закатных небес, епископ вдруг стал мучительно похож на те древние статуи, что застыли в коридорах Лаик, забытые всеми, кроме вездесущих унаров. Строгие и величественные, эти фигуры всем своим видом показывали, что время не имеет над ними власти, что даже смерть и забвение не станут для них препятствием на пути к цели. Дик не знал, почему вдруг вспомнил о них, но сравнение показалось удачным и юноша начал подбирать подходящий материал для изваяния будущего святого. Задача оказалась совсем непростой: ни кэналлийский мрамор, ни надорский гранит не были бы подходящей основой для этой скульптуры — один придал бы фигуре епископа слишком много призрачной легкости, другой — утяжелил бы ее до нельзя. И Ричард вспомнил, как мэтр Шабли говорил о непревосходимом величии человека. «Величие святого, глядящего в закат, — мысленно фыркнул Дикон, машинально отряхивая запачкавшийся рукав рубашки. — Что-то там говорил об этом отец Герман… Про глядящих в Закат…». Оноре, видимо почувствовав, что за ним наблюдают, встряхнулся и перевел взгляд на собеседника. На губах монаха медленно расцветала задумчивая улыбка. В это мгновение Дику казалось, что душа возвращается в это тело из далеких странствий, одухотворяя застывшее изваяние. Юноша вздрогнул и растерянно сморгнул, отгоняя непрошенное видение.

— Нет, герцог Окделл, — спокойно ответил епископ на вопрос, который так мучил Ричарда в последние дни. — Не должен был. Я мог бы унаследовать герцогский венец, — с мягкой улыбкой ответил он, — но должен был стать тем, кем стал. — Преосвященный слегка покачал головой, улыбнувшись каким-то своим мыслям, и легко пошел вперед по тропинке. Он явно полагал тему исчерпанной, однако, заметив недоуменный взгляд Ричарда, продолжил:

— Вас смущает мой долг, сын мой, — прямо спросил он, открыто глядя на собеседника. Едва заметная улыбка притаилась в уголках губ, показывая, что этот разговор его нисколько не обижает.

— Да, Ваше Преосвященство, — краснея пробормотал Ричард, семенивший следом за священником. Юноша не смел улыбнуться в ответ, весь этот разговор о происхождении с духовной особой, почти святым, казался настолько нелепым. Как хорошо, что сумерки и алые отблески заката надежно скроют румянец! Тем не менее, он продолжал. — Ведь долг сына и наследника… — молодой человек запнулся, не зная как сказать, как выразить то, что у него на сердце. Вот Оскар бы легко нашел нужные слова…

— Есть разный долг, герцог, — твердо сказал Оноре, заполнив своим негромким голосом неловкую паузу. Он как будто вырос, заполняя собой пространство. Священник непринужденно устроился на потемневшем от вечерней росы бревне и жестом предложил Дику сесть рядом. Епископ помолчал, задумчиво провел пальцами левой руки по пастырскому перстню. Ричард невольно залюбовался этим кольцом. На белом нефритовом поле умелая рука мастера тонкими линиями высекла голубя со свечой, казалось, что эти залитые серебром линии знака милосердия сами проступают на белой поверхности камня. В быстро сгущавшихся сумерках казалось, что под длинными пальцами Оноре трепещет отблеск предвечного Света. — Есть долг сильного перед слабым и долг слабого перед сильным, — наконец продолжил Преосвященный серьезным и даже строгим тоном. Привычная мягкость улыбки на этом тонком лице сменилась торжественностью искренней веры. — Есть долг сюзерена перед вассалом и вассала перед сюзереном. Есть долг человека перед Создателем. В чем ваш долг, герцог Окделл?

— Служить Чести и Великой Талигойе! — не задумываясь выпалил Дикон правильный ответ радуясь, что ему-то его долг известен. Но Преосвященный, как видно, был готов к этому ответу и достаточным его не считал.

— Это ваш долг перед кем? — мягко спросил он, выделив последнее слово и чуть подаваясь вперед. — Перед вашим эром и королем, которым вы присягнули на верность? Перед вашей матушкой и сестрами, над душами и судьбами которых вы поставлены, по воле Создателя? Или перед вассалами вашего Дома?

Ричард хотел было ответить какой-нибудь резкостью, но вдруг вспомнил Надорский замок, где свято блюли порядки святого Алана, вспомнил покрасневшие от холода руки Дейдри и сдавленный кашель сжавшейся в уголке Айрис. Вспомнил всегда суровое лицо и недовольно поджатые губы герцогини Мирабеллы и роскошь столичного особняка Алвы. Окделлы, пожертвовавшие всем ради Великой Талигойи, проиграли и теперь прозябают в нищете. Но эр Август… Он, как говорит матушка, многим пожертвовал ради победы Талигойи. Но его столичный особняк не уступает дому Алвы. А Килеан-ур-Ломбах, играющий в карты на знаменитую куртизанку?..

— Что есть величие Талигойи или мощь Талига перед лицом Создателя? — продолжил тем временем епископ. — Квентин Дорак во имя страны и собственной власти обрек многих на гибель, да пребудут их души в Рассветных Садах. — Оноре поднес руку к губам и сердцу, в ритуальном жесте отрекаясь от Леворукого, и задумчиво продолжал. — Не знаю, преступил ли он в день святой Октавии грань отделяющую малое зло от великого... Не мне судить его, ибо заповедано было святым Адрианом не ставить клейма на ближнем своем на всю жизнь его, ибо наихудший из грешников, искупив содеянное, станет вровень с праведниками. Но смогу ли я, избравший путь Милосердия, понять такой поступок?.. — Сокрушенно вздохнув, епископ погрузился в тягостное молчание.

— Ваше преосвященство, — собравшись с мыслями, Ричард выдавил из себя то единственное, что твердо вынес из бесконечных проповедей отца Маттео. — Но разве такое милосердие не потворствует врагу? Ведь прощая человеку грех вы не даете искупить его на земле, а значит в день Последнего Суда его ждет вечное закатное пламя. Нет-нет, Дорака оно и так ждет, — быстро поправился Дик, — но как же быть с другими грешниками?

Не ставь клейма на ближнем своем на всю жизнь его, ибо наихудший из грешников, искупив содеянное, станет вровень с праведниками, — твердо повторил Оноре. И глядя Дику в глаза, продолжал. — Так было заповедано святым Адрианом, герцог. Так подтвердил и Агний Милосердный. Я сокрушен гибелью невинных, — продолжил он со вздохом, — но лишь Создателю ведомо кто праведен перед ним. Что же до грешников малых… — Монах запнулся в поисках подходящий слов, но через мгновение нашел их. — Я до сих пор не верю в то, что Создатель способен судить строже, чем люди, герцог, — совершенно серьезно продолжил Преосвященный Оноре. И задумчиво проронил, — Возможно, если бы человек жил дольше, он становился бы мудрее, и если бы он не был так предан высоким словам, если бы не боялся потерять власть или показаться смешным… Дорак, укрепляя свою власть, пожертвовал невинными душами. Герцог Алва пошел против него и спас тех, кого можно было спасти. Я, смиренный слуга Создателя, подверг его дом опасности… — епископ взглянул на свои длинные тонкие пальцы, неподвижно лежащие на коленях и, указав на загадочно мерцающие в свете восходящей луны серебряный знак Милосердия, продолжал. — Мы все виновны, герцог, среди нас нет безгрешных. Но я не усомнюсь в том, что Милосердие Создателя не знает границ, и что если бы даже грехи их не имели числа, милосердие Его все равно больше. Так заповедал Иоанн Милосердный.

Ричард растерянно взъерошил себе волосы — от затылка ко лбу. Отец Маттео в таких случаях страшно злился. Дикон знал, что этот жест напоминает клирику герцога Эгмонта, с которым они, как шептались на кухне слуги, совсем не ладили. И юный герцог Окделл продолжал портить свою и без того небрежную прическу — поначалу назло, а позже жест вошел в привычку. Дику казалось, что в такие мгновения, отец все еще стоит рядом с осиротевшим сыном, оставшимся один на один против козней навозников и Ворона. Отец… В сердце Ричарда вскипели застарелые горечь и обида. Резко подавшись вперед, он с негодованием возразил духовному лицу. Епископу. Этому почти святому.

— Герцог Алва сотворил великое зло, а вы в своем милосердии оправдываете его! — Увидев протестующий жест Оноре, Дикон вскочил на ноги и быстро продолжал. — Вы не знаете всего, святой отец. — И вдруг он, к своему удивлению, начал сбивчиво рассказывать о смерти отца, о страданиях королевы, о бессмысленном убийстве Оскара, о затопленных бирисских деревнях — обо всем, от чего хотел защитить святого епископа, обо всей той грязи, которая отравляла душу и лишала покоя. Шквал стих так же внезапно, как и налетел. Обессилено упав на сырое бревно, Ричард молча смотрел на только что бешено жестикулировавшие руки. Теперь святой подумает, что герцог Окделл не умеет владеть собой, и не способен справиться со своими чувствами! Оноре молчал.

— Герцог Алва прекратил бойню в столице, — наконец тихо отозвался он. — И спас тех, кого не должен был спасать, герцог... — эсператистский епископ глубоко вздохнул и, развернувшись к Дику, положил руку на плечо юноши. — Вероятно, он имеет — милосердие врача, который должен вовремя отсечь зараженную руку ради спасения жизни, и способен хорошо править своим народом... Герцог Алва — не добрый человек, — спокойно констатировал Преосвященный Оноре, — но и не дурной... — запнувшись, епископ, посмотрел на затянутую тенями дорогу. — Человек, одержимый дурными страстями, недавно поступал бы иначе, — закончил Оноре. И, промолчав несколько мгновений, он тихо спросил:

— Вы... давно в его доме?

— Он взял меня оруженосцем в Фабианов день... — машинально ответил Ричард, по-прежнему не глядя на собеседника. И, обращаясь скорее к самому себе, медленно, как будто впервые, проговорил. — Каждый унар мечтал быть оруженосцем Первого маршала Талига. Он выбрал меня... Пошел против Дорака… Он не должен был делать этого. Никто не хотел брать сына мятежника... Эр Август говорит, что он поступил так из мести к моему отцу, в насмешку над людьми Чести или просто потому что был пьян...

— Но вы не заложник, — серьезно и внимательно продолжил Оноре, кивнув то ли Ричарду, то ли собственным мыслям, — для заложника вам предоставлено слишком много свободы... Быть может, он дал слово вашему отцу перед дуэлью — позаботиться о вас в случае своей победы? — епископ Ордена Милосердия совершенно не шутил, скорее, размышлял вслух, — Такие случаи бывали.

— Этого не может быть, — возмущенно воскликнул Ричард. И осекся. Все, что он знал о восстании и смерти отца, он знал со слов матери и графа Ларака, который привычно подтверждал каждое слово своей герцогини. А что если отец... Дикон вспомнил, как замялся граф Ларак, привезя в Надор страшную весть, как смущенно отвечал на вопросы герцогини. Выходит он... знал? Ричард обязательно спросит своего эра о том, как умер отец. А потом прямо спросит почему Ворон выбрал его в Фабианов день. Герцог Окделл имеет право знать об этом. Заложник? Эр Август говорил, что герцог Окделл нужен Дораку как заложник, но Ворон не ограничивал свободы своего оруженосца! Наоборот, дал денег, и… Сону! А матушка... Дик вздрогнул внезапно осознав, что Мирабелле Окделлской неведомо милосердие. Он задыхался. Юноше вдруг показалось, что все, что хотя ловкий монах и перевернул с ног на голову все, что он знал о мире, этот перевернутый мир казался правильным. Но как же так…

— Вы много говорили о милосердии, святой отец, — отчаянно цепляясь за ускользающие основы мира выдохнул Дикон, — но как же честь?! В какой цене милосердие бесчестного человека? — уже тверже спросил Ричард, как будто обретая почву под ногами.

— Что значит честь Талига перед бойней Октавианской ночи? — Резко бросил в ответ Оноре, вставая со своего места. Пастырский перстень блеснул в свете луны глазом Создателя. Ричард смутился. Глядя на епископа, чья скрытая складками сутаны фигуры казалась высеченной из какого-то неведомого камня, юноша вспомнил, как недавно сравнивал этого человека со старыми статуями из Лаик. Да, было в нем какое-то древнее величие, какое-то высшее благородство. — Что значит честь Талига перед гибелью сотен ни в чем не повинных слуг Создателя?! — Резко повторил епископ, — отвечайте, герцог!

И Ричард показал себя никудышным оруженосцем Первого маршала — он отступил. Оставил поле словесной битвы под натиском превосходящего противника. И все же… Все это было очень странно и необычно. Об этом стоило подумать. И герцог Окделл отправился спать.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.