Тёмно-непроглядное

Загрузить в формате: .fb2
Автор: beatlomanka
Бета: нет
Гамма: нет
Категория: Слэш
Пейринг: Рокэ Алва/Альберто Салина
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP
Размер: Мини
Статус: Закончен
Дисклеймер:

Все герои произведения совершеннолетние.

все права на мир и персонажей принадлежат В.В. Камше.
Аннотация: нет
Комментарий: все герои совершеннолетние.
Предупреждения: нет

Недовольный. Горячий, юный и такой недовольный. Кажется, тронешь — обожжешься, опалишься, вспыхнешь-рассыплешься снопом слепящих искр.

Рокэ смотрит на мальчишку из-под ресниц, лениво, насмешливо немного. Ну, давай, мальчик. Давай, расскажи, что не так, что не по тебе. Расскажи, а я буду смотреть, как горят у тебя глаза и как алым наливаются щеки, как резко поднимается грудь в распущенном вороте алой — ну, конечно же, алой, марикьярской — рубашки. Давай, мальчик, неужели же тебя нужно подталкивать?

— Вы не должны были брать к себе Окделла, соберано, — цедит он сквозь зубы, и Ворон улыбается мальчишке довольно, как сытый кот. У него тени от ресниц подрагивают на щеках, он весь такой южный, тонкий, Рокэ пытается вспомнить, когда видел племянника в последний раз, но память подводит, в памяти его мать в легком белом платье, Диего, высокие волны, райос на мачтах — и ни следа этого юного соблазнителя.

— Правда? — Алва чуть тянет это «а», низкое, кэналлийское «а», и приподнимает бровь, сцепляя руки в замок — ладони немного покалывает, ладоням нужно это жаркое тело, и крупные кудри волос, и алые губы. — Даже если ты сам сломал ему жизнь?

Мальчишка хмурится в ответ и губы кусает безотчетно, Ворон одним слитным движением умудряется встать с кресла и схватить марикьяре за горло. Со стороны это похоже на гнев, наверное, но Алва совсем не зол, ему весело, весело, как давно уже не было. Мальчик чуть дрожит, и кожа под пальцами тонкая, горячая, и пульс частый, заполошный, и удовольствие манит Рокэ, игриво зовет его из изгиба алых губ и из спутанных темных кудрей. От Берто пахнет солью, горячим песком и мокрым деревом, Рокэ втягивает в себя его запах, вязнет в нем, тонет в нем, у мальчишки глаза чуть злые, темно-непроглядные и сумасшедшие, конечно, все марикьяре сумасшедшие немного, Рокэ знает, Рокэ и сам наполовину...

Дай Создатель, мой мальчик, чтоб тебе никогда не приходилось ловить мятежников в собственной стране, дай Создатель, чтоб ты и оставался таким, какой есть. Придушить бы его сейчас немного, чтобы в глазах его темно-непроглядных хоть на мгновенье мелькнул страх, а лучше — уложить тут же на стол и не отпускать всю ночь, слушать рваное дыхание, ловить всхлипы и стоны. Как же ты не вовремя, мальчик, если бы только знал. Рокэ пьян, безнадежно и смертельно пьян Кровью и кровью, и жизнью, и ночами этими марикьярскими, раскаленными, и отсветом огня на смуглых щеках.

— Ну что же ты молчишь?

Пульс бьется совсем уже рвано, когда Берто запрокидывает, откидывает голову назад — жар гладкой кожи горит, течет под пальцами, сливается с ритмом собственного сердца. Алва касается кончиком языка его подбородка, спускается ниже — ни капли сладкого, только горькая соль южных морей, таких же темно-непроглядных, как и глаза его сумасшедшие. Рокэ сомкнутыми губами ведет по ключице, по плечу и отпускает его шею, почти сразу касаясь ее зубами — наверняка, утром будут синяки, но кого это интересует...

Забраться ладонями под рубашку так просто, Алва проводит по гладкой — без шрамов — спине ласково, едва ощутимо и резко притягивает юношу к себе. Темные, морем пропахшие пряди щекочут ему шею, Рокэ зализывает очередной укус и тянется к его волосам, пропускает пряди сквозь пальцы. Так, наверное, ласкал его ветер где-нибудь на носу «Франциска» или на хексбергском берегу, и волны шелестели и благодарно жались к его рукам. Алва чувствует какую-то глупую смешную ревность, фыркает прямо в ямочку между ключиц и как-то нелогично, по-детски почти хочет показать, что он лучше, хотя и сам не знает, лучше чего — моря? ветра? всего мира?

Рука сползает на шею, чуть царапает кожу там, где прохладный шелк волос переходит в горячий шелк кожи — и тогда Берто наконец стонет.

Этот стон будто ломает что-то, освобождает, рвет цепи и канаты, и Алва скидывает с себя их обрывки, жадно и грубо стягивая с него рубашку, толкая на широкую кровать. У мальчишки закрыты глаза, но Рокэ чувствует, как колотится его сердце, как рвется воздух из разом сжавшихся легких. Он раздевает его почти нежно, почти любя, медленно обнажая бедра, колени, ступни. Огонь свечей уже затухает, и последние язычки огня окрашивают комнату бордовыми пятнами, Рокэ прикусывает кожу на бедре, ласкающе массирует поясницу, всей кожей впитывая ответную дрожь, и едва слышные стоны, и сбитое дыхание. Мальчик возбужден, и пусть это ничего, в общем-то, не значит, но сегодня Рокэ хочется верить, что это только для него, только под его руками и губами Берто так дрожит, и притягивает к себе, и царапает плечи даже сквозь ткань.

Алва хмыкает чуть слышно и переворачивает его на живот, замирает на мгновенье — полюбоваться шеей, правильным изгибом спины, маленькой родинкой у поясницы. Не поцеловать его под лопатками грешно, и кои-то веки Ворону хочется быть праведником, он дразнит мальчика легкими укусами и жарким дыханием, и тот дрожит, выгибается и стонет нетерпеливо — конечно же, нетерпеливо, горячий, как и все марикьяре, только лучше, много лучше всех прочих. В висках уже стучит кровь, и от собственного желания горит позвоночник, но Рокэ лишь спускается ниже, целует гладкую кожу ягодиц, разводит, скользя языком между ними. Берто заходится стоном, низким, развратным стоном, который прошивает насквозь грудную клетку, и Алве кажется, что он сейчас все-таки взорвется, распадется на сверкающие звездные обломки. Язык кружит по влажной коже, то едва касаясь, то настойчиво скользя внутрь, воздух вокруг густеет, вязнет, тянется между ними плотными прозрачными нитями, Рокэ целует родинку и снова переворачивает мальчишку — ему нужны глаза, эти глаза его темно-непроглядные, голодные, безумные.

Собственный ремень поддается отчего-то не сразу, и пока пальцы воюют с пряжкой, Алва смотрит на мальчишку — темный силуэт на белоснежных простынях, алые скулы, и губы искусанные, и напряженные мышцы живота, широко разведенные колени — торжество порока во всей своей красе. Войти в него сразу трудно, Рокэ двигается медленно, очень медленно, нависая над марикьяре, стирая капли пота с его лба. И тесно, и жарко, и обжигающе хорошо, в ушах звенит почти оглушающе, в тугую спираль скручиваются и время и пространство, Берто стонет беспомощно и почти жалобно, сжимается, и Рокэ чувствует, как растекается жар по всему телу. Соскальзывая в молочно-белое марево, он успевает только чуть сжать ладонь вокруг чужого горячего члена и утонуть в еще одном хриплом вскрике.

В комнате жарко, несмотря на середину ночи и распахнутые окна, напоенный фруктами и цветами марикьярский ветер игриво гладит разгоряченную кожу, когда Ворон все же заставляет себя отнять ладони от расслабленного любовника.

— У вас будут от него неприятности, соберано. Много неприятностей, — уже почти сквозь сон тихо говорит Берто и закрывает глаза свои темно-непроглядные, обнимая подушку.

© 2011 «Архивы Гальтары». Все права защищены.